– А почему ты считаешь ее совет таким уж плохим? – спросил Виктор Йеил. – Похоже, она просто пыталась ослабить давление.

Он сидел в кресле с замшевой обивкой, ноги скрещены, ручка наготове, чтобы записать мой ответ. Всякий раз, когда я останавливалась на полуфразе, он задавал такие вот уточняющие вопросы, приглашая меня пояснить очевидное. В этом и заключалась разница между его миром и моим: в искусстве лучше ограничиваться намеками, пусть зритель сам вкладывает в картину смысл; в рациональной психотерапии все надо объяснять простейшими словами. Лишь спустя несколько сеансов я смогла к этому привыкнуть.

– Потому что, – ответила я, – надо к чему-то стремиться. Если ты не хочешь стать лучшим в своем ремесле, какой тогда смысл? Если ты стремишься к величию, но раз за разом оступаешься, пускай. У тебя хватило смелости попробовать. В такой неудаче есть благородство. Но что благородного в том, чтобы довольствоваться посредственностью? Так в любой профессии: будь я дантистом, я бы из кожи вон лезла, лишь бы стать лучшей в своем деле, и не остановилась бы, пока себе бы этого не доказала.

– Ты правда так на это смотришь? – спросил Виктор.

– Я только что все тебе объяснила.

Виктор испустил свой фирменный снисходительный вздох.

– “Пока себе бы этого не доказала”.

– Да.

– Интересное уточнение, не находишь?

– Да нет, в общем.

Он что-то записал.

– Пожалуйста, перестань вертеться, – попросила я, держа кисть над альбомом. – Когда ты делаешь пометки, у тебя наклон головы меняется. И на нее по-другому падает свет.

– Постараюсь не двигаться.

– Вот и хорошо. Иначе на портрете получишься странно.

– Я всегда получаюсь странно. – Виктор занял прежнее положение. – Как ты считаешь, есть что-то конкретное, что ты хотела бы себе доказать с помощью живописи?

– Не знаю. Возможно.

– Попытайся это описать.

– Ну я не знаю, Виктор. Зависит от картины.

– По-моему, ты уклоняешься от ответа.

– Какая проницательность.

В кои-то веки он не попытался вывести меня на чистую воду.

– Ладно, вернемся к этому потом. – Он снова черкнул что-то в блокноте. – А какие чувства вызывает у тебя то, что ты пишешь сейчас?

Я ткнула кистью в размякший квадратик красного кадмия.

– Эта ерундень? – Тон нужно было сделать посветлее. Я смешала краску с капелькой воды на откинутой крышке коробки. – Трудно сказать.

– Пожалуйста, попробуй.

Я не поднимала головы от альбома. Красным кадмием точечно прошлась по ковру со странными узорами, висевшему у Виктора за спиной, добавила алых бликов на окнах и стеклянной поверхности стола.

– Честно? Наверное, это самая скучная вещь, какую я когда-либо писала, и я бы с удовольствием сожгла ее перед уходом, чтобы никому никогда не пришлось на нее смотреть.

– Понятно, – сказал Виктор, делая пометку. Затем скрестил руки на груди. – Я спросил о твоих чувствах, а ты обрушила на меня тираду. Не хочешь отвечать искренне, давай тогда разойдемся по домам.

– Перестань двигаться. Ты портишь композицию.

Виктор откашлялся.

– Элли, давай уже посерьезнее.

Я швырнула альбом на пол:

– Ну ладно. – Краска еще не высохла и от удара потекла: паутинка прожилок от центра рисунка к краям. – Если ты о тревоге, нет, я ее не испытываю, да и с чего бы. Я могу весь день малевать такие вот картинки как раз потому, что это не более чем малевание. Эмоциональной связи с процессом тут нет. Ты только не обижайся, но нарисовать тебя акварелью на скорую руку – это никакая не заслуга. Во всем этом упражнении просто нет смысла.

– Но ты же пишешь. А это чего-то да стоит.

– Я вижу, чего ты хочешь добиться. Правда. Но с этим портретом как со всем, что я в последнее время стряпаю для Дулси, – я могу его закончить, и ты можешь повесить его на стену и говорить, что это моя работа, но от меня в нем ничего нет. Это не искусство, это просто декор.

– Можно взглянуть?

Я пожала плечами.

Виктор встал с кресла, размял ноги и поднял с пола альбом. Работа заняла у меня меньше двадцати минут. Он задвинул очки на переносицу, поднес рисунок к свету и принялся молча изучать, словно пытаясь установить подлинность давно утерянной реликвии. Затем сказал:

– Если это декор, значит, я плохо разбираюсь в искусстве. Можно я оставлю его себе?

– Да забирай. – Я протянула руку: – Пара сотен – и он твой.

– Оплата услугами психотерапевта.

– Вот жмот, – сказала я, и он позволил себе смешок.

Усевшись в кресло с портретом на коленях, он несколько секунд любовался им, а затем повернул ко мне:

– Почему ты нарисовала меня именно так, если не секрет?

– У меня не очень получаются лица.

– Элли, посерьезнее… Пожалуйста.

Я ходила к Виктору уже полгода. Мне стоило титанических усилий просто записаться на прием и еще большего труда – прийти на первый сеанс. Но я это сделала – в надежде сохранить хоть частичку себя прежней, а Дулси с радостью взяла расходы на себя. Когда я сказала, что хочу пойти к психотерапевту, вместо того чтобы сделать в работе перерыв, она откликнулась на мое предложение с ожидаемым энтузиазмом: “Ой, конечно-конечно… Замечательная идея. Ты уже выбрала к кому?” Я объяснила, что смогу довериться только Виктору Йеилу. “Ну, раз тебе это нужно, – ответила она. И следом: – Значит, январь еще в силе?” Раз уж я решила поступиться своими принципами, чтобы умилостивить “Роксборо”, почему бы не извлечь из этого пользу, подумала я, к тому же Виктор был так уверен, что сумеет мне помочь.

Его контора находилась на четвертом этаже георгианского дома на Харли-стрит. Обстановка там была довольно казенная: обшитая дубовыми панелями приемная с мешаниной разномастных стульев, а позади стола секретарши – дверь в величественный кабинет Виктора, где препарировались все мои проблемы. Я знала, что он очень гордится своим кабинетом. Бордовый ковер, комод красного дерева (загораживающий почти весь свет из большого окна), мягкая мебель с замшевой обивкой, сдвинутая аккуратной буквой Г. Между диваном и креслом Виктора – низкий кофейный столик с шахматной доской, резные мраморные фигурки расставлены по местам. На книжных полках собраны редкие тома и таинственные чужеземные артефакты, на стенах висят тусклые литографии, а по соседству с ними – два туземных ковра и многочисленные дипломы об образовании с золотым тиснением. Зная, как дороги Виктору все эти детали, я включила их в портрет.

В начале сеанса он вручил мне базовый набор акварельных красок, кисть и банку с водой. “Если ты не против, сегодня мы попробуем кое-что новенькое. – И он предложил, чтобы весь следующий час, пока мы будем беседовать, я рисовала его портрет. – Я сяду где обычно и постараюсь не двигаться, а ты рассказывай и работай. Посмотрим, что из этого выйдет”.

И вот теперь он держал в руках готовый рисунок и просил его логически обосновать. Я не знала, с чего начать. В психотерапии многое приходилось делать наугад – все равно что водить мокрым пальцем по ободку бокала, снова и снова, пока не добьешься звуков, которые можно назвать музыкой.

– Самое удивительное в том, – сказал он, – что на этом портрете меня даже нет. Почему?

Я и правда намеренно убрала Виктора с картины. К акварели прилагалась баночка маскирующей жидкости, и, прежде чем писать красками, я замазала его силуэт. Заполненность кабинета была передана в размытых деталях, вплоть до далеких крыш в окне у Виктора за спиной, до заснеженной ленты Харли-стрит, но сам Виктор был лишь белой дырой на бумаге, формой без содержания.

– Но все равно понятно, что это ты, – сказала я.

– Так ты меня видишь, Элли? Пустая скорлупка? Безликая фигура?

– Нет. Ну что ты несешь. Я написала тебя так, потому что… – Я запнулась. Как объяснить, откуда мне в голову пришла эта идея? Я попыталась, но вышло неубедительно: – Не знаю, я просто подумала, что так будет интереснее. Разумеется, я вижу в тебе личность. Скажешь тоже. Для меня все люди личности.

– А ты не заметила никакой связи между этим рисунком и своей жизнью в целом? Отсутствие и тому подобное?

– Ладно. Тут ты меня подловил. Я думала вовсе не о тебе, а о Джиме.

– Я не об этом.

– Я знаю, к чему ты клонишь. И мне все еще трудно обсуждать эту тему.

– Хорошо. Пока обойдем ее стороной.

Я фыркнула.

– Я просто пыталась быть чуть менее заурядной. Я не хочу трактовать все буквально – в этом и была проблема Джима. У него были хорошие идеи, но он не давал себе их исследовать.

– Мы здесь не о проблемах Джима разговариваем.

– Без разницы. Все равно, по мнению некоторых, я недостаточно абстрактна.

– Кто тебе это сказал? Что ты недостаточно абстрактна.

– Это были не слова, а скорее намек.

– Чей намек?

– Несколько месяцев назад была одна важная выставка, в КОХБ[39], – как можно непринужденнее сказала я. – “Ситуация”. Так она называлась. Ты, наверное, слышал.

Виктор помотал головой:

– Я редко выхожу в люди. Разве что в сквош-клуб.

– В общем, Дулси вознамерилась включить туда одну мою работу. Диптих, который я написала в прошлом году. Но они отказались.

– Почему?

– Есть у меня подозрения.

– Какие?

– Неважно. Размах им понравился, но, похоже, картина показалась им слишком фигуративной. Они сказали, что отсылки к горам – это довольно прозрачно, а их интересует немного другое.

– И что же?

– Наверное, чистая абстракция. Не очевидное изображение действительности, а просто жест.

– Ясно. – Виктор все еще держал портрет обеими руками, но по тому, как он кивнул, я поняла, что ему не терпится сделать пометку в блокноте. – И тебе было неприятно?

– Поначалу да. Кому нравятся отказы? – Я разгладила складки на юбке и поглядела в окно. В стекла бились снежинки. – Ты смотри-ка, на улице настоящая метель.

– Но теперь ты относишься к этому иначе? – уточнил Виктор. Его профессионализм порой действовал на нервы: увиливать от больной темы мне не разрешалось.

– Да, теперь все гораздо хуже, – улыбнулась я. – Знаешь, Николсона с Лэнионом[40] тоже не включили в экспозицию. И многих других, кого, на мой взгляд, следовало взять. Так что с отказом я примирилась довольно быстро, они неизбежны, и к ним просто надо привыкнуть. Но потом я увидела саму выставку.

– И она не оправдала твоих ожиданий?

Я изумленно уставилась на него:

– Иногда, Виктор, ты будто вообще меня не слушаешь.

Он положил альбом на подлокотник и бросил взгляд на часы у себя на запястье.

– Выставка удалась, но ты в каком-то смысле испытала неудовлетворение.

– Во всех смыслах! – Я вскинула руки. – Я стояла в окружении этих выдающихся работ, раздвигающих границы возможного, и все, о чем я могла думать, – это груда мусора у меня в мастерской. Мне стало стыдно, если тебе так интересно. Потому что эти художники такие смелые, а я всеми силами стараюсь быть заурядной.

– Опять это слово, – сказал Виктор. – Ты часто его используешь.

– Могу говорить “обычной”. “Второстепенной”. “Посредственной”.

Он вяло хмыкнул.

– Давай вернемся к твоим полотнам для январской выставки. Ты говорила, что работаешь на автомате, без души.

– Да. Боже. Сколько раз мне это повторять?

Не реагируя на мой выпад, он потянулся к блокноту:

– И меня ты написала так же?

– Да.

– Но это неправда, Элли. Ты же сама сказала… Секунду, не хочу перевирать… – Склонившись над блокнотом, Виктор пролистал его одной рукой. – “Я просто пыталась быть менее заурядной. Не такой буквальной”. Разве это не твои слова?

– Ну я же не знала, что ты будешь все под диктовку записывать. У нас тут теперь судебное заседание?

Виктор откинулся на спинку кресла и сбавил обороты.

– Я к тому, что этот портрет никак нельзя назвать заурядным. Во-первых, меня на нем нет. Необычно, ты не находишь?

– Смотря с чем сравнивать.

– Ладно. Это логично. Я не искусствовед. Но время засекать я умею: восемнадцать минут, сорок одна секунда. Вот за сколько ты его написала. И, пока работала, не подавала никаких видимых признаков тревоги. Поэтому я и задумался: может, дело не в самом акте письма, как мы полагали, а в чем-то другом?

– Например?

– Не знаю. Надо будет обсудить это подробнее, но не волнуйся, ответ найдется. А пока лучше тебе и дальше принимать тофранил. Похоже, он помогает. Если ты, конечно, не возражаешь.

Тут мне нечего было ответить.

– Вот и хорошо. – Виктор сделал последнюю пометку. – Сегодня мы далеко продвинулись.

* * *

В январе я с трудом заставила себя держаться от “Роксборо” подальше. Развеску я благополучно пропустила, предоставив упорядочивать мои невразумительные полотна Дулси и ее помощникам. Четырнадцатого, в день закрытого показа, я осталась дома, зная, что в противном случае придется позировать перед камерами рядом со своими кошмарными творениями и весь вечер давать интервью об авторском замысле (который отсутствовал). Но в последующие недели, тихими вечерами, меня так и подмывало зайти в галерею, чтобы взглянуть на полотна in situ[41]: вдруг в новом контексте они реабилитируются?

Накануне закрытого показа Дулси попросила меня утвердить текст каталога. Вступительное слово заказали Кену Мюрхеду, писателю и моему земляку, хвалившему мою прошлую выставку со страниц “Телеграф”. О моих работах он отозвался так:

<…> эти приглушенные, глубокомысленные полотна знаменуют разрыв с ее ранней энергичной манерой письма и свидетельствуют о зрелости ее таланта. Взяв за основу этюды, выполненные с фиксированного ракурса, Конрой изображает Нью-Йорк созвездием крошечных людских действий в замедленном темпе. Сумбурное и лихорадочное в ее работах становится спокойным, безмятежным. Взгляд на жизнь с высоты звезд.

Язык этого абзаца гипнотизировал, но я сопротивлялась. Мюрхед явно не заметил, какая апатия пронизывает каждое полотно, как небрежно я подошла к работе, как расчетливо позволила вынести картины из студии, одну за другой, точно туши с бойни. И тут я осознала, что мы с Кеном Мюрхедом суть одно и то же: фактотумы, что кормятся за счет халтуры. Я одобрила текст и отправила его Дулси без комментариев, решив, что никто не воспримет эту белиберду всерьез. После закрытого показа она позвонила: “Кен расстроился, что ты не пришла. Он сказал, что никогда в жизни так сильно не хотел познакомиться с художником. И это он еще не знает, какая ты симпатяга. Надо вас свести. По-моему, он больше не женат”.

Чего я не ожидала, так это последовавшего переполоха. Рецензенты расточали похвалы еще щедрее, чем Мюрхед: “ошеломительно”, писали они; “бесподобно”, “ослепительно”, “пронзительно и смело”, – а публика приняла эти невежественные отзывы за чистую монету. В “Роксборо” хлынул такой поток посетителей, что галерея вынуждена была продлить часы работы. Явись я туда в один из тех тихих январских вечеров, пришлось бы стоять в очереди у входа. Все это я узнала от Дулси, когда она заехала ко мне с Максом Эвершолтом и бутылкой шампанского, уже початой, в один из последних дней работы выставки.

– Кто-то же должен отпраздновать твой успех, – сказала она, – раз сама ты не хочешь.

Пришлось достать из кухонного шкафчика три бокала и отмечать свои так называемые достижения в разрухе мастерской. Макс спихнул с дивана гору тряпья и сел. С нашей последней встречи он еще больше облысел, но все так же возился со своей шевелюрой.

– Для меня уже все мастерские сливаются в одну, – сказал он, оглядываясь по сторонам. – Но теперь ты можешь подыскать себе местечко побольше.

– Мне и тут хорошо, – сказала я, делая притворный глоток.

– Ей и тут хорошо, – сказала Дулси. – Не надо тратить ее деньги.

Она приволокла с другого конца комнаты стул и вытерла сиденье рукавом пальто.

Мы чокнулись пыльными бокалами, и, как обычно, рулить беседой я предоставила им двоим. Какое-то время они обсуждали выставку и как быстро все разошлось, затем от цифр и “следующих шагов” перешли к предметам поинтереснее.

– А в промежутке можно заняться тем небольшим заказом для обсерватории, – сказал Макс, откинув волосы назад. – Пока мы не настроили планов за океаном.

Я не знала, какая у Макса Эвершолта доля в моей выручке, но разговаривал он так, будто по-прежнему принимал в моей карьере самое деятельное участие.

Дулси пояснила, что три картины с выставки купил архитектор по имени Пол Кристофер. Ей удалось побеседовать с ним на закрытом показе.

– Кстати, это хороший друг Кена. Так мы и заговорили на эту тему… Кен спросил, где он планирует повесить картины, а Пол ответил: “У себя в кабинете, если хватит места”. Я ему говорю: “Будь у вас контора побольше, могли бы купить еще три”, а он мне: “Это не помешает мне сделать у вас заказ”. – По словам Дулси, этому архитектору поручили спроектировать новую астрономическую обсерваторию в Озерном крае. – По-моему, она связана с одним из тамошних университетов… Кажется, с Даремом, он сказал… Но финансирование там частное. Ты сама знаешь, как это устроено: какой-то богатый идиот игрался в детстве с телескопом, а теперь в его честь называют обсерваторию. В общем, она уже почти достроена, и наш друг Кристофер хочет, чтобы ты расписала стену в научном центре.

– Загвоздка только в одном, – вставил Макс. – Кто на нее смотреть будет в этой глуши?

– Не знаю. Студенты и ученые, наверное. Для кого-то же эту обсерваторию построили. – Дулси разглядывала ногти, вместо того чтобы смотреть мне в лицо, хотя прекрасно знала, как меня это раздражает. – Кристофер хочет сделать акцент на вестибюле, а твои работы потрясли его до глубины души. Я спросила, какой у них бюджет, и он сказал, что разгуляться можно. Я бы на твоем месте подумала.

Если человек настолько неразборчив, что ему понравились мои нью-йоркские картины, вряд ли он хороший архитектор, заключила я и отмела предложение о встрече. “Ладно, – ответила Дулси. – Мое дело – сказать”. Но с каждым днем мысль вернуться к монументальной живописи казалась все привлекательнее. Я много думала о накале своих студенческих работ, выполненных на верхнем этаже Школы искусств Глазго, о бесстрашии образов, которые создавала у Генри Холдена, о том, смогу ли хотя бы частично вернуть этот дух. Когда я позвонила Дулси и сообщила, что согласна, она не удивилась.

5

Эскизы панно для научного центра Обсерватории Уилларда были представлены в апреле 1961 года и в том же месяце одобрены. Встречаться с архитекторами в бюро на Монтегю-стрит я ездила всего раз. Они показали мне свои первые эскизы, рассказали, как менялся их замысел, затем по фотографиям и макетам объяснили, каким видят интерьер, упорно именуя это “техзаданием”. Вестибюль оказался не столь просторным, как я надеялась, но, обсуждая проект с Полом Кристофером, я поняла, что у нас сходные представления о задачах панно в этом пространстве. Худощавый, с тихим голосом, Кристофер был неуклюжим и рассеянным: стукался бедрами об углы столов, когда водил меня по конторе, и прямо во время беседы вытащил из правого уха сгусток серы. Несмотря на то что он купил три самые слабые работы на моей выставке, он довольно тонко чувствовал искусство, и наши вкусы во многом совпадали: он тоже скептически относился к идеалам Ле Корбюзье, а скульптурам Модильяни предпочитал Бранкузи, и, как и мне, ему понравились чисто абстрактные полотна на недавней выставке в КОХБ. Все в этом проекте было как надо. Я поставила лишь одно условие, и Пол Кристофер на него согласился: писать я буду у себя в мастерской, на нескольких холстах, которые потом установлю на стене. “Делайте, как считаете нужным, – ответил он. – Я так и думал, что вы откажетесь от фрески, да и штукатурку я не люблю… Это нам только на руку”. По его словам, в моих работах было “что-то звездное”, поэтому он меня и выбрал, но спросить, что именно, я не потрудилась.

Моим изначальным замыслам не хватало искры. Я плохо разбиралась в астрономии, но писать картину вовсе без отсылок или со слишком явными отсылками к пространству мне не хотелось. Чтобы расширить свои познания о космосе, вечерами я ходила в планетарий, а дневные часы проводила в библиотеке Королевского астрономического общества, принявшего меня в свои ряды. Занимаясь исследованиями в Берлингтон-хаусе, я соприкоснулась со многими вдохновляющими творениями: редкими изображениями из звездного атласа XVII века Андреаса Целлариуса, богато украшенными картами из “Уранометрии” Байера, удивительными зарисовками Луны Галилео. Мифология, лежавшая в основе ранних представлений о звездах, завораживала меня, и я долго корпела над этюдами Пегаса, Змееносца, Геркулеса, Ориона и других персонажей, подумывая включить их в панно. В “Атласе неба” Джона Флемстида и трудах великих георгианских картографов я разглядывала изображения мифических существ, символических животных (змея, орел, сова) и старинного вооружения (щит, копье, лук со стрелами). Почему, недоумевала я, столь точная наука вся окутана аллегориями?

Рэйчел Гибсон

К одному атласу я возвращалась снова и снова. Хранитель архива сообщил, что его составил школьный учитель Александр Джеймсон в 1822 году. “Еще один великий скотт”, – сказала я, но архивист ничего не ответил. Карты у Джеймсона были выполнены так же тщательно, как и в других сборниках, но фигуры животных – особенно лебедя, льва и овна – были выразительнее и пропорциональнее. Я загорелась идеей переосмыслить секцию атласа в своей работе. Несколько дней я срисовывала сцену, где Кентавр, получеловек-полуконь, пронзает копьем Волка. Каждая фигура была усыпана крошечными звездами, очерчивающими контуры созвездий. И все-таки эта концепция показалась мне неубедительной. Слишком буквальная трактовка. Слишком довлеющий над пространством образ. Я от нее отказалась.

Отныне и навсегда

Мой ум не заточен понимать все премудрости астрономии, но я с упоением изучала ее историю. Особенно меня увлекала ее роль в навигации. В эпоху парусного мореходства без точных карт звездного неба было не обойтись (где-то я прочитала, что это была единственная причина, по которой Джона Флемстида назначили первым королевским астрономом). Эта связь между звездами и океаном нашла во мне отклик. Несмотря на то что случилось на борту “Куин Элизабет”, я не разлюбила ни Мелвилла, ни Стивенсона, ни дешевые приключенческие романы, которыми зачитывалась в школе.

1

Дальнейшие исследования привели меня в Национальный морской музей, где я познакомилась с устройством ранних навигационных приборов – астролябии, секстанта, квадранта Дэвиса, ноктурлабиума. Одно время я хотела переработать данные из старинных морских альманахов, но так и не придумала как. И вот однажды в книжной лавке при музее я увидела сборник чертежей торговых судов. Они не относились к Георгианской эпохе, но между стройными схемами парусной оснастки (созданными корабельными инженерами, чтобы показать типы и расположение парусов) и звездными картами, которые я изучала в Берлингтон-хаусе, прослеживалось явное сходство. Элементы такелажа на чертежах кораблей, пронумерованные и соединенные непрерывными или пунктирными линиями, напоминали созвездия на координатной сетке из атласа Джеймсона. Параллели и совпадения бросались в глаза. Когда я перенесла один такой чертеж на кальку и наложила его на звездную карту у себя в мастерской, у меня захватило дух от того, насколько они повторяли друг друга.

Брина МакКоннел скользнула в туфли на пятидюймовом{1} «поцелуй-меня-в-задницу» каблуке и застегнула тоненькие ремешки на лодыжках. Туфли были красными, замшевыми и выглядели так, словно она нашла их в шкафу элегантной девушки по вызову. Брина любила обувь, поднимающую ее на невероятную высоту пять футов и семь дюймов{2}. От этого ее ноги выглядели бесконечно длинными, о чем мечтают все невысокие девушки, а высокие принимают как должное.

Эскизы к панно я завершила за несколько дней. Всю картинную плоскость (восемь на четырнадцать футов) займет кладбище старинных кораблей – свалка торговых судов в причудливых ракурсах. Корабли я нанесла на увеличенную карту созвездий из атласа Джеймсона, причем таким образом, чтобы точки крепления парусов и снастей совпадали с положением звезд. Я отправила эскизы в бюро “Кристофер и партнеры”, не ожидая ничего услышать по меньшей мере две недели, но Пол Кристофер позвонил уже на следующее утро – так ему понравилась задумка. Все детали заказа были согласованы, и срок сдачи назначен на конец сентября, после чего оставалась еще неделя на установку и последние штрихи.

К созданию панно я приступила со всей методичностью. Сперва разделила эскиз на клеточки площадью один квадратный дюйм. Затем выполнила картон – рисунок на листе бумаги величиной с будущую картину. Чтобы сохранить пропорции, я разбила лист на такое же число клеточек, как в эскизе, только площадью один квадратный фут. Далее нужно было перенести изображение с картона на холст; копировальным роликом я проделала по контуру рисунка множество отверстий и, закрепив его на холсте, посыпала дырочки пигментом. В результате на полотне отпечатался рисунок из точек, который я потом обвела тушью. Щедро разбавив скипидаром масляные краски, я выполнила подмалевок, а в последующие дни наносила новые красочные слои. Важно было точно воспроизвести переходы оттенков от темного к светлому, чтобы изображение сохранило энергию и четкость.

Она встала, и с легкостью женщины, привыкшей балансировать и на шпильках, и на невысоких танкетках, подошла к зеркалу. Положив руку на живот, который свело от нервного страха, она критично оглядела себя от кончиков туфель до темноволосой головы. В программке говорилось о полуофициальной форме одежды для вечеринок, и ее красное платье без рукавов было безупречно. Оно было простым и изящно облегало все изгибы тела, которыми она обзавелась только после школы. Ее слегка вьющиеся шоколадно-каштановые волосы доходили до пояса, губы она накрасила темно-красной помадой и карандашом подчеркнула свои глаза цвета лесного ореха. Она выглядела эффектно и слегка экзотично, и большую часть времени была довольна той женщиной, которой стала. Но не сегодня вечером. Сегодня, смотря на себя, она видела плоскогрудую, костлявую девушку-подростка, которую одноклассники называли «гномиком». И то лишь тогда, когда вообще о ней вспоминали. Большую часть времени они просто игнорировали ее, словно она вообще не существовала.

Основную работу я планировала закончить к началу июля, чтобы краска успела как следует сцепиться с грунтом: холст предстояло транспортировать в картонном тубусе – обсерватория располагалась в четырех-пяти часах езды от Лондона, чуть севернее Уиндермира, – а чем дольше холст проведет в свернутом состоянии, тем труднее его будет установить. Я собиралась разделить его на три секции и приклеить на грунтованную основу по технологии, которой научил меня Генри Холден. Все шло как нельзя лучше.

Брина подошла к прикроватной тумбочке и потянулась за программкой, присланной в ее офис в Портленде. Вверху страницы рельефно выделялись слова «Встреча выпускников 1990 года высшей школы Галлитона». Список событий, запланированных на уик-энд, начинался с сегодняшней вечеринки и танцев. Комитет встречи выпускников наметил на завтрашний день лыжные мероприятия и тур по старой школе, за которым последует большое ночное празднование Нового года. И завершит собрание выпускников воскресный поздний завтрак.

Но, когда картина была уже наполовину готова, я нашла в эскизе недоработку. На картах Джеймсона часто встречались два элемента, представленные в виде полосатых дуг. Первая обозначала экватор. Над второй было написано: “ЭКЛИПТИКА”. Я хотела изобразить их как потрепанные канаты, тянущиеся через весь холст. Однако, приготовившись писать, помедлила. Мне вдруг пришло в голову, что, в спешке доделывая эскизы, я не спросила себя, какую функцию эти линии выполняют в исходнике. Тогда я пошла за словарем (который хранила в ящике прикроватной тумбочки вместо Библии).

Брина не удивилась решению комитета провести встречу в канун Нового года, вместо более традиционных летних месяцев. Жизнь в городке Галлитон Пасс вертелась вокруг лыжного сезона, и больше там ничего интересного не было, кроме обещаний о лучшем в стране снежном покрове для катания. Летом чуть ли не весь город прекращал работать. В попытке выманить из туристов как можно больше долларов, Новый год в Галлитон Пасс всегда был грандиозным событием.

Где-то внизу в бальном зале, одноклассники Брины уже с полчаса назад как начали собираться. В ее выпускном классе было 78 человек, и она задалась вопросом, скольких из них увидит.

ЭКВАТОР, сущ. Воображаемая линия, проходящая вокруг земного шара на равном расстоянии от обоих полюсов и делящая его на Северное и Южное полушария.

Она знала, что ее лучшая подруга со времен девятого класса, Стефани, не приедет. Стефани теперь жила на востоке Техаса и только что родила своего второго ребенка, девочку. Она бы ни за что не оставила новорожденную, и никогда бы даже не подумала везти крохотного ребенка до самого Галлитона. Не затем, чтобы навестить группку детей, которые тоже ее игнорировали.

Так я и думала. Астрономия школьного уровня.

ЭКЛИПТИКА, сущ. Большой круг небесной сферы, обозначающий видимое годичное движение Солнца.

В Галлитоне практически не было среднего класса. В нем жили богатые и бедные, и немногочисленная прослойка середняков. Владеющие собственным бизнесом в курортном городе, и работающие на них. Брина и ее друзья относились к последним.

А вот это уже любопытно. Характеристики “обозначающий” и “видимое” показались мне подозрительно расплывчатыми и оставили чувство неудовлетворенности. На следующий день я отправилась в библиотеку Берлингтон-хауса.

Бумага выпала из ее руки на гостиничную кровать. Она знала, что задерживается. Брина работала частным детективом на фирму «Кейн, Фостер и Морган». Ее работа состояла в выслеживании пропавших людей, не желающих быть найденными, и в раскрытии фактов, которые лучше было бы предать забвению. Сначала она занималась расследованием многочисленных афер, но теперь в основном проводила дни, расследуя пропажи людей и вещей, или разбиралась со страховым мошенничеством. Она не раз доказывала, что может быть такой же жесткой, как и любой мужчина. Ей приходилось быть весьма напористой, сталкиваясь лицом к лицу с биологическими родителями, не желающими платить пособие на ребенка, или супругами, предпочитающими оставаться пропавшими без вести.

Эклиптика – это большой воображаемый круг небесной сферы, по которому совершается видимое годичное движение Солнца. (На самом деле этот видимый путь Солнца обусловлен реальным движением Земли по своей орбите.) Эклиптика и небесный экватор пересекаются под углом 23,5 градуса в точках весеннего и осеннего равноденствия. Вдоль эклиптики расположены созвездия зодиака.

Брина потянулась за красной шелковой шалью, и накинула ее на локти. Она вернулась домой, и потому чувствовала себя неуверенно и не в безопасности, но она должна была приехать. Она должна показать им всем, что стала кем-то. Она больше не была той ничтожной девочкой, которая сделала бы что угодно, чтобы попасть в их круг. Девочкой, потерявшее кое-что важное при этих попытках.

Я обратилась за разъяснениями к библиотекарше. Определение она тоже не поняла (“Я тут на полставки, а по образованию вообще классик”), зато посоветовала подойти к архивисту, который скоро вернется с обеда. Я больше часа терпеливо сидела в читальном зале, пока он не пришел. Он уже несколько раз помогал мне, и, сколько бы он ни маскировался при помощи твида и бриолина, мне всегда казалось, что для такой должности он слишком юн. Он искал на полке какой-то том. Когда я подошла, он снял круглые очки в проволочной оправе и аккуратно сжал в кулаке. Вздернул уголок рта:

– Кто вам сказал?

– Что, простите?

Она схватила маленькую шелковую сумочку и не останавливаясь, чтобы последний раз осмотреть себя в зеркале, вышла из комнаты 316 в коридор лыжной базы «Лесная заводь». Она спустилась лифтом на первый этаж, и едва его дверь открылась, услышала шум вечеринки слева от себя по коридору. Справа в креслах у большого камина отдыхали лыжники.

– Кто сказал, что я готов помочь?

– Извините. Библиотекарша подумала…

Брина свернула налево к регистрационному столу. В очереди стояли только мужчина и его глубоко беременная жена, она подождала, пока они пройдут и, шагнув вперед, взглянула в глаза Минди Франклин, главы школьной группы поддержки и классного секретаря. Минди все еще обладала милой бойкостью, как будто по-прежнему могла подпрыгнуть и потребовать от всех показать школьный дух. Вот только на табличке с именем теперь значилось Минди Бартон. Очевидно, она вышла замуж за своего школьного возлюбленного, президента лыжной команды и будущего наследника «Лесной заводи» Бретта Бартона.

– Она знает. Пятьдесят раз ей говорил. У меня выходной.

— Ваше имя?

– А-а. А что вы тут делаете?

Брина не ждала, что ее вспомнят. Со времени окончания школы она выросла на два дюйма, отрастила полноценную грудь и, наконец, обзавелась задницей.

– Пытаюсь заниматься своими исследованиями.

— Брина МакКоннел.

– Вот черт… Я не хотела вас отвлекать.

Минди разинула рот.

– Да ничего, ничего. – Он вздохнул. – Садитесь, раз уж пришли. Разбавим тягомотину.

— Брина МакКоннел? Я бы тебя не узнала.

– Спасибо, – сказала я. – Вы очень добры.

— Я поздно расцвела.

На одну неловкую секунду мне почудилось, что он понюхал мои волосы, когда я села за стол, но оказалось, он просто так дышит.

— Ты не одна такая. Подожди, еще увидишь Томаса Мэка. — Минди вручила ей именную табличку. — Хотя вы, возможно, виделись все это время. Он ведь был твоим бой-френдом?

– Извините, у меня аллергия на цветение, – пояснил он. – Ну, рассказывайте.

Да, недолгое время Томас Мэк был ее парнем, но до того они дружили с первого класса. В памяти промелькнул образ мальчика с голубыми глазами и длинными черными ресницами. Он всегда был высоким для своего возраста, настолько тощим, что кости выпирали наружу и таким дьявольски умным, что лучшие университеты страны предлагали ему свою стипендию.

Я открыла справочник и показала ему статью про эклиптику. Он склонился надо мной, опершись ладонью о спинку моего стула.

Она приколола табличку на свое платье и ответила.

– Чего я никак не пойму, – сказала я, отодвигаясь, – так это почему линия воображаемая.

— Нет, я не видела Томаса с 12-го класса.

– Она воображаемая в том же смысле, что и небесная сфера с экватором. Все просто.

С тех пор как она бросила его на последнем году обучения ради Марка Харриса, квотербека{3} и известного красавчика.

Я растерянно уставилась на него.

На протяжении одиннадцати лет они с Томасом были близкими друзьями. Шесть месяцев летом и осенью 1989 года они были больше, чем друзьями, но последние десять лет они не разговаривали. С той ночи, когда она пришла в его дом и сказала, что Марк Харрис пригласил ее пойти с ним на Рождественский бал, и она сказала «да». Она угробила их отношения с Томасом из-за такого парня как Марк. Слава богу, она выросла и попутно поняла, что она совершенно нормальна такая, какая есть.

– Так, понятно. Двигайтесь. – Устало нацепив очки, он сел рядом и засучил рукава. – Итак. Астрономия для неискушенных, урок первый. Небесная сфера. – Говорил он быстро и монотонно, будто диктовал письмо. – Когда мы представляем себе звезды, они как бы прикреплены к огромной невидимой сфере, окружающей Землю. Но это полная фикция, конструкт, который мы создали, чтобы облегчить себе восприятие. И, разумеется, нам всегда видна лишь половина сферы. Так что для нас это скорее купол или полусфера, но мы предпочитаем ее так не называть. Наше право. Ну, неважно… – Он стукнул по странице указательным пальцем – резкий звук, чтобы привлечь мое внимание. – Проще говоря, эклиптика – это плоскость земной орбиты. Но поскольку живем мы на Земле, мы представляем, что по этой плоскости движется Солнце. Почему? Потому что какой смысл смотреть на вещи с точки зрения Солнца? Да никакого. И к тому же важно иметь точку отсчета. – Он придвинулся поближе и облизнул губы. – Ergo, круг воображаемый, ведь он лишь часть нашего конструкта космоса. Назвать его настоящим было бы неправильно. Итак, во избежание путаницы мы говорим, что Солнце за год совершает круг по небосводу. Мы можем наблюдать, как оно движется на восток, проходя через созвездия зодиака. Так вот: линия, по которой оно движется, и есть эклиптика. Ее, разумеется, не существует. На самом деле все наоборот, потому что движется Земля, а не Солнце. Но для нас это большущий круг, который Солнце описывает за год в небе. – Он нахмурился. – Я совершенно неспособен изложить это коротко и ясно. Нарисовать вам картинку?

Но тогда она, кажется, немного фанатела по нему. В городке такого размера как Галлитон, квотербек футбольной команды был местной знаменитостью, затмеваемым только капитаном лыжной команды. Марк был кем-то, и он заметил ее.

Наверное, описать космос можно только аналогией. Архивист достал блокнот и карандаш.

Она не хотела причинять боль Томасу, не хотела терять его, и пришла в его дом той ночью, надеясь, что они смогут остаться друзьями. Ей следовало бы лучше его знать. В ночь, когда она с ним порвала, он холодно посмотрел на нее и сказал:

– Представьте, что Солнце – это венок на майском дереве. – Он провел линию, а сверху поставил жирную точку, похожую на спичечную головку. – А вы Земля, которая водит вокруг дерева хоровод. Чтобы сэкономить время, давайте забудем, что вы наклонены на двадцать три с гаком градуса, это только все усложнит.

— Ты всегда хотела сидеть за большим столом. Это твой шанс. Только не ожидай, что я буду подбирать крохи. Меня рядом не будет.

Он нарисовал неровную окружность, поставил на ней крестик и провел через центр окружности пунктирную линию, оканчивающуюся крестиком поменьше.

И его не было.



Ровно через месяц Марк равнодушно бросил ее, а Томас пошел дальше. После этого каждый раз, когда они оказывались в одной комнате, он смотрел на нее, как на незнакомку.



— Хотела бы я знать, насколько он успешен сейчас.

Затем он начал медленно обводить окружность по часовой стрелке.

— Кто?

– Выходит, если вы движетесь по кругу и не отрываете взгляда от венка на верхушке дерева, вам кажется, что он выписывает на небе круг. Этот круг и есть эклиптика. В реальности круга не существует, это особенности нашего восприятия. На самом деле мы сами ходим по кругу. Майское дерево стоит на месте. Теперь поняли?

— Томас Мэк. Он основал компьютерную софтверную компанию. Я слышала, что он недавно продал ее за несколько миллионов.

– Да, – ответила я. – С рисунком проще.

Хорошо, подумала Брина. Томас всегда бахвалился, что до тридцати лет станет миллионером. Похоже, он этого добился. Пария, родителей которого убили, когда он был младенцем, мальчик, выросший с бабушкой и дедушкой, любивших его, но не имевших возможности давать ребенку много денег, он многого добился. Хорошо будет снова увидеть его.

– Отлично. Азы астрономии, добро пожаловать. А теперь, с вашего позволения, я продолжу тратить свой выходной.

– А что вы исследуете, если не секрет?

— Думаю, мы еще увидимся, — сказала Брина и прошла в бальный зал.

– Я уже долгое время пытаюсь написать биографию Эддингтона[42].

Комната была украшена белым серпантином, а пол усыпан белыми воздушными шарами. В дальнем углу возвышалась сцена, оббитая белым полотном и украшенная серебряными блестками. Группа уже установила там свои инструменты, но в данный момент на сцене никого не было. В комнате стояло около дюжины стендов с разнообразными фотографиями выпуска 1990 года. У каждого стенда собиралась толпа, вспоминая славные школьные деньки. Брина не удосужилась взглянуть на фото. Она знала, что ее может не быть ни на одном из них.

– Эдисона?

Огромные от потолка до пола окна и двери на левой стороне комнаты вели на площадку, откуда можно было обозревать могульные лыжные трассы{4}, метко названные «Показушники». В стекле отражались изменчивые тени людей внутри, если бы Брина получше пригляделась, то увидела бы, что снаружи идет снег.

– Нет. Господи, почему все спрашивают одно и то же? – Он захлопнул справочник. – Когда-нибудь люди перестанут задавать мне этот вопрос. Они скажут: “Ах да, Эддингтон, ну конечно”. И я с улыбкой вспомню, с чего все начиналось. А пока что… – Движением среднего пальца он придвинул справочник ко мне: – Удачи.

Она прошла мимо круглых столиков, расставленных по периметру зала, и заметила несколько знакомых лиц. В баре она заказала джин с тоником и оглядела комнату, ища долговязого неуклюжего мужчину с взлохмаченными волосами. Ее взгляд скользил от стола к столу, и внезапно остановился на группе людей, стоящих у фонтана с шампанским. Она узнала всех своих одноклассников. Всех, кроме одного.

Как следует поблагодарить его я не успела. Он уже бродил между рядами.

И словно почувствовав на себе ее взгляд, мужчина, которого она не могла узнать, повернул голову и взглянул на нее, и к нервной дрожи добавилось легкое покалывание.

Когда я вернулась в мастерскую, звезды на панно погасли. Изображать эклиптику и экватор так, как я их задумала, было невозможно. В виде канатов – твердых, осязаемых предметов – воображаемые линии выглядели бы фальшиво. Но и полосатые дуги, как у Джеймсона, тоже никуда не годились. Как вообще представить то, что само по себе является представлением чужих представлений? И как гармонично вписать эти элементы в стилистику картины? Я не могла продолжать работу, пока не отвечу для себя на эти вопросы. Неоконченное полотно так и стояло у стены.

Какое-то время телефон молчал – никого не заботило, где я и чем занимаюсь. Но спустя неделю начались звонки, и чем чаще они раздавались, тем труднее их было игнорировать. Я сняла трубку с рычага, а когда плаксивое гудение стало действовать на нервы, перерезала провод.

Его темные волосы были коротко пострижены, и в отличие от некоторых мужчин, стоящих с ним рядом, ему еще много лет будет что расчесывать. Она не видела цвет его глаз, но они были глубоко посажены и немного напряжены, когда он смотрел на нее. Широкоскулый, с совершенно квадратной челюстью, он был одет в темно-синий костюм, так безупречно сидящий на широких плечах, что это могло объясняться только дизайнерским пошивом. Он засунул руку в карман брюк, откинув полу пиджака. Белая рубашка плотно облегала грудь, голубой галстук удерживался на месте тонкой золотой заколкой.

Проблема, похоже, крылась в материалах. Масляные краски при всей своей многогранности не давали нужного мне призрачного эффекта. Графитовый карандаш на бумаге смотрелся слишком категорично, тушь – слишком капитально. Гуашь была какой-то плоской, акрил – точно зубная паста. Я хотела изобразить то, чего не существует, а доступные мне материалы лишь ограничивали меня. Я испробовала пару фокусов с перспективой: изменила положение кораблей, чтобы изгиб корпуса, тень мачты, края парусов выстроились в дугу, заметную лишь под определенным углом. Но это нарушило композицию – гармония хаоса стала скопищем разрозненных деталей, слишком ловко подогнанных друг к другу.

Брина поднесла стакан к губам. Муж какой-нибудь счастливицы, подумала она, пока его дерзкий взгляд не скользнул по ней, осматривая губы, шею, и задерживаясь на ее груди. Как правило, она бы оскорбилась таким упорным осмотром, но в его взгляде не ощущалось сексуального интереса. Скорее легкое любопытство, словно он изучал ее вместо проверяющего на входе. Но когда его взгляд перешел к ее бедрам, ногам, а затем медленно проделал весь обратный путь вверх, оценивающая улыбка искривила уголки его губ, а она чуть не втянула ломтик лайма из напитка.

Я подумывала заклеить части рисунка малярной лентой, чтобы обозначить скрытое присутствие. На бумаге этот прием работал хорошо, но, когда я испробовала его на холсте, изображение вышло мертвым и голым. Нужно было найти краску, которая менялась бы вместе с освещением или тускнела с течением времени. Возможно, подошел бы “Риполин”, но я не знала, где его раздобыть и остались ли фабрики, которые его производят. Я добавляла в краску различные виды клея, но она либо загустевала, либо комковалась, либо давала излишний блеск. Телефон не работал, с поставщиками не посоветуешься. Да и что бы я им сказала? “Мне нужно, чтобы мои линии выглядели более воображаемыми”. – “Ах да… У нас есть именно то, что вы ищете. Когда зайдете?” – “Пришлите посыльного. Мне нельзя выходить из дома”. – “Нет, вам придется забрать товар самой. Наш посыльный заболел”. – “Но мне нельзя выходить из дома”. – “Почему? Что с вами такое?” – “Да ничего, просто я не могу оставить работу”. Вылазки на улицу – исключено. За окном туман. Громкие звуки. Я прибила занавески к оконной раме. Они ничего не пропускают. Вода из крана коричневая, но я все равно ее пью. Подумаешь. Надо работать во что бы то ни стало. Как мои родители. Голову вниз. Никаких жалоб.

Возможно, он вовсе не чей-то муж, поправилась она. Может, какая-то девушка попросила своего великолепного друга сопровождать ее сегодня. Или наняла модель для нижнего белья. Брина сама думала об этом, но в результате решила, что из-за этого будет чувствовать, как будто с ней не все в порядке.

Зазвонил телефон.

— Брина МакКоннел?

Пол Кристофер.

Брина отвлеклась от мужчины по ту сторону комнаты и взглянула на женщину перед ней. Она сразу узнала светло-зеленые глаза и длинные золотисто-каштановые волосы.

Нет.

— Карен Джонсон, как поживаешь?

Звонок в дверь. Снизу, с улицы.

Они с Карен были президентом и вице-президентом «Будущих домохозяек Америки» и неоднократно напивались домашним вином папочки Карен.

Звон-перезвон. Бзз-бзз, бзз-бзз-бзз. В окно ничего не видно. Бзз-бзз-бзз-бзз, бзз-бзз. Звук не прекращался, пока я не нажала на кнопку.

На этот раз другие шаги, не Дулси. Топот по ступенькам. Мужчина. Я посмотрела в глазок.

Карен широко раскинула руки, а затем положила ладонь на свой весьма круглый животик.

Виктор Йеил. В шерстяном пуловере, с неизменным портфелем. Он подался вперед, чтобы постучать в дверь, и лицо его исказилось и раздулось. Я отодвинула щеколду.

— Беременна своим третьим, — сказала она.

Виктор заглянул в приоткрытую дверь:

Третьим? Со времен школы у Брины только дважды были серьезные отношения, и ни одни не продлились более пары лет.

– Я подумал, тебе не помешает подышать свежим воздухом.

— За кого ты вышла замуж?

Я помотала головой.

— В который раз? — залилась смехом Карен.

– Мы быстро, до угла и обратно.

Брина не знала, что на это ответить. Она не думала, что «Вот черт!» может сейчас подойти, так что спросила о другом:

Я не двинулась с места.

— Ты не видела Томаса Мэка? Я слышала, что он сегодня здесь.

– Ладно. Но зайти-то хоть можно?

Я открыла дверь пошире.

Карен огляделась и указала прямо на модель для нижнего белья.

– Ты пропустила несколько сеансов подряд, – сказал он, хмуро оглядывая комнату.

Я закрыла дверь на все замки.

— Вот он.

– Это панно для обсерватории? Какое огромное.

– Не трогай.

Томас Мэк знал, что именно в эту секунду Брина МакКоннел поняла, кто он. Она округлила глаза, открыла рот, и он видел, как ее губы складываются в форме слов «О, боже мой, ты шутишь!» До этого она даже и не догадывалась. Он изменился со времен школы, как и она. Она выросла, обрела формы, и стала еще красивее, чем девочка, которую он знал.

Виктор стал искать, куда бы поставить портфель, и в конце концов пристроил его на ящик из-под молока возле кухонного шкафчика.

– Можно я тут осмотрюсь? Обещаю ничего не трогать.

Он вспомнил, как впервые увидел ее в первый день в начальном классе, вспомнил ее большие ореховые глаза и огромный хвост на голове. У нее всегда были такие густые волосы, что из-за этого ее голова казалась слишком большой для шеи.

– Что ты здесь делаешь, Виктор? – спросила я.

– Ну… – начал он, лавируя между препятствиями на полу. Коробки, банки и жестянки. – Когда пропадаешь с радаров на несколько недель, люди начинают волноваться. (Бутылки, бумага, фольга. Сгустки краски и пятна туши.) Мне позвонила Дулси. Сказала, ты не берешь трубку. (Тарелки, блюда, клейкая лента. Ветошки, одежда, проволока.) Уже в который раз. Вот я и решил тебя проведать. (Ложки, вилки, лопаточки, ножи.) И правильно сделал. А это что? – Он указал на стол, где я работала с пигментами.

Он также вспомнил, как в первый раз купил ей подарок. Это произошло на третьем году обучения, после того как ей удалили гланды. Он купил ей голубое мороженое на палочке, стоившее ему двадцать пять центов, и оно растаяло по дороге к ее дому.

– Ступка с пестиком, – ответила я.

– Это я вижу. А что внутри?

– Эксперимент.

Он помнил день, когда умер его пес Скутер, похороны, которые они устроили старому черному лабрадору, и как он обнимал Брину, пока она непрерывно рыдала. Томасу было тринадцать, и он не плакал, хотя тоже хотел. В тот день он впервые заметил изменения в ее теле. Он обнимал ее, стараясь вести себя как мужчина, и пытаясь не плакать из-за потери своего пса. Он стоял, борясь с собой, а ее нежные руки цеплялись за его майку, ее маленькие грудки упирались ему в грудь, сводя его с ума. Он пытался не думать о ней обнаженной. Он помнил, что оттолкнул ее и сказал идти домой, потому что от ее рыданий ему только хуже. Рассердившись, она ушла, но так никогда и не узнала, что он прогнал ее не из-за плача. А из-за внезапного томительного биения в груди и паху. С того дня Брина МакКоннел терзала его, не зная об этом.

– Удачный?

– Пока не очень.

До того лета, перешедшего в выпускной год, когда Томас решил, что пора что-то делать со своими чувствами к Брине. Они были с друзьями в кинотеатре, когда он нагнулся, и в первый раз ее поцеловал, прямо на середине фильма «Человек дождя». Она не была его первой девушкой, но только она выбила его из колеи, порвав с ним. Чтобы прийти в себя после Брины МакКоннел ему понадобилось около пары лет и еще несколько девушек.

– Ага… – проговорил Виктор. Когда он повернулся ко мне, я увидела у него в руке коричневый пузырек с оторванной этикеткой. Он театрально перевернул пузырек вверх дном и потряс им в воздухе: – Где таблетки?

Я пожала плечами. Трудно было сказать точно. Одни валялись с отколупнутой пленкой в банках у него под ногами, другие растеклись по обрывкам бумаги, третьи попали на тренировочные этюды, составленные у окна, – “груда на растопку”, как я их про себя называла. Остальные могли быть где угодно.

После отъезда из Галлитон Пасс десять лет назад, Томас многое видел и многого добился. Он получил полную стипендию в Беркли{5}, окончив в школе программу повышенной сложности с весьма высокими отметками, что позволило ему поступить сразу на второй курс. Через три года он получил диплом со специализацией по двум предметам: финансы и компьютерная наука. Сразу после окончания колледжа, он нанялся на работу в Микрософте{6}, но быстро понял, что работа на кого-то не то, чего он хотел. Вскоре он с двумя друзьями основал собственную софтверную компанию «BizTech». Они разрабатывали программы для прогнозирования деловой активности и рыночных тенденций, и сначала он любил эту работу. Но чем больше становилась его компания, тем меньше он был доволен собой.

– Элли, и давно ты растираешь таблетки?

Этого я тоже не знала. Но ответила:

В тот день, когда компания выпустила акции, она вошла в список крупнейших промышленных компаний США. Это также был день, когда он вспомнил, почему перестал работать в Микрософте. Компания больше не принадлежала ему, и он не хотел до конца жизни беспокоиться о рынках сбыта и акционерах. Через пять месяцев он продал свою долю в компании и совершенно отошел от дел.