– Я ничего не знаю, Дэвид. Не представляю себе, что она могла бы сделать. Для нее существовало гораздо худшее, чем сотрудничество с ФБР.

– Что будут опубликованы те фото… или будет обнародовано мое существование?

Она утвердительно кивнула.

– Сегодня такими снимками никого не шокировать, но тогда… Никакой актрисе нельзя было оказаться фигуранткой такого скандала, особенно Элизабет, карьера которой едва начинала складываться.

Мысль о том, какой стыд могла испытывать моя мать, была для меня особенно тягостной. Однако какой бы эгоисткой она ни казалась, знание, что я не был единственной причиной ее неприятностей, немного смягчало и так жившее во мне чувство вины.

– А на следующий день вы об этом не говорили?

– Нет. Гримировать ее понадобилось не так долго, а Элизабет устала. Настал уикенд, и я много раз звонила ей, чтобы узнать, как у нее дела, и побольше узнать о свидании, но никто не ответил. Я не на шутку забеспокоилась. Если бы я была в Лос-Анджелесе, я бы, безусловно, пошла к ней.

– Где вы были?

– В Палмдейле, на свадьбе одной из двоюродных сестер. Там я и провела уикенд. Вечером в воскресенье я снова попыталась позвонить ей… разумеется, безуспешно. Бог знает, где и с кем была тогда Элизабет…

В это мгновение я вспомнил о бабушкиных словах: «Я уверена, что Лиззи умерла в тот самый день, когда исчезла». Теперь я был в этом уверен так же, как и она.

– Следующие недели были ужасны, – снова заговорила Лора. – Я жила в страхе. У меня не было никого, кому я могла бы довериться, и, не переставая, снова и снова прокручивала в голове разговор, который у нас был на пляже… Съемки были прерваны больше чем на неделю. Оставаться одной у себя в ожидании было настоящим кошмаром. Когда мы все вернулись на студию, никто больше не осмеливался говорить об Элизабет. Как будто стоило лишь произнести ее имя, и этим можно навлечь несчастье. Это глупо, но в мире кино все очень суеверны… Однажды, месяц или два после ее исчезновения, я позвонила твоей бабушке в Санта-Барбару.

– Она мне об этом сказала.

– Когда я набрала ее номер, я толком не знала, что у меня в голове. Я хотела сказать ей о том вечере в Малибу, о том, что мне доверительно сообщила Элизабет, но, едва услышав ее голос, я передумала. У меня не было права досаждать ей этими историями. Твоя бабушка и так достаточно страдала.

– Думаете, моя мать рассказала ей про этого агента?

– Я почти уверена, что твоей бабушке ничего неизвестно. Насколько я знала, Элизабет поддерживала с ней отношения скорее на расстоянии.

– Потому что она не одобряла ее карьеру?

– Думаю, в первую очередь потому, что Элизабет не любила говорить ей о своих проблемах. У нее была склонность все приукрашивать, чтобы не разочаровывать ее и заставить поверить, что ее карьера идет в точности так, как она и предполагала.

Мы немного посидели молча. Потеряв к нам интерес, черепаха снова погрузилась в воду прудика.

– Мне нужно немного походить, – сказала Лора, вставая с места. – От этого мне станет лучше. Хочешь еще немного составить мне компанию?

– Охотно.

Пока мы продолжали нашу прогулку по ботаническому саду, я размышлял. Хэтэуэй предупредил меня, что наши предположения слишком основываются на догадках и что мы сильно пренебрегаем доводами. Больше чем когда-либо я нуждался в определенности.

– Я хочу кое-что попросить у вас, Лора. Не могли бы вы оказать мне услугу?

– Я сделаю все, что ты захочешь…

– Не согласитесь ли вы, когда будет удобно, записать ваше свидетельство? Думаю, того, что вы мне сказали, и того, что я сам раскопал, может оказаться достаточно, чтобы снова открыть дело.

Она резко остановилась.

– Снова открыть дело… после стольких лет? Как же это возможно?

– Расследование не было закрыто официально. Судя по тому, что я понял, даже если те, кто должен ответить за исчезновение моей матери, сегодня мертвы, для закрытия дела должно быть вынесено заключение, что дело прекращено в силу других обстоятельств. А пока что все остается возможным. Это не будет легкой задачей, но у меня нет ни малейшего желания терять всю надежду именно теперь.

– Когда ты меня об этом попросишь, я запишу все, что я тебе сказала. Это меньшее, что я могла бы для тебя сделать.

Она снова медленно двинулась вперед и улыбнулась маленькой девочке с куклой в руке, которая шла рядом с нами.

– Хотелось бы тебе когда-нибудь завести детей?

Вопрос меня удивил. Чтобы ответить на него, мне понадобилось некоторое время.

– Как раз об этом я никогда всерьез не думал. Честно говоря, у меня еще нет ощущения, что я к этому готов…

– Такое говорит большинство мужчин.

– Вот как?

– Думаю, они боятся потерять свою драгоценную свободу… Я никогда не могла иметь детей.

Ее лицо омрачилось.

– Для вас это повод сожалеть?

– Был – и сейчас, конечно, является им, даже несмотря на то, что время смягчает такого рода вещи. Мы со Стивеном смирились. Но когда я вижу маленькую девочку, как вот эта, я не могу не думать о том, какие у меня сегодня могли быть внуки. Мои немногие оставшиеся родственники живут далеко отсюда.

– Вы чувствуете себя одинокой?

– Это не чувство одиночества. Трудно объяснить… У меня есть друзья… но друзья никогда не заменят семью. Ты должен это знать лучше, чем кто-либо другой.

Невольно мне вспомнилась бабушка. Я был единственным родственником, который остался у Нины; по крайней мере, я смотрел на это под таким углом, не задумываясь, что в тот день, когда она уйдет, это у меня больше не будет родственников. И что никто и ничего не сможет мне ее заменить.

* * *

Я вернулся к себе совершенно выбитый из колеи, только и думая, что о декабрьской ночи 1958-го на пляже Малибу. Мое нынешнее состояние немного походило на то, в каком я пребывал, работая над сценарием: в моем распоряжении были куски истории, разрозненные сцены, но я пока был не в состоянии соединить их между собой в единую логичную систему.

Не теряя времени, я устроился за компьютером, чтобы провести кое-какие поиски в интернете. Неудивительно: запрос «Джон Сеймур, ФБР» ничего не дал. К тому же было вполне вероятно, что тот назвался не настоящим именем. Я наивно добавил в строчке поисковика к этому имени имя моей матери, как если бы компьютер мог одним кликом мышки расследовать это дело вместо меня. Затем я попытал удачи с «Пол Варден» – именем писателя, с которым Элизабет прожила с 1956 до 1957 года. О нем смутно упоминалось в нескольких страницах, что позволило мне очень кратко отследить его биографию. Родившись в 1929 году, Варден в начале 50-х работал на телевидении – в том числе он участвовал в первом сезоне сериала «Альфред Хичкок представляет», а затем сотрудничал в нескольких сценариях для «Парамаунт». Параллельно с деятельностью сценариста он издавал в «Баллантайн букс» сборники рассказов о будущем, которые завоевали некоторую часть читательской аудитории. На сайте он был представлен как «один из самых многообещающих писателей 50-х, работающих в жанре научной фантастики». Кстати, я не нашел ни малейшего намека ни на то, что он был близок к коммунистическим кругам, ни на то, что он был каким-то образом связан с ФБР. Его книги не переиздавались и нигде не остались в наличии. Варден умер в середине 60-х, причем я не смог найти ни подробностей, ни обстоятельств смерти. Это было почти все.

Расстроенный, я не мог не чувствовать обиду на этого человека. Из эгоизма он вовлек Элизабет в свои политические столкновения и послужил источником ее неприятностей. Мне вообще не приходило в голову, что она могла находиться под наблюдением федералов. Я не только не знал свою мать, но и представлял собой для нее обузу.

Теперь единственным важным вопросом было: причастно ли ФБР к ее исчезновению? То, что этот человек был одним из последних, кто ее видел, не могло быть простым совпадением. Что он сказал в тот знаменательный вечер пятницы в «Голубой звезде»? Моя мать сопротивлялась шантажу Сеймура? Она бросила ему вызов? Если так, что произошло потом? Можно ли предположить, что ФБР опасалось того, что она может обнародовать? Чтобы даже во времена «холодной войны» агенты получили приказ избавиться от актрисы с такой растущей известностью потому, что она слишком много знала, – откровенно говоря, в такое трудно поверить.

Вопреки очевидному, это не полностью обрушивало версии, которые разработали мы с Хэтэуэем. Теперь у меня была уверенность, что департамент полиции Лос-Анджелеса и офис окружного прокурора в сговоре и они были прекрасно осведомлены о существовании Джона Сеймура. Если начальник полиции и окружной прокурор знали все подробности истории, легко можно себе представить, что Джереми Коупленд и Тревор Фадден не могли не подчиниться приказам, не имея самого полного представления о деле. Какой бы ни была роль ФБР, не вызывало сомнений, что шантаж, который оказывали на мою мать, находится вне интересов нашего расследования. Если верить Лоре, многие в Голливуде сочли, что в их интересах будет оказать помощь ФБР в охоте на коммунистов. Если бы такая система слежки раскрылась, вполне вероятно, что общественное мнение повернулось бы против самых сильных проявлений маккартизма.

Я попытался представить себе правдоподобный сценарий. Элизабет торопливо уходит из ресторана, перед этим отшив Сеймура. Однако на следующее утро она возвращается в окрестности «Голубой звезды». Сеймур захотел встретиться с ней, чтобы попытаться убедить ее сменить мнение? Но почему она согласилась, если накануне все ему ясно дала понять? И где они встретились, так как мы знаем, что в ресторане их больше не было? Если отставить в сторону эти вопросы, можно представить себе, что Сеймур пытался вразумить ее в последний раз, показав ей, что она в противном случае потеряет. Моя мать упорствовала. Федеральный агент, который и не должен проявлять особой нежности, физически угрожал ей, чтобы напугать. Спор плохо закончился, моя мать была убита случайно. От тела незаметно избавились, позаботившись, чтобы следствие направилось по ложным следам, самым главным из которых был Эдди Ковен…

Если бы Хэтэуэй сейчас был передо мной, он, безусловно, нашел бы мою версию достойной скверного бульварного романа, но в данный момент ничего лучше мне в голову не приходило. Напротив, одно не вызывало сомнений: даже если бы я теперь знал, что на момент исчезновения моя мать состояла в связи не с мужчиной из «Голубой звезды» – черновик письма, который я нашел, как и подозрения Нины, послужили бы этому доказательством. К несчастью, в разговорах с Лорой она ни разу не затронула эту тему.

После малопродуктивных поисков в интернете я много раз свежим взглядом перечитал письмо. Теперь некоторые обороты речи обретали смысл. Отрывок об ошибках, которые преследуют ее всю жизнь, безусловно, был намеком на фотографии, которые были сделаны с нее в студии на Норд-Сюард, если только не на связь с Полом Варденом. Если она каждое утро приходила на студию «полная страха», то не столько из-за напряженности съемок, сколько из-за угрозы, которую представлял для нее агент ФБР. «Меня никогда не оставят в покое», как она написала. Если письмо было составлено за несколько дней до того, как она получила букет гвоздик, она, несмотря ни на что, прекрасно представляла себе, что федералы скоро снова за нее возьмутся и сломят ее сопротивление.

Потратив некоторое время на размышления, я решил позвонить Эбби, пребывая в убеждении, что, если я предъявлю ей свои недавние открытия, она поймет, что мое следствие – никакая не причуда. Ну, разумеется, она не ответила на вызов. Я отправил ей эсэмэску только со второй попытки и совсем потерялся в путаных объяснениях. Только отправив ее, я понял, что даже не извинился за свое поведение и говорил обо всем, за исключением наших отношений и неясности нашего общего будущего. Рассердившись на себя, я решил не расстраиваться заранее и неподвижно уставился на телефон в глупом ожидании, что она мне позвонит. Чего так и не произошло.

Сам не знаю почему, но мне не хотелось общаться с Хэтэуэем. Откровенный рассказ Лоры слишком меня потряс, и теперь у меня было ощущение, что я должен продолжить расследование в одиночку, чтобы попытаться понять, как моя мать могла попасть в такой переплет.

В ящике письменного стола, где я еще не закончил наводить порядок, я поискал телефонный справочник, чтобы позвонить единственному человеку, который способен мне помочь.

4

Джулиан Лидекер два года был моим преподавателем по истории в Калифорнийском университете. Уже тогда его известность выходила за пределы университетского городка. Он издал справочники по миру рабочих и движению гражданского неповиновения и принадлежал к историкам, от которых в восторге средства массовой информации: немного суровый и, судя по внешности, старой закалки – то, что доктор прописал, когда требуется авторитетность и обоснованность, – но способный подстроиться под неожиданности прямого эфира и за две минуты объяснить действие причин и следствий, все представив в лучшем свете и добавив нотку юмора или забавную историю. Он чудесно выступал на Си-эн-эн и «Фокс ньюз». Заслуженный преподаватель, сегодня он почти что находился на пенсии и участвовал только в нескольких семинарах и курировал соискателей на докторскую степень. Лидекер был человеком большого ума и замечательной эрудиции. И особенно прекрасным он был оратором: когда я был его студентом, он часами мог говорить, не пользуясь никакими записями, просто открыв перед собой учебник, который намеревался комментировать. Хорошо поставленным голосом, который нельзя было назвать монотонным, он развивал подробные пассажи, которые пленяли весь амфитеатр, – выдержанный, уверенный в себе, разговаривающий так, как другие бы излагали письменно.

Лидекер знал историю моей матери. В те времена, когда я чуть не вылетел из университетского городка, он принял мою сторону и даже отослал ректору и декану письма в мою поддержку, утверждая – не без некоторого преувеличения, – что я его самый блестящий студент. Я навсегда остался ему признателен за поступок, от которого другие преподаватели, не желая для себя лишних хлопот, предпочли воздержаться. Мы оставались на связи. После выхода «Дома молчания» и моего потрясающего денежного успеха мы часто виделись. Тогда у меня было впечатление, что я могу поговорить с ним на равных, полный уверенности и гордости, которые придает головокружение от успехов. Затем неудачный период затянулся, и мои телефонные разговоры и встречи с Лидекером начали вызывать у меня чувство дискомфорта: у меня было ощущение, что я его разочаровываю и не оправдываю его надежд, возложенных на меня.

Когда я ему позвонил, он ни капли не удивился. Это произошло, только когда я ему рассказал, что мне удалось откопать по поводу своей матери. Мне совсем не хотелось ему лгать и придумывать мифический сценарий, чтобы обосновать свой внезапный интерес к пятидесятым. Я рассказал ему все – от встречи с Хэтэуэем до рассказа Лоры Гамильтон. Чем дольше я говорил, тем яснее слышал в своем голосе все возрастающее волнение.

К Лидекеру я приехал на следующее утро к 10 часам. Его очаровательный нескладный дом, должно быть, числился среди самых старых в Шерман-Оукс. Впрочем, мой бывший преподаватель жил в не самой веселой части района, но уже тридцать лет оставался ему верен и не собирался перебираться в высококлассное жилище в Парк-Ла-Бреа потому только, что пробил час выходить на пенсию.

Как всегда, он был безукоризненно одет, со своим обычным галстуком-бабочкой, который придавал ему старомодный вид.

– Для меня удовольствие снова видеть вас, Дэвид, – сказал он, тепло пожимая мне руку. – Сколько же времени вы ко мне не заглядывали?

В этом вопросе присутствовала и нотка упрека.

– Несомненно, слишком давно.

– Проходите, вижу, нам нужно очень много о чем поговорить.

Мы устроились в его кабинете – большой, полной очарования комнате, где стены сплошь были уставлены драгоценными книгами. Лидекер был искушенным библиофилом и насчитывал в своей коллекции несколько диковин, среди которых только одно собрание подлинных писем генерала Лафайета времен войны за независимость должно стоить почти столько же, сколько весь дом. Лидекер начал возиться у древней латунной кофемашины, которая, сколько я помню, никогда не покидала своего места при входе. По комнате начал распространяться восхитительный аромат.

– Со вчерашнего вечера я много размышлял. Не буду скрывать: ваш звонок очень заинтриговал меня и весь вечер я провел, закопавшись в свои архивы. История – прекрасная наука, но ее часто упрекают, что она не наука о прошлом. То, что вы мне рассказали, служит подтверждением того, что прошлое никогда не умирает.

– Мое, во всяком случае, точно, несмотря на то, что я долго думал иначе…

Он кашлянул, по-видимому, немного смущенный.

– У нас почти не было случая об этом поговорить, но мне очень жаль, что все это случилось с вашей матерью. Ни один ребенок не должен такого переживать.

– Спасибо, Джулиан. Я знаю, что вы тогда для меня сделали.

Он поднял брови.

– О чем вы говорите?

– Вы же понимаете. Ваше письмо поддержки… Когда меня из-за той глупой истории хотели выкинуть из университета как непорядочного субъекта. Скромность делает вам честь, но декан ввел меня в курс дела.

Лидекер был не из тех людей, кто выставляет напоказ оказанные услуги. Он лишь отмахнулся.

– О, это сущие пустяки. Я не ошибся относительно вас, чему служит подтверждением ваша карьера.

– Моя карьера! – повторил я с разочарованным смешком. – Она не такая блестящая, как вы думаете. Вот уже несколько лет я не пишу ничего стоящего. Я почиваю на лаврах.

– Нас всех подстерегает это искушение.

– Помните, что вы мне сказали, когда выдали мои выпускные сочинения?

Он с улыбкой кивнул.

– «Будьте честолюбивы!» То, что я говорю всем студентам, в которых верю.

– У меня больше нет честолюбия, Джулиан. Я чувствую внутри большую пустоту и по-настоящему осознал это только в последние дни, по мере того как продвигается мое расследование случившегося с матерью. Не знаю, как я прожил все эти годы, не проявив к ней интереса. Эту пустоту я смогу заполнить, только узнав, что произошло. Без этого я не способен двигаться вперед… И в то же время я умираю от страха при мысли, что могу узнать правду.

Лидекер подал мне чашку кофе и сел за свой стол из красного дерева, покрытый в беспорядке валяющимися книгами и бумагами.

– Знаете эту фразу Ницше: «Иногда люди не хотят слышать правду, ибо тогда разрушатся иллюзии». Вы создали себе идеальный образ своей матери. То, что вы можете открыть, сделает из нее женщину, обычное человеческое создание…

– Но я и не собирался делать из нее икону! Я всего лишь хочу найти свою мать!

Я никогда не думал, что когда-нибудь произнесу такое вслух.

– Что вы точно хотите узнать, Дэвид?

– Если бы я это знал… Мне необходима любая помощь, которую вы сможете мне оказать. Мне необходимо понять, в какой мере моя мать могла быть объектом слежки и шантажа ФБР. Теперь я убежден: именно здесь находится ключ от головоломки.

Лидекер отпил глоток дымящегося кофе.

– Вчера вечером я перечитал отрывок из мемуаров Лестера Коула – сценариста, который был жертвой преследований. Он написал, что после войны «Голливуд был островком твердой земли посреди водоворотов, в которые был ввергнут весь остальной мир». Эта фраза хорошо освещает тогдашний образ мыслей, несмотря на то, что события довольно скоро доказали ее абсурдность. Я не открою вам ничего нового, сказав, что в конце сороковых антикоммунизм стал альфой и омегой американской политики. Выслеживания коммунистов не избежала, судя по всему, и киноиндустрия, которая рассматривалась как самый большой очаг подрывной деятельности в стране. Семьдесят пять миллионов американцев каждую неделю шли в кино, и большинство из них верили в то, что видели на экранах. Полагаю, вы знаете о комиссии по расследованию антиамериканской деятельности?

– В свое время мне повезло: у меня был великолепный преподаватель истории…

– Не будьте таким угодливым, Дэвид, вам это не к лицу.

Так хорошо знакомым мне менторским голосом Лидекер объяснил мне, что после победы на выборах в 1946 году республиканцы прибыли в Лос-Анджелес и устроили турне по студиям, настоятельно убеждая режиссеров самим избавиться от сотрудников, замеченных в коммунистических взглядах, пока Конгресс не предписал им это в приказном порядке. Не прошло и шести месяцев, как в Вашингтоне началась серия общественных слушаний, проводимых представителями демократов и республиканцев, самого молодого из которых звали Ричард Никсон. Среди свидетелей – сценаристов, режиссеров – были те, кого назвали «недружелюбными»: они держались вместе, сохраняли солидарность, говорили в один голос. Они решили сослаться перед комиссией на Первую поправку к Конституции. Знаменитая «голливудская десятка» отказалась свидетельствовать и признаваться в принадлежности к коммунистической партии, и тогда им было предъявлено обвинение в неуважении. В результате слушаний увольнения возросли: даже Далтон Трамбо, самый высокооплачиваемый сценарист Голливуда, был уволен из MGM. Увольнения происходили везде одновременно, и это не было невинным совпадением: крупные студии лишь исполняли решение, принятое их руководителями, что означало: мэтры Голливуда присоединились к «охоте на ведьм».

Случаи защиты обвиняемых становились все реже. Богарт и Бэколл, которые им какое-то время помогали, развернулись на сто восемьдесят градусов и публично осудили коммунизм, «как все добропорядочные американцы». Остальные последовали за ними. «Десятке» присудили штрафы и тюремное заключение. Выйдя из тюрьмы, некоторые уехали из Америки в Мексику или Европу. Занесенные в черный список, подвергнутые остракизму, они были вынуждены, чтобы дальше работать, спрятаться за псевдонимами или именами подставных лиц.

Я снова подумал об услышанном от Лоры разговоре на пляже – как федеральный агент сообщил моей матери, что настоящий сценарист «Покинутой» с 1958 года живет в Мехико, естественно, отправившись туда не добровольно. Я плохо представлял себе, как Харрис не мог знать, кто на самом деле является сценаристом его собственного фильма. А это означало, что ФБР, возможно, и его тоже держало в поле зрения.

– И какую роль сыграл Маккарти во всем этом? Ведь это его имя осталось связано с антикоммунистической борьбой.

Лидекер оперся о письменный стол и принялся крутить в руке изящную перьевую ручку.

– Маккарти был всего лишь никому не известным сенатором из Висконсина. В пятидесятом он стал одержим крестовым походом против коммунистов, потрясая поддельным списком двухсот подозреваемых, работавших в Государственном департаменте. Именно таким образом он стал любимчиком средств массовой информации. Во всех отраслях с высокой степенью риска «красной угрозы» размножились черные списки, были разосланы сотни повесток в суд, повергнув страну в настоящую паранойю. Быстро возобновились слушания: в Голливуде большинство свидетелей согласились назвать имена, чтобы не потерять должности. Некоторые платили за это весь остаток карьеры, неся на себе клеймо предателя.

– Как Элиа Казан?[85]

Я вспомнил, как в прошлом году режиссер узнал, что ему отказано в почетной премии Американского института киноискусства и Ассоциации критиков Лос-Анджелеса, так как не простили ему свидетельства перед Комиссией.

– Казан стал тем же примером доносчика. Но, странное дело, он назвал Комиссии лишь восемь имен, что делает из него одного из наименее говорливых свидетелей. Ошибка Казана состояла в том, что в отличие от остальных он никогда не высказал сожалений по этому поводу… Короче говоря, напав на коммунистов, засевших в недрах Государственного департамента и Голливуда, Маккарти захотел разоблачить проникновение коммунистов в армию. Многие в их собственных рядах, включая ФБР, находили, что он заходит слишком далеко.

– Я думал, что Маккарти и Гувер были старыми друзьями…

– Друзьями – это слишком сильно сказано. Даже оказав ему помощь в первое время, Гувер не любил Маккарти, отчасти потому, что тот потеснил его в крестовом походе против коммунизма. Когда сенатор попытался слишком открыто привлечь ФБР, Гувер расставил все точки над «i» и отдалился от него. В пятьдесят четвертом сенат проголосовал против Маккарти. Он очень быстро впал в безвестность и два с половиной года спустя скончался от гепатита.

Я начинал нервничать, хоть виду не подавал.

– Но моя мать была под наблюдением ФБР в 1958 году, то есть в период, последовавший за всем тем, что вы мне рассказываете! Почему после отзыва Маккарти все не закончилось?

Лидекер улыбнулся.

– Не будьте таким легковерным, Дэвид. Маккарти был всего лишь пешкой, а оказался жупелом, который в перспективе мог только вредить правительству. Его отстранение всех прекрасно устраивало. Едва он ушел, как начался второй крестовый поход, намного более скрытный. Впрочем, с тех пор свобода маневра у «охотников за ведьмами» была ограниченной, ритуал исповеди-доноса потерял свою эффективность, но изменения коснулись лишь внешней стороны.

– Именно тогда ФБР и начало перепись голливудских звезд?

– О, составление списков началось гораздо раньше… Если придерживаться конкретики, еще в семнадцатом Гувер начал собирать личную информацию на каждую значимую персону или тех, кто может такой стать. Но в пятьдесят шестом все поменялось, когда ФБР разработало свою самую секретную операцию, «КоИнтелПро» – стратегическую программу, целью которой было всеми средствами нейтрализовать оппозиционные политические движения под прикрытием защиты демократии. ФБР могло также сфабриковать обвинения против групп несогласных…

– И особенно коммунистической партии?

– Да, но сюда можно отнести защитников гражданских свобод и противников войны во Вьетнаме. Странное дело – самыми яростными противниками «КоИнтелПро» были некоторые из высших должностных лиц ФБР, которые отрицали, что их агенты принимают участие в операции под прикрытием. Каждый год ФБР публикует тысячи внутренних документов, но рассекречено слишком мало архивов, чтобы можно было действительно судить о масштабе явления. Как известно, ФБР использовало два типа воздействия: слежка и проникновение. Таким образом, у них на крючке и под наблюдением было много голливудских звезд. Самых известных из них зовут Мерилин Монро и Фрэнк Синатра, но это всего лишь пара знаменитых имен среди сотен других. Все, кто работал в Голливуде, вне зависимости от профессии, были занесены в их картотеку. Большинство из «подозрительных» не были коммунистами, но могли, по выражению Бюро, «очернять американский образ жизни и прямо или косвенно восхвалять советскую систему».

Это выражение заставило меня подумать о том, что я узнал из старых газетных статей в библиотеке. «Покинутая» по своему сюжету и недостатку благопристойности того времени прослыла фильмом, подрывающим американские ценности, что навлекло на него резкие нападки цензуры.

– А кем была моя мать во всем этом? Она оказалась на линии огня ФБР из-за Пола Вардена, о котором я вам говорил?

– Без всяких сомнений… Кстати, я кое-то нашел о нем.

– Правда?

– Разумеется, напрямую его ничего не связывает с ФБР, но я узнал, что Варден был членом Гильдии сценаристов и что он считался там активистом. Все объединения авторов, сценаристов и драматургов находились под наблюдением ФБР. Официально правительство объявило, что слежки прекратились в январе пятьдесят шестого… иначе говоря, именно тогда, когда была разработана «КоИнтелПро».

– Но за моей матерью не только следили, она общалась с агентом лично!

– Как раз об этом я только что говорил, употребив слово «проникновение». После слежки за работниками Голливуда ФБР выходило на контакт с некоторыми из них и подталкивало к сотрудничеству.

– Потому что Бюро располагало на них личной компрометирующей информацией?

– Средство давления, как и всякое другое, которое почти всегда срабатывало. В мире кино скандалы были так многочисленны, что ФБР не испытывало трудностей, убеждая неподдающихся… Фотографии, о которых вы мне говорили, представляли собой ахиллесову пяту вашей матери. И она не была единственной, кто подвергся шантажу такого рода.

– Но почему она? Ее же тогда никто не знал!

– Она стояла на пороге блестящей карьеры и посещала известных личностей. В связи с этим фильмом она теперь была сердцем цитадели и могла функционировать куда эффективнее, чем какой-нибудь федеральный агент. Именно поэтому ФБР не рисковало ничем, сделав из нее информатора. Годом или двумя позже с твоей матерью ничего бы такого не случилось…

– Что вы хотите сказать?

– К шестидесятым климат в Голливуде изменился. Незадолго после исчезновения твоей матери тех, кто отказался отвечать на вопросы Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, номинировали на «Оскар». Это решение положило конец замалчиванию и самому существованию черных списков. В шестидесятом Отто Премингер[86] во всеуслышание заявил, что попросил Далтона Трамбо работать над «Исходом». Начиная с этого момента языки в Голливуде развязались, и многие коммунисты вышли из тени. ФБР начало вести себя куда осторожнее с известными критиками режима. Сомневаюсь, чтобы при таком положении дел Бюро рискнуло бы приблизиться к вашей матери.

Элизабет оказалась в неудачное время в неудачном месте… Вместо того чтобы утешить меня, это замечание Лидекера только добавило мне сожалений.

– А теперь что мне делать, Джулиан?

– Вы мне сказали, что запросили в ФБР имеющееся там досье на вашу мать.

– Этим занимается детектив, с которым я работаю.

– Принимая во внимание Закон о свободе информации, не думаю, чтобы вам могли отказать. Может быть, вы там найдете ответы на вопросы, которые мы себе задаем. Однако знайте, что в большинстве случаев досье цензурированы или сильно отредактированы. Даже если там и есть какие-то секреты, вам их не поднесут на блюдечке…

– В этом я сильно сомневаюсь.

Лидекер посмотрел на меня более серьезным взглядом.

– Если ФБР несет хоть какую-то ответственность за исчезновение вашей матери, значит, что-то пошло не так. Не думаю, чтобы кто-то желал причинить ей вред.

– Вы думаете, что это… промах?

– Не уверен, что правительству свойственно употреблять слова такого рода, но мысль именно такова. Я бы дорого дал, чтобы узнать, что произошло вот уже сорок лет назад.

– Любопытство историка?

Он поднял брови и медленно покачал головой.

– Нет, Дэвид, с тобой сейчас говорит не историк, а друг.

* * *

Встреча с Лидекером мне помогла, даже несмотря на то, что я уходил с горьким чувством вины, что слишком отдалился от тех, кто мне дорог. Друзья, моя бабушка, Эбби… Как я мог позволить своей жизни дойти до такого состояния? И как в то же самое время я мог думать, что заставлю замолчать окружающие меня отголоски прошлого?

Но эти вопросы недолго занимали мой разум. Усевшись в свой «Астон Мартин», припаркованный у дома бывшего преподавателя, я ясно видел, как в пятнадцати метрах позади меня в то же самое мгновение тронулся с места мощный внедорожник. Если бы сейчас улица не была пустой, я бы, скорее всего, не обратил на это внимания.

Голова была еще полна рассказов о слежках, я решил ехать как можно медленнее, не теряя машину из поля зрения в зеркале заднего вида и втихомолку надеясь, что она приблизится. Но водитель, которого я различал только в виде силуэта, приспособился к моей скорости. Сердце у меня сжалось. Я снова подумал о тени на моей улице, о незнакомце, который проник в мой дом, и о едва скрытой угрозе, написанной на фотографии моей матери…

Я решил выбрать не тот маршрут, которым приехал сюда, предпочтя узкие улочки, где невозможно развернуться. Внедорожник – как мне показалось, «Субару» – двигался следом за мной как приклеенный. Теперь не оставалось никаких сомнений: меня преследуют. Эта карусель продолжалась две минуты, которые показались мне вечностью. Между нами вклинилось две-три машины, но мне все время удавалось различить в зеркале заднего вида кусок черного капота.

На выезде с Шерман-Оукс, неподалеку от автомагистрали, я резко увеличил скорость, чтобы при необходимости меня зафиксировали. Несколькими секундами позже я увидел, как внедорожник попытался обогнать машину перед собой, а затем резко отступил из-за пикапа, который шел в противоположном направлении. Вскоре я потерял его из виду. Должно быть, из осторожности человек за рулем предпочел оставить преследование…

Ни разу мне не представилось случая проехать мимо табло видеорегистрации.

5

Напрасно тихий внутренний голос шептал мне, что я сейчас совершаю ошибку; несмотря ни на что, я позвонил в дом Мэрил, расположенный на двух улицах на Оушен-Фронт-Уокс. Почти около часа я тащился в Венецию, прежде чем решился смешаться с уличными артистами и юными роллерами на пляже. Я знал, что звонить Эбби без толку. Она не соизволила ответить на мое послание, и у меня было ощущение, что она придерживается того, что решила во время нашего последнего спора. Я же не видел другого решения, как поговорить с ней с глазу на глаз.

Со времени моего посещения Лидекера я решил отложить свое расследование в сторону и думать только об Эбби – но разве не это обещание я дал несколько дней назад? Все усложнялось тем, что меня преследовали до самого Шерман-Оукс. Я больше не был настроен считать это десятым совпадением подряд. Кто-то хотел знать, куда я езжу и с кем встречаюсь, несомненно, чтобы иметь представление, как далеко продвинулось мое расследование. Однако, едва взглянув на дело немного со стороны, я счел ненормальным, что сорок лет спустя после всех тех событий кто-то может ставить мне палки в колеса, мешая открыть правду. А может быть, за мной следит ФБР? Несколько недель назад такая мысль показалась бы мне даже забавной, но теперь я был готов рассматривать все предположения, даже самые сумасшедшие.

Мне пришлось звонить дважды, и я был встречен сжатыми губами и взглядом, сверкающим от злости. По своему обыкновению, Мэрил была чрезмерно при параде. Она принадлежала к той разновидности женщин, которые никогда не ходят в домашнем, – даже у себя дома одни.

– А… Дэвид. Что тебе нужно?

Я всегда замечал, что Мэрил, когда была с Эбби, все время наговаривала ей на меня. С нашей самой первой встречи она не переставала расспрашивать меня медоточивым голосом о моей затухающей карьере – не из любопытства или интереса, а чтобы заставить меня почувствовать, что видит во мне только жалкого неудачника. Когда мы сталкивались – к счастью, это было очень редким явлением, – мы ограничивались банальностями. Я надеялся, что ее не будет дома, и находил ужасно досадным видеть, как она вмешивается в наши отношения, но решил, что бы ни случилось, оставаться предельно вежливым.

– Здравствуй, Мэрил! Мне бы хотелось видеть Эбби, если тебя это не затруднит.

Она резко обернулась на прихожую.

– Ее здесь нет, она вышла.

– Послушай, я приехал сюда не для того, чтобы скандалить. Я очень хорошо знаю, что Эбби у тебя. Мне бы хотелось всего лишь с ней поговорить, совсем недолго. Пожалуйста, скажи ей, что я здесь.

Мэрил быстро встала в дверном проеме. Ни дать ни взять – дракон, стерегущий принцессу.

– Я тебе только что сказала, что ее здесь нет! И, полагаю, мне известно, что сейчас она не хочет с тобой разговаривать. Она тебе сказала, что позвонит…

Свой ответ она сопроводила тихим удовлетворенным смешком, который вывел меня из себя.

– Чего ради ты вмешиваешься?

– Ты в моем доме, позволю себе заметить!

– Знаю, что ты никогда не была ко мне расположена, и, если откровенно, мне на это абсолютно начхать, но не тебе мешать мне и говорить о женщине, которую я люблю!

– Боже мой! Женщина, которую ты любишь! Каким же напыщенным ты иногда можешь быть. Ты всего лишь глупец, Дэвид. Если бы ты мог чуть лучше показать Эбби, как сильно ее любишь, она не приехала бы ко мне искать убежища. Не знаю, что ты такого сказал или сделал, но ты ее унизил…

Я потихоньку начал закипать.

– Я запрещаю тебе говорить подобные вещи! Ты ничего не знаешь о нас. Черт побери! Да что тебе неймется? Можно подумать, тебе невыносимо, что Эбби может построить с кем-то серьезные отношения.

– Я тебя умоляю, только не надо дешевого психоанализа! Не перекладывай на меня ответственность за свои ошибки. А теперь ты должен уйти.

Она не дошла до того, чтобы захлопнуть дверь у меня перед носом, сознавая, что я не оставлю все так легко.

– Эбби, я здесь!

Я так громко это выкрикнул над плечом Мэрил, что та немного отступила назад.

– Я думала, ты не хочешь буянить! До свидания, Дэвид, должна тебе сказать: ты в пролете.

На этот раз она хотела хлопнуть дверью, но я успел просунуть ногу в дверной проем.

– Но… что ты делаешь?

– Извини, но я должен войти.

Мэрил не оказала никакого сопротивления. Она отступила, защищаясь обеими руками, как если бы я собирался на нее напасть. «Превосходная артистка», – подумал я. Я представил себе, как она бежит к полицейским, чтобы подать жалобу на меня. Не важно. Не обращая на нее внимания, я вошел в дом.

– Ты не имеешь права, Дэвид!

– Эбби! Где ты?

Я быстро прошелся по гостиной и кухне, затем поднялся в верхний этаж, продолжая ее звать. В доме было две ванных комнаты и три спальни. В одной из них я заметил ее вещи – дорожную сумку, компьютер, но ее самой нигде не было.

– Я звоню в полицию! – угрожающе произнесла Мэрил с нижнего этажа.

Не сомневаясь, что она лжет, я во второй раз проверил комнаты на этаже, как если бы Эбби была способна спрятаться в платяном шкафу, чтобы увильнуть от разговора. Меня переполняли гнев и досада. Снова спускаясь, я нечаянно опрокинул маленькую подставку на повороте лестницы. Упала ваза. Раздался звук разбитого стекла. Я даже не позаботился о том, чтобы подобрать осколки.

Мэрил так и стояла в коридоре, уставившись на меня мрачным взглядом. Ее губы трепетали, но, скорее всего, это был театральный эффект.

– Ну что, звать полицейских?

Увидев у нее в руке мобильник, я моментально потерял все присутствие духа.

– Чтобы ноги твоей здесь больше не было, понял? Если я увижу, что ты бродишь где-то поблизости, клянусь тебе, что позову их по-настоящему!

– Скажи мне, где Эбби…

Она подняла кверху телефон, держа палец на клавиатуре, готовая набрать номер.

– Вон!

Глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, я не оглядываясь вышел из дома. Единственное, что я услышал, – бормотание Мэрил «урод несчастный!» и звук захлопнувшейся двери.

Двумя часами позже я устроился перед компьютером, чтобы написать Эбби на почту, – я практически никогда этого не делал. После бурного разговора с Мэрил я счел более благоразумным не пытаться больше ей позвонить, но мне очень хотелось взять на себя инициативу. Я угробил безумное количество времени на это послание, отдавая себе отчет, что куда легче влезть в шкуру вымышленных персонажей, чем выразить свои собственные чувства существу из плоти и крови.


Эбби!



Полагаю, когда ты будешь читать эти строки, Мэрил тебе уже расскажет, что я приходил к ней. Даже не сомневаясь, что она воспользовалась случаем, чтобы подлить масла в огонь, согласен, что мое поведение было недопустимым, и не нахожу другого извинения, кроме того, что я потерял голову от гнева. Да, я был в гневе, что ты не отвечаешь на мои послания и стараешься испытывать меня.



Сегодня я знаю, что мне бы следовало довериться тебе и ничего не скрывать из поисков, которые я предпринял относительно своей матери. Знай, что причина была не в отсутствии доверия, а потому, что мне всегда было очень трудно говорить о своем прошлом и своем детстве с кем бы то ни было… даже с теми, кого я люблю. Но я не узнал ничего действительно нового. Очень долго я хотел скрыть от самого себя этот период своей жизни, чтобы идти вперед, чтобы дать себе иллюзию, что мое существование не находится в зависимости от драмы, разрушившей мою семью. Я вырос рядом с восхитительной женщиной. Ты ее знаешь; Нина всегда занималась мной лучше не бывает. Растить не своего ребенка после того, как потеряла дочь, для нее, наверно, было настоящим испытанием, и я не могу удержаться от мысли, что испортил ей часть жизни. И как я ей отплатил за эту любовь? Поместив в стационар, где она несчастна. События последних дней только разожгли мои угрызения совести.



Когда-то я сказал тебе, что невозможно страдать от отсутствия человека, которого никогда не знал. Я солгал. Мне не хватало материнской любви, а может быть, и отцовской. Знаю: эту любовь невозможно получить задним числом, но я наивно полагал, что, попытавшись раскрыть тайну исчезновения Элизабет, я смогу заполнить эту огромную пустоту у меня внутри. А также я смогу так выразить ей свою любовь – единственным способом, который у меня в распоряжении. Не думаю, что прошлое может внезапно снова возникнуть в чьей-то жизни. Думаю, что в действительности оно не покидает нас никогда.



Я люблю тебя, Эбби. Эти слова я нечасто произносил, и если это случалось, то, должен тебе признаться, в глубине души сам в это не верил. Это моя драма, трагедия эмоционального инвалида: таким без толку принуждать себя, никто не осознает, какие усилия приходится прилагать.



Позвони мне, когда сочтешь, что наступило подходящее время. Я больше не буду пытаться вступить с тобой в общение. Я буду ждать столько времени, сколько потребуется. Если нужно, очень долго.



Я люблю тебя.



Дэвид


* * *

– Не сомневался, что это дело еще преподнесет нам сюрпризы, но то, что вы мне тут рассказываете, вообще ни в какие ворота!

Мы находились в гостиной. Хэтэуэй никогда еще не слушал меня так долго, ни разу не прервав одним из своих сарказмов. Я пересказал ему разговор с Лорой и свой визит к Лидекеру. По-видимому, он не сердился, что я продолжил свои расследования в одиночку.

– Не передадите мне сигарету?

Он раздавил окурок своей сигареты в пепельнице на низком столике и усмехнулся:

– Ну что, погрузились с руками и ногами? Вы растете в моих глазах.

– Можете, конечно, смеяться… Это все из-за вас: я опустошил пачку, которую вы у меня тогда оставили.

– Отлично, я буду чувствовать себя не таким одиноким… Есть еще одно, чего я не могу понять: учитывая все, что она знала, как Лора Гамильтон могла так долго хранить молчание?

Я зажег свою сигарету.

– Как раз это просто: она умирала от страха! Вы только представьте себе: один из ваших друзей исчезает и вы знаете, что здесь, возможно, замешано ФБР. И это в обстановке антикоммунистической паранойи. Вы же знаете эту эпоху, Хэтэуэй.

– Конечно, я часто вспоминаю об этой сволочи Маккарти. Я вот ни настолечко не был коммунистом…

– А я-то в этом сомневался.

– …но я считал, что все зашло слишком далеко. Все эти люди, за кем следили и кого арестовывали по одному подозрению, – бред какой-то.

– Думаю, Лора была в невыносимой ситуации: когда начинаешь врать или замалчивать, трудно дать задний ход. Чем больше времени проходит, тем больше вас начинают грызть сожаления.

Хэтэуэй покачал головой.

– Я чувствую, что дошел до предела своих возможностей, Бадина. Мы не переставая открываем новые следы, но так просто не может быть, потому что не может быть никогда! Работа каждого хорошего следователя – по мере возможности устранять неработающие версии… А теперь у нас нет никакой уверенности ни в чем. Любовник вашей матери, которому адресовано это письмо, ваш отец, личность которого, без сомнения, никогда не будет установлена, а теперь еще и этот агент ФБР… Сколько подозреваемых нужно еще добавить в этот список?

– Однако Эдди Ковена все же из него вычеркнули!

– И, возможно, совершили ошибку. Кто вам сказал, что он не навешал нам лапши на уши?

– У него не было никакого серьезного мотива убить мою мать, вы это хорошо знаете!

– А разве для того, чтобы совершить убийство, требуется убедительный мотив? Земля полна психов, которые убивают за косой взгляд или чтобы удовлетворить фантазии, которые не укладываются в голове ни у меня, ни у вас. Ложный виновник, который в конце концов оказывается истинным: такой поворот сюжета встречается во многих фильмах и бульварных книжонках, не так ли? Я разочарован. Мы думали, что, установив личность незнакомца из «Голубой звезды», мы сразу же раскроем дело, но это не тот, кого мы надеялись обнаружить.

– Раз уж мы говорим о мотиве… Слушая вчера Лидекера, я выдвинул другую версию.

Хэтэуэй скорчил гримасу.

– Одной больше… Ну, вперед и с песнями!

– Установлено, что моя мать была «завербована» ФБР, чтобы служить доносчиком и выявлять тех, что может дискредитировать американский образ жизни или быть каким-то образом связанным с коммунизмом. Давайте представим себе, что во время съемок она однажды разоблачила кого-то из съемочной группы.

– Вы что, хотите предположить, что она согласилась сотрудничать с этим типом?

– Как видите, я больше не растекаюсь в эмоциях, мне удается проявлять объективность. Моя мать открывает секреты некого лица, которое очень рисковало, что они окажутся у федералов…

– И этот «кто-то» заставил ее замолчать из-за того, что она знала?

– Правительство ни в чем не будет нести ответственности за ее исчезновение; Элизабет подвергла себя опасности, копаясь в жизни этого человека.

– И невозможно исключить вероятность… что речь идет о ее тогдашнем любовнике, мужчине, которому адресовано это письмо.

– Я об этом думал, но такое мало сочетается с содержимым письма.

Хэтэуэй вспылил:

– Напротив, сочетается как нельзя лучше! Ваша мать откапывает скелет в шкафу и решает оставить этого мужчину. Если их больше ничего не связывает, он запаниковал, что она разоблачит его секрет.

– Действительно, такое возможно.

Наступила та пауза, о которой говорят «пролетел ангел».

– Слушайте, Хэтэуэй, есть еще одна вещь, о которой я должен вам сказать…

– Вы же не хотите сказать, что это связано с тем парнем, который караулит у вашего дома?

– Напротив. Я хорошо знаю, что кто-то следовал за мной, когда я выехал от Лидекера.

– Черт! На этот раз вы видели его лицо?

– Нет, он был на мощном черном внедорожнике. Он держался на приличном расстоянии, но, учитывая, какую часть пути мы проделали вместе, речь не может идти о случайности. Когда я резко увеличил скорость, он в конце концов прекратил слежку. И, предвосхищая ваш следующий вопрос: нет, я не проезжал мимо табло видеорегистратора.

Хэтэуэй продемонстрировал мне напряженную умственную деятельность.

– А ничего другого вы не заметили? Хотя бы модель его тачки?

– Кажется, «Субару», но я в этом не уверен.

– Эта история принимает оборот, который мне совсем не нравится. Я проявил небрежность… Вы в опасности, Бадина. Когда я брался за ваше дело, я не указывал в контракте, что разделяю риск своего клиента.

– Напоминаю вам, что мы вообще не подписывали никакого контракта.

– Не умничайте!

– Сами подумайте: раз этот тип захотел взяться за меня, он сделал это уже достаточно давно. У меня ничего не украли, всего лишь учинили у меня разгром. Это было всего лишь устрашение.

– Да, но если вам угрожали, то для того, чтобы вы немедленно прекратили свои поиски, но это не совсем то, что вы сделали. Я спрашиваю себя, не настал ли момент поставить полицейских в курс дела.

– Об этом мы уже говорили… Я уверен, что нам просто рассмеются в лицо: у нас нет никаких доказательств, что моя мать находилась под наблюдением ФБР.

– Что же вы тогда предлагаете?

– Мне нечего предложить. Профессионал здесь вы. Что говорит ваша интуиция?

– Интуиция – чушь собачья! Оставьте ее инспектору Коломбо! Поверьте, полицейский, который чувствует неминуемую опасность или который чует, кто из подозреваемых виновен, на самом деле основывается только на своем опыте. А в этом деле нет ничего, с чем бы я сталкивался за свою карьеру, и, скорее всего, ничего, что могло бы мне помочь. Хотите вы этого или нет, единственная вещь, которую мы можем сделать, это выдвинуть настолько железобетонное досье, чтобы можно было снова начать следствие. У нас достаточно материала, чтобы расшевелить это болото. По крайней мере, предоставьте мне установить, как связано между собой все, что мы выяснили. А затем вы мне скажете, что считаете за лучшее передать его компетентным органам. Устраивает вас такая сделка?

Я затушил сигарету. Хэтэуэй продемонстрировал, что у него присутствует здравый смысл, с этим не поспоришь. В конце концов, что он мог предложить другого?

– Согласен. Но я бы не хотел, чтобы вы делали что бы то ни было у меня за спиной. Вы никому не скажете обо всем этом и, выйдя отсюда, не побежите к своим товарищам.

– Заметано. А пока что это не помешает нам и дальше рыться в прошлом и пытаться больше понять об этом Джоне Сеймуре… Вы действительно уверены, что Лора Гамильтон согласится представить свое свидетельство? Мне бы не хотелось остаться с пустыми руками!

– Она мне в этом поклялась.

– Потому что без нее нам будет невозможно доказать хоть какую-то причастность ФБР.

– Не переживайте, она это сделает. Я почувствовал, что ей необходимо загладить свою вину. Хэтэуэй, скажите мне правду: как вы думаете, есть хоть малейший шанс, что департамент полиции Лос-Анджелеса когда-нибудь возобновит следствие?

Он вытащил из пачки новую сигарету и покрутил ее в пальцах.

– Шансы минимальны, но тем не менее они существуют. Во всяком случае, что бы ни произошло, вы будете удовлетворены, что сделали все возможное.

– Извините, но, боюсь, для меня этого будет недостаточно. Я начинаю думать, что в жизни намерения сами по себе не имеют большого значения. Важны лишь поступки…

6

У фотографического снимка есть свои тайны. И эти тайны открываются нам только постепенно, как если бы наш разум, слишком занятый желанием оживить запечатленную сцену, наконец не начинает абстрагироваться от целого, чтобы высматривать там самые крохотные неправильности. Сколько времени я провел, рассматривая фотографию, которая была приколота на двери моего кабинета? Я думал, что знаю ее наизусть: моя мать с задумчивым видом сидит на кофре, завитки дыма от ее сигареты, съемочные декорации, вокруг нее суетятся рабочие съемочной площадки… Я так и не знал, ни что эта фотография должна была представлять для Харриса, ни с какой целью он мне ее передал, но эти вопросы помешали мне видеть главное.

Не знаю, почему в то утро, сидя в своем кресле, я принялся разглядывать ее по-другому. Без сомнения, потому, что в первый раз позволил своим мыслям бродить где им хочется, не размышляя ни о чем конкретно, не пытаясь разгадать тайну, которая предстала передо мной. Я забыл о съемочной площадке, забыл, что фотография – последний след моей матери в этом мире, и теперь сосредоточенно разглядывал только ее руки.

В противоположность лицу, частично скрытому дымом, они были очень хорошо видны: одна из них держала сигарету, другая лежала на светлом платье. Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, что́ здесь беспокоит, будто слово, висящее на кончике языка и в последний момент ускользающее из памяти. Подробность неразличимая, почти отсутствующая: меня беспокоило то, что ее не было на снимке.

Я захотел это выяснить и принялся раскладывать на столе гостиной все фотографии матери, которые у меня были: те, что лежали в обувной коробке, привезенной из Нью-Йорка, а также найденные в вещах в нашем доме в Сильвер-Лейк. Вскоре они сложились передо мной в огромную мозаику. Я внимательно рассматривал их одну за другой. Затем я просмотрел на компьютере видеоматериал со съемок «Покинутой», теперь глядя исключительно на левую руку матери.

Кольцо… Мои подозрения подтвердились.

На всех снимках, даже на тех, что относились ко времени ее учебы в лицее, Элизабет носила на указательном пальце левой руки золотое кольцо. Это кольцо можно видеть в двух сценах, записанных на видеодиск, разве что Элизабет носила его на безымянном пальце как обручальное кольцо, будто реквизит для фильма.

В противоположность этому на фотографии, приколотой у меня на двери, кольцо исчезло. По какой причине? Если Элизабет сняла его ради кадра, куда оно подевалось? Конечно, это была всего лишь деталь, которая в любое другое время моего расследования показалась бы мне не заслуживающей внимания. Однако эта деталь предстала передо мной со всей ясностью и очевидностью. С тех пор я не мог унять своего волнения.

Двумя часами позже я сидел перед своей бабушкой в ее маленькой квартирке стационара в Вествуде. Бабушка показалась мне усталой, но я видел, что она делает над собой усилие, чтобы выглядеть хорошей собеседницей. Цветы, которые я ей принес в прошлый раз, теперь совсем завяли и бесславно доживали в коридоре открытой кухни. Я сожалел, что не принес новый букет.

Бабушка спросила, что нового у нас с Эбби, я солгал, сказав, что через несколько дней она приедет в Лос-Анджелес и в следующий раз мы придем к ней вместе. Мы поговорили о дожде и хорошей погоде. Я говорил о всяких пустяках, чтобы отсрочить то, ради чего приехал. Наконец, воспользовавшись затянувшейся паузой, я спросил: