- Что, дочка? - он посмотрел на нее с трогательной нежностью.

- Мне хочется тебя о чем-то спросить. Можно?

- Сейчас. Я только закончу считать. Девушка отступила и терпеливо стала ждать, когда он закроет книгу.

- Итак, что тебя интересует, дитя мое? - обратился он к ней, взяв ее теплые нежные руки в свои.

- Считаете ли вы, отец, что вещи моей приемной матери, которые у нас на чердаке, действительно принадлежат мне и что я могу распоряжаться ими, как хочу, но, конечно, с вашего разрешения?

- Тут ты вольна поступать, как хочешь, так как ты единственная наследница тетушки Скале. Все, что принадлежало ей, - твое!

- Я рада, если это так! - вздохнула девушка облегченно. - А вы, батюшка, мне ведь разрешили бы делать то, что написано в Слове Божьем?

- Ты только скажи мне, в чем дело.

- Когда я сегодня подмела у Сениных и заперла дом, то подумала, что скажет хозяйка, когда она вернется. Ее свекровь выбелила весь дом снаружи и внутри и вымыла окна; ее муж навел порядок во дворе. Но теперь, когда везде так чисто, еще больше стало заметно, что у этих бедняков в доме пусто. Ни в комнате, ни на кухне нет посуды, так как пьяный хозяин всю ее перебил. У нас же на чердаке полный сундук таких вещей, которые лежат без дела и нам не нужны. А теперь ведь все, что ваше, - и мое, не так ли?

- Конечно, дитя мое, все в моем доме принадлежит как мне, так и тебе.

- Это хорошо, отец! У нас едва хватило бы места разместить все вещи матушки Скале.

На-иболее ценные, как и те, которые мне подарили, я отложила в сторону. Можно ли мне остальными украсить пустые стены в доме Сениных, чтобы они не так обличали бедного Егора?

- Этому я даже буду рад, - ответил Матьяс, приглаживая рукой свои волосы на голове, чтобы скрыть волнение.

- И у них, батюшка, в доме только одна кровать с постелью.

У нас же на чердаке стоит кровать моего приемного отца с мягким матрацем, которая нам не нужна. А ведь в Слове Божьем написано, чтобы тот, у которого две рубашки, отдал одну тому, у которого нет ни одной. Давай, батюшка, отдадим эту кровать, потому что сосед наш не скоро заработает столько, чтобы купить эти вещи.

Ты согласен?

- Да, дитя мое. И что еще? - весело улыбнулся Матьяс.

- О, если бы вы мне разрешили поступить, как я хочу! Мой приемный отец ростом был почти такой, как Сенин. Там от него осталась еще верхняя одежда и белье, можно было бы выбрать что-нибудь для несчастного соседа...

- Правильно. Новому человеку не к лицу старые, залатанные тряпки. Но если уж помогать, то мы просто отдадим все, что им может пригодиться и без чего мы можем преспокойно обойтись. Вечером мы все перенесем, не нужно, чтобы кто-то узнал об этом. Пусть правая рука не знает, что делает левая.

- Вы мне поможете, батюшка, принести вещи с чердака?

- Это я сам сделаю. Ты только отбери все что нужно.

На другой день к Янковским заехала повозка с Сениными. Аннушка для них приготовила обед. Когда все поели, Матьяс почитал из Слова Божьего и помолился с ними. Затем он передал соседям ключ от их дома. Сениным показалось странным, что никто не проводил их домой. Жене Сенина Циле хотелось бы, чтобы с ней пошла Аннушка. Хотя она и сказала своему мужу, что прощает его, когда он таким смирным и трезвым пришел к ней в больницу, и все же она с ужасом подумала о том, что ей снова предстоит перешагнуть проклятый порог пустого дома, в котором из всех углов зияет горькая нужда. Как же были приятно поражены Сенины, когда хозяин открыл дверь в кухню! Двери передней и задней комнат тоже были открыты, и полуденное солнце освещало весь дом. Они его едва узнавали! В кухне было полно деревянной и глиняной посуды, как и прежде; стены комнат украшали фарфоровые тарелки; причудливые сосуды и даже стеклянные кувшины, каких никогда у них раньше не бывало, переливались на солнце радужными цветами. На окнах висели чистые занавески; столы были покрыты скатертями. В задней комнате на месте старой поломанной кровати стояли новая, покрашенная зеленой краской скамья и кровать, застеленная чистым бельем. На столе рядом с Библией, лежала свежая, ароматная булка хлеба, за ней благоухал букет полевых цветов. Теперь, когда сердце Сенина согрелось незаслуженной им, всепрощающей любовью, перед ним вдруг в ужасной обнаженности встало все его отвратительное прошлое. Он бросился у скамьи на колени и заплакал горькими слезами. И эти слезы в очередной раз растопили лед, сковавший сердце его обиженной жены. Она опустилась на колени рядом со своим мужем и сказала: \"Не плачь, Егор, ты сказал, что Бог тебя простил. Так и я прощаю тебе в этот час от всей души все, что ты натворил\". Эта молодая еще женщина наконец сделала то, к чему во время болезни побуждала ее совесть: она обратилась за милостью и прощением к Господу, покаявшись в своем упрямстве и непослушании перед Ним и своими родителями. Принесли также свои плоды покаяния мужа и свидетельство свекрови. На родине вечной любви в этот час царила великая радость. Святые руки занесли там имена трех душ в Книгу вечной жизни.

Запыхавшись, Егор Сенин прибежал к соседям:

- Да вознаградит вас Бог за то, что вы сделали для нас! - воскликнул он, войдя в комнату, где Янковский сидел один.

- Это Аннушкина идея. Но она не хочет, чтобы кто-нибудь об этом узнал, - ответил Матьяс.

Едва он узнал, что произошло у Сениных, как прибежали и женщины. Аннушке не удалось скрыться от них, они ее нашли в ее комнате.

- Не прячься, - сказала Циля, - ты мне жизнь спасла, и твоя любовь победила мое ожесточенное сердце. Ты мне помогла вернуться к жизни, и я вечно буду благодарить Бога за тебя. Как я рада, что Он тебе уже воздал! Ты ведь теперь не оставленная сирота, а, к счастью, нашла своего доброго отца!

Горящий огонь скрыть невозможно. До наступления утра вся деревня узнала, что Ян- ковские сделали для Сениных. Егор молчал, как ему было велено, но приехала в гости мельничиха, тетя Цили, и вскоре всем все стало известно. Она приехала присмотреть за своей племянницей и привезла ей большой маковый пирог и несколько яиц. Тетушка была в доме и перед отъездом бедняжки в больницу, поэтому она сразу увидела, как изменился дом Сениных. В разговоре благодарные женщины многословно и взволнованно рассказывали об оказанной им помощи.

Если же делается доброе дело, то всегда находится кто-то, кто хочет тому подражать. Так и это милосердие Аннушки и Матьяса не осталось без отклика. Получилось почти так, как у Иова, когда он выздоровел: собрались все женщины, и ни одна не пришла с пустыми руками. Одна несла молока, другая сахару, третья немного маку и сухофруктов; куски сала, колбасы, хлеб и яйца наполняли пустую кладовку. Каретник Ключ, перевозивший как раз свое зерно, приказал снять с доверху нагруженного воза несколько мешков для Сениных. А бабушка Ужерова не только принесла гостинец - двух голубей на суп, но и сказала, что они с Мартыном договорились предложить Сени-ным взять на время их пеструю корову. Они решили еще немного подержать волов и вырас-тить молодняк; для этого оставляют молодую корову. Пеструху же надо бы продать, но жалко - из-за хорошего ее молока. Это было бы выгодно и им, Ужеровым, и Сениным. Пастись Пеструха могла бы с их скотом. Но ведь и у Сениных есть огород и капустное поле, и до зимы корову легко можно прокормить.

Да, событие в Зоровце очень напоминало случай с Иовом. Ибо превыше всего чистая, самоотверженная любовь. Она подобна огню, который светит далеко, греет и приносит счастье.

Глава 9

Было 15 августа, католический праздник. Бабушка Симонова сидела в своей комнате и пряла грубую коноплю на мешковину. Вместе с пряжей вились и ее мысли. О чем же бабушка думала, когда бывала одна? Мысли старых людей, как книга со сказками, историями и картинками. Такими они были и у нашей бабушки. Ведь она жила в двух столетиях и очень многое пережила. В детские годы - революцию 1848- 1849 гг.( Восстание в Будапеште против гнета Габсбургов, в котором Словакия заняла антивенгерскую позицию.) затем прусскую войну и в старости - ужасную первую мировую войну. Хотя бабушка Симонова с детства служила у людей, вышла замуж за бедняка и очень рано овдовела, она вырастила четверых детей и с детства размышляла о жизни. Она замечала многое, что другие не видели. И теперь, сидя за прялкой, она мысленно пересматривала всю свою прошлую жизнь.

Ах, ей даже не верилось, что она дожила до освобождения своего народа! Когда-то после школы, в свои 12 лет, она служила нянькой в доме пастора. И Сегодня она вспомнила старую мать того пастора, жившую вдовой в доме сына. Как она жаждала освобождения своего народа! Когда-то маленькая Юлька слышала, как эта женщина, часто мучившаяся от боли, говорила своим детям и снохе: \"Дети мои, я сильно страдаю от моей болезни, но если бы я знала, что для нас, словаков, настанут лучшие времена, я хотела бы пожить еще!\" Бедняжка, как долго ей пришлось бы страдать! Русоволосая головка маленькой Юльки побелела, прежде чем так неожиданно осуществились чаяния старой женщины.

Как будто вчера это было. Бабушка видела перед собой лица дорогих ей людей, прежде всего - своего первого хозяина. Мало было таких людей, как он. Светлые волосы обрамляли его высокий лоб, где хранилось столько разумных мыслей! Маленькая Юлька всегда восхищалась его ясными, светящимися глазами. Он был немногословен, но говорил всегда серьезно и с добрым намерением. Хотя он был еще молод, его все уважали: многочисленные члены его общины, вся его большая семья, дамы и господа, посещавшие его дом. Многие собирались у него, чтобы посовещаться о том, что можно сделать для спасения словацкого народа.

И как славно подходила ему его молодая жена! Лишь ангелы на небе могут жить между собой лучше, чем эта пара на земле. Ах, эта добрая женщина! Пастор слишком рано ушел из жизни, а его жене еще 30 лет пришлось жить на этой многострадальной земле. Уже в глубокой старости она оставила этот мир. Как раз тогда, когда вдали гремели пушки и тысячи отцов и сыновей истекали кровью на полях битвы. Шла Первая мировая война.

Ее глаза, которые и в глубокой старости не потеряли своего блеска, закрылись на 83-м году жизни. До конца жизни она излучала любовь. На ее погребении звонили колокола, а вскоре они были сброшены жестокими руками с башни, откуда так долго призывали людей к молитве. Хорошо, что ей это варварство уже не пришлось пережить. Как и голод, наступивший в скором времени, когда хлеб людям отпускали по карточкам. Великая нужда посетила всех, особенно в больших городах. Дамы, которые прежде крестьянку едва у достаивали взглядом, приезжали в деревни поездами, даже пешком добирались, чтобы за большую цену купить немного муки. И когда за деньги ничего уже нельзя было купить, они отдавали последнее: драгоценности, одежду, белье. Про одну такую беднягу рассказывали, что она вернулась домой без рубашки, отдав ее немилосердной крестьянке за булку хлеба. Крестьяне поняли, что наступило их время; да, их время, когда слуги сидят на конях, а князья ходят пешком, как слуги. И они пользовались этим, накапливали богатства и продавали свои запасы лишь за кровавые гроши, ибо теперь на конях сидели они, власть находилась в их руках.

В истории любимого народа было немало темных пятен, причинявших боль сердцу бабушки. Несмотря на обретенную свободу, будущее Словакии было неясно. Но бабушка не предавалась этой заботе; она предоставляла ее Тому, пути Которого хотя и непонятны иногда, но всегда верны и Который может привести к добру через самое тяжелое и горькое.

Сколько бабушка Симонова плакала, когда ее последний внук, едва подлечившись в госпитале, в третий раз был отправлен на фронт и потом попал в итальянский плен! Она уже и не надеялась когда-нибудь его увидеть! Но, несмотря на то что и на воле люди умирают от голода, он вернулся домой из плена и привез ей большое сокровище - глубокую веру в Бога. В плену он находился вместе с одним солдатом постарше, у которого дома были жена и маленькие дети. Его новый товарищ никогда не отчаивался, как другие, которые подчас даже собирали и ели ядовитые корни, чтобы умереть и избавиться от мук. \"Если мне суждено умереть от голода, то на то будет воля Божья; сам же свою жизнь я не намерен сокращать\", - говорил он. Пленник читал свою маленькую Библию и когда печалился, то пел духовные песни. Он никогда не сквернословил, не произносил злого слова. Всегда терпеливый, он никого не обижал, ни с кем не спорил, а делал добро, как только мог. Когда он познакомился с внуком бабушки Симоновой, то позвал его к себе, чтобы с ним почитать слово Божье и помолиться. Нередко они до полуночи говорили о Божьих делах, пока молодой Симонов не познал Сына Божьего так, как знал Его этот солдат. Когда он обратился к Нему, то Господь простил все его грехи и даровал ему в этой великой скорби мир и радость в сердце, которые внук потом принес домой своей бабушке. При этих воспоминаниях из глаз старой женщины покатились слезы, но это были слезы радости.

Если бы бабушке Симоновой в то время, когда она денно и нощно молила Бога сохранить внуку жизнь и привести его домой, кто-то сказал, что Бог ее услышит, но что она увидит смерть своего внука, она, наверное, отрицательно покачала бы головой и подумала бы, что этого ей не пережить. И вот она это пережила! Одна она осталась на свете и в глубокой печали, однако такой счастливой в душе, как никогда прежде. Смертельно больным возвратился ее внук с войны. Он был, как срубленное дерево, которому уже не суждено зеленеть. Напрасно она варила ему всевозможные травы и коренья, чтобы подлечить его больной желудок. Не было для него лекарства. Когда-то, умирая с голоду, он мечтал о корке хлеба, но ему ее не давали; а теперь, когда у него было все: вкусный домашний хлеб, свежее молоко, яйца - его желудок ничего не принимал. Жизнь его угасала медленно, как свет на алтаре. Умирающий ни о чем не жалел и утешал себя и бабушку словом Божьим, лежал тихо и поглаживал своими горячими от жара руками жесткие мозолистые руки бабушки. Лишь вспоминая виденное и пережитое на полях битвы, он становился таким грустным, что часами не произносил ни слова. Редко он об этом рассказывал. Однажды, глубоко вздохнув, внук сказал: \"Война - это что-то ужасное, бабушка! У меня был товарищ, красивый парень, кровь с молоком, 18-ти лет, единственный сын у матери. Ночью он часто плакал от тоски по дому. Однажды наши окопы подверглись сильному обстрелу. Прямо около нас разорвался снаряд, и к моим ногам упала рука милого Иванка, все что осталось от него... В первые дни мне казалось, что от горя и ужаса я сойду с ума. Днем и ночью я видел перед собой эту руку, хотя мы, его товарищи, и похоронили ее. И сегодня еще, закрывая глаза, я вижу ее перед собой. Он был так молод, красив и добр, а они его убили\".

В другой раз он проснулся от ужаса.

- Чего ты боишься, дитя мое? - заговорила с ним бабушка.

- Ах, эта сожженная сербская деревня! Старики, ломая руки, ходят вокруг горящих домов; полуголые дети кричат от страха. Там лежит убитая молодая женщина, прижимая к себе живого ребенка. Он поднимает головку, умоляюще смотрит на меня... Я ему не могу помочь, мне надо идти вперед. Да если бы я и за- хотел помочь, все равно они от меня убежали бы, потому что я их враг... Ах, скорбь за всех этих людей меня убьет!

Конечно, эта скорбь убила бы его, если бы он не мог утешиться тем, что Спаситель Иисус Христос умер за грехи и несправедливость всего мира, в том числе и за его грехи.

Снова бабушка вспомнила последние дни своего внука. Еще перед уходом в страну вечности он здесь, на земле, обрел полный покой. Все ужасы прошлого оставили его и перестали мучить, лишь мир и радость наполняли его душу. Когда сердце внука остановилось, он лежал перед ней с блаженной улыбкой на устах. Он уснул таким сладким сном, что никакой злой сон не мог его больше разбудить. Его похоронили, и бабушка осталась одна на земле. Умирая, внук препоручил свою бабушку Спасителю: \"Господь Иисус Христос, предаю ее Тебе, так как она остается одна!\" И Он ее принял; она днем и ночью чувствовала, что не одна, что Он действительно с ней.

...Бабушка допряла нить, и скорбные мысли оставили ее. Она вышла во двор, где вокруг нее собрались все ее животные: куры,утки, индюшки, кролики - все ждали милости из ее рук. Голуби и воробьи слетели с крыши, прибежали дворовый пес и черно-белый кот, чтобы встретить свою хозяйку. Они так хорошо понимали друг друга, ибо живущий с Богом живет в ладу и с Его природой. Для всех у бабушки находилось доброе слово, приветливый взгляд.

Издали доносился вечерний колокольный звон.

Глава 10

На берегу быстрого Вага, может быть, там, где когда-то сиживала Марийка, теперь сидела Аннушка Янковская. Они с Дорой Ужеровой выстирали белье, которое теперь сушилось на солнце. Перед ней уже стояла большая корзина с высохшим бельем. Дору позвал домой пастушок, сказав, что к Ужеровым приехали гости.

Аннушка осталась на берегу одна и невольно задумалась о том, что произошло за последние недели. Ей показалось, что уже много времени прошло с тех пор, как она когда-то здесь сидела и ее позвали домой, потому что заболел дядя Матьяс. Как с тех пор все изменилось! Не только вокруг, но и внутри нее! Она ежедневно благодарила Отца Небесного, что Он ей вернул отца. Она старалась быть утешением ему, и, действительно, теперь он уже не был таким печальным. Но что все это было в сравнении с той радостью, которую дарила ей его любовь? Как они до сих пор могли жить друг без друга? Аннушка радовалась, еще только заслышав шаги отца; но она понимала также, что и она - его солнышко на земле.

Как он старался раскрыть перед ней Божью истину! Какие чудные часы они проводили теперь со Словом Божьим, особенно с тех пор как вернулись к себе домой Сенины. Она вспоминала, как кто-то постучал в их дверь и вошел незнакомый человек с приветливым лицом, который предложил им Слово Божье и христианскую литературу.

Отец пригласил его сесть, а дочь поспешила приготовить для гостя угощение. Когда она вернулась, на столе лежала стопка книг, которые отец купил для нее. С тем милым человеком было так приятно беседовать! Когда она принесла Библию, некогда принадлежавшую ее матери, чтобы показать, сколько она уже прочитала, гость с удивлением обнаружил на первой странице надпись: \"Марийка Скале, куплено у книгоноши X.\".

\"Как к вам попала эта книга? - спросил он. - 19 лет назад я ее продал молодой девушке, на которую вы очень похожи. В то время и я был еще молодым человеком. Война прервала мою деятельность, и я долго не мог распространять христианскую литературу. Лишь два года назад я смог вернуться к своему любимому делу\".

Господин X. остался у Янковских на ночь и узнал все об их судьбах. Довольно долго новый знакомый жил у них, пока распространял книги в Зоровце и его окрестностях, и каждый вечер он толковал им Священное Писание. Не одни Янковские присутствовали при этом, приходили также все Ужеровы, Сенины, Рашовы и бабушка Симонова... Потом пришли и Миловы и привели с собой Ключа. Жена Сенина пригласила свою тетю. Люди охотно покупали книги. Среди предлагаемой литературы был и не-большой песенник с новыми песнями. У книго-ноши был приятный голос, он хорошо пел и каждый вечер разучивал с ними две песни из сборника. Узнав, что Аннушка знает ноты, он подарил ей песенник с нотами. Он же и сказал Матьясу, что один человек в округе продает фисгармонию, что инструмент в хорошем состоянии, но так как его хозяин переселяется в Венгрию, то хочет продать эту вещь совсем недорого. Фисгармония - клавишный музыкальный инструмент, по форме напоминающий небольшое пианино, а по звучанию - орган.

Книгоноша посоветовал Матьясу купить фисгармонию, Аннушка, по его словам, в скором времени научится играть на ней, так что они потом смогут сами выучить все песни.

Матьяс предложил использовать на покупку деньги, положенные в банк на имя Аннушки.

- Я охотно продал бы часть земли, чтобы доставить тебе радость, - сказал он тогда, - но земля сегодня очень дорога. Деньги теряют свою цену, а земля потом тебе останется.

Господин X. с этим тоже был согласен, даже посоветовал отцу купить еще земли, так как, по его мнению, это самое надежное капиталовложение. И отец действительно прикупил немного земли, но об этом Аннушка не думала. Ах, ни о чем она не заботилась, потому что у нее был такой мудрый отец!

Теперь фисгармония стояла в задней комнате, и Аннушка брала уроки музыки у жены учителя. У нее были поразительные успехи в учебе, потому что она всегда молилась, чтобы Гос-подь помог ей. Как ей хотелось играть на своем собственном инструменте! Вот если бы матушка ее могла услышать!

И теперь, сидя на берегу Вага, Аннушка запела от всей души так звонко, что слышно было далеко-далеко.

Потом она вспомнила, как отец дал обещание господину X., что после его ухода будет проводить собрания, как это делал книгоноша.

И он сдержал свое обещание. Трудно было сказать, кто лучше разъяснял слово Божье - господин X. или отец Аннушки.

- Давно уже тебе надо было поучить нас, Матьяс, - с укором сказал ему дядя Мартын в последнее воскресенье. - Ты так много знаешь о Божьих истинах и ничего нам не говорил до сих пор!

- Я не мог, Мартын, поверь мне! Вина и печаль камнем лежали на мне, - ответил Матьяс. - Я благодарю Господа, что он освободил меня от этой тяжести, и теперь я вместе с вами буду Ему служить.

- Ах, матушка моя! - подняла Аннушка глаза к небу. - Знаешь ли ты обо всем этом? Ах, Господь Иисус Христос, Ты можешь ей сказать, какие мы счастливые и как новая жизнь, которую Ты даровал ей там, на плоту, а нам здесь, начинает распространяться в Зоровце!

...Мысли Аннушки прервались, так как приехал на своем велосипеде Степан Ужеров.

- Это ты, Аннушка? Одна здесь? - окликнул он ее издали.

- Одна, Степа. Дору позвали домой, у вас гости!

Он соскочил с велосипеда, и они пожали друг другу руки.

- Как я рад, что встретил тебя! У вас опять стирка?

- Это не наше белье. Тетя Рашова больна. Пришлось бы стирать бабушке Симоновой, поэтому мы с Дорой предложили свою помощь. Да мы уже закончили работу. Ты на велосипеде скорее будешь дома, скажи, пожалуйста, Рашо-вым, чтобы дядя приехал за корзинами с бельем, оно уже почти высохло.

- Передам. Но я не понимаю дядю Матьяса, почему он позволяет тебе стирать для чужих, - сказал парень, нахмурившись, - будто Рашовы не могут нанять кого-нибудь.

- Некого было, а я сегодня свободна; отца нет дома.

- Вот оно что! Он, наверное, этого не допустил бы... А нет ли у тебя водички напиться?

- Воды у меня нет, а есть хорошая пахта. Присядь, в ней и масло есть, я тебе на хлеб намажу.

Парень удобно расположился на мягкой траве, откусил свежего хлеба с маслом и попил пахты.

- Как вкусно! Я даже не знал, что так голоден. Хорошо, что вы столько взяли с собой!

- Да я на тот случай и взяла побольше, чтобы кого-нибудь угостить.

- Ах, Аннушка, ты всегда думаешь о других! - покачал он головой.

- Мне здесь так хорошо, но надо домой. Ты сегодня еще придешь к нам?

- Не знаю, у вас же гости. Поэтому тебя, наверное, и домой позвали?

- Меня не позвали. Я получил письмо от моего прежнего хозяина, он пишет, что хочет вместе с женой посетить меня. И что это они надумали приехать сюда, в деревню? Вот и размышляю, как наши их примут, - объяснил парень озабоченно.

- Если вам что-нибудь понадобится, мы поможем.

- Я знаю. Скажу матери, а тебе спасибо, Аннушка. Не оставайся долго здесь! Я тебя давно не видел, но мне надо идти.

- Ты еще долго будешь молотить?

- У нас, слава Богу, еще много зерна в запасе, и машина твоя отлично работает!

Парень вскочил на велосипед, попрощался и укатил домой. Но он еще раз оглянулся и чуть не повернул обратно. Солнце как раз садилось за гору, и девушка стояла в его лучах, как олицетворение весны. Нежное розовое лицо ее с большими ясными глазами было прелестно. Парень поехал быстрее, но расстояние не отдаляло его от нее - образ ее запечатлелся в его сердце. Недалеко от деревни он встретил работника Рашовых и велел ему поскорее забрать высохшее белье.

Немного позже уже в своем дворе он соскочил с велосипеда, прислонил его к стене и зашел на кухню.

- Ты пришел, Степа, это хорошо, - встретила его бабушка.

- Переоденься! Гости с Мартыном в саду. Не появляйся перед ними таким потным!

- А почему? Они меня не раз видели таким. Но я охотно переоденусь, бабушка! А что вы для них готовите?

- Не заботься, сынок; мы все сделаем так, что тебе за нас краснеть не придется.

А тем временем гости Степана сидели в саду под старой грушей. Это были солидный господин со своей супругой. Их внешний вид, одежда и манеры подчеркивали респектабельность гостей, видно было, что они себе ни в чем не отказывали. Напротив них сидел Мартын Ужеров. Господин Найберт рассказывал, как они проводили время в Татрах. Все было дорого, пиво и еда ужасны, одним словом, туда не стоило ехать. Госпожа Найберт, пожимая плечами, объясняла, что ради единственного дитяти на все пойдешь, что они согласились на эту поездку по настоянию дочери. Но и самой Иде, не особенно там понравилось, и теперь она успокоилась.

- Знаете, - объяснил господин Найберт, - мы бы сюда и не приехали, если бы ваш племянник не расхвалил нам так долину вашего Вага, что Ида обязательно захотела ее увидеть. Ее здесь нет, поэтому ска-жем вам правду: она немно-го влюбилась в вашего парня, так что ни на кого другого смотреть не хочет, хотя у нее есть выбор. Ваш сын обещал, что он устроится в городе механиком, но, как мы видим, он предпочел остаться со своими.

- Когда Степан вернулся домой, он нам сказал, что хотел бы жениться на вашей дочери, - возразил Ужеров серьезно. - Мы ему не противоречили. Я ему только посоветовал, прежде чем он в угоду своей жене переселится в город, накопить для начала немного денег. Без гроша трудно начинать что-нибудь! Для сельского жителя у Степана неплохое отцовское наследство. Но, продай он его, трудно ему в городе будет. Сейчас у него полдома и достаточный доход. Доля его дает ему необходимое для жизни, а то, что он зарабатывает как механик, он может отложить. Если бы ваша дочь согласилась жить вместе с нами, крестьянами, и была бы не очень требовательна, они могли бы пожениться и некоторое время пожить здесь; но ей это вряд ли понравится.

- Значит, вы не возражаете против женитьбы Степана на нашей дочери?

- Он совершеннолетний. Во всяком случае, мы, как и вы, не особенно в восторге от этой идеи. Как механик, наш Степан слишком незначительный человек, чтобы содержать такую даму. Ему нужна жена-помощница. Вы же желаете для своей дочери мужа, который исполнял бы все ее желания, чтобы ей замужем жилось еще лучше, чем дома, иначе вы ее и не отдали бы, не так ли?

- Да, конечно. Вы говорите очень разумно. Так посоветуйте, как нам быть? - попросила госпожа Найберт.

- Я считаю, что вы не должны противоречить вашей дочери. Пусть она сама решит, жить ей здесь или стать великосветской дамой в Праге.

В этот момент хозяина дома позвали во двор, и супруги продолжили этот важный для них разговор. То, что их Иде не место в этом доме, они поняли сразу, при первом взгляде. Отдать свою единственную дочь этим крестьянам? Никогда! Степану пришлось бы сразу переселиться в город, но сколько он выручил бы за половину этой хижины и нескольких пахотных полей? Ждать, пока он что-нибудь накопит? Ида за это время превратится в старую деву.

- Ида, и вы здесь?! -воскликнул Степан Ужеров, появляясь с другого конца сада и не совсем веря своим глазам. Ее появление показалось ему странным в этом старом саду. Ида протянула ему руку. Парень вдруг живо вспомнил полюбившуюся ему городскую жизнь в Праге. Почти полгода прошло с тех пор, как он в последний раз прикасался к этой мягкой руке.

- Ну что, господин Ужеров, разве я вам не сказала, что мы приедем посмотреть на вашу деревню? - воскликнула она знакомым ему звонким голосом, в котором слышались капризные нотки.

Степан окинул восхищенным взглядом эту поразительно красивую городскую девушку - от коротко стриженной головки, которую прежде украшали богатые косы, до ножек в лакированных туфельках. Оранжевое платье едва доставало до колен; глубокий вырез, голые руки, чулки телесного цвета - все это взволновало доселе спокойного молодого человека. Свежесть, красота и явная заинтересованность девушки приятно поразили молодого человека. Ему вдруг захотелось обнять и расцеловать ее. Он невольно отступил, словно убегая от самого себя.

- Вы в этой скучной местности разговаривать разучились, что ли? - засмеялась красавица.

- Болтуном я никогда не был, это вы знаете, - извинился он, растерявшись, - и, похоже, уже незачем спрашивать, понравилось ли вам у нас!

- Какой вы обидчивый! По вашим рассказам я эту словацкую деревню представляла себе иначе.

- Я вам никогда не рассказывал о нашей деревне, а говорил лишь о красоте долины Вага.

Для меня она и сегодня самая прекрасная, ибо она - моя родина.

Она была ошеломлена. Таким она его в Праге не знала.

- Вы что даже по-чешски разучились говорить? - спросила она недовольно.

- Почему я дома должен говорить по-чешски? Ведь вы меня понимаете. Я же словак.

- Этого вы у нас никогда не говорили.

- Однако вы знали, что я словак. Или нет? Ида оставила его вопрос без ответа.

- Мы не застали вас дома. Где вы, собственно говоря, были?

- Я в Ф. молотил. Туда мне и переслали письмо вашего отца.

- И вы еще долго намерены оставаться в этой деревне? - допытывалась она.

- Я еще не знаю. Во всяком случае, пока мне не удастся найти работу. Да и бежать из отцовского дома у меня нет причин. Мне здесь хорошо. Войной и школой я был оторван от родины. В Праге мне казалось, что не имеет значения, где жить. А сегодня мне уже не так легко расстаться с теми, кто добр ко мне и кого я люблю, - признался он откровенно.

- Вы моих родных не знаете, - продолжил он, заметив насмешливую улыбку на ее устах. - С ними надо пожить. Нет, наверное, другой такой бабушки, как моя, и нет такого брата! Его молодая жена заботится обо мне, как сестра. А мои приемные родители?

Многие сыновья были бы счастливы иметь таких родителей... Но пойдемте, бабушка зовет ужинать!

Дора очень постаралась красиво накрыть стол. Она посоветовалась с бабушкой Симоновой, служившей когда-то у господ, а бабушка Ужерова позаботилась о хорошем ужине: подавались цыплята с тушеной капустой и блинчики на сливочном масле, обсыпанные сахаром. Гостям предложили также свежий хлеб, молоко и масло, так что еды было достаточно! Господину и госпоже Найберт еда понравилась, но дочь их едва прикоснулась к пище, взяла только самую малость, а остальное оставила на тарелке. Дора не посмела заговорить с Идой. Шутник Илья даже посмеялся над Дорой, от смущения как будто проглотившей язык. Мартын рассказал гостям, что у него есть еще один сын. Он уже сдал экзамены для поступления в высшую школу, но домой на каникулы не приехал, а остался в доме одного соученика, сына богатых родителей, и готовит его к повторным экзаменам по разным предметам. Илья сказал, что представляет себе Мишку с очками на носу и с тростью в руках, а затем рассказал, как он однажды от страха перед палкой учителя выпрыгнул из окна школы и побежал домой. Все смеялись, и Ида хохотала, сверкая красивыми белоснежными зубками, и выглядела так привлекательно, что Степан не мог оторвать от нее глаз. После ужина Степан повел Иду по всему дому, а затем - по деревне. Она смотрела, как скот возвращается с пастбища, как каждая корова находит свой двор, а там, где ворота закрыты, умные животные терпеливо стоят и ждут. Барышня удивилась, как деревня вдруг ожила: заблеяли овцы и козы, замычали коровы, захрюкали свиньи, по слышались голоса крестьянок, собачий лай, щелканье кнутов и гоготанье гусей. Стоял такой гомон, что собственного голоса не слышно было. Девушка захотела посмотреть, что находилось там, за садом, и молодые люди пошли к колодцу Янковских. Она села на скамейку и похвалила прелестное местечко и хорошую воду. Ах, как жаль было, что она так вырядилась. И зачем она отрезала свои чудесные косы! Какой хорошенькой она казалась, когда закуталась в большой пуховый платок, так что не видны были ее голые ноги и руки! Понятно, почему Степан выбрал ее. Родных удивило только то, что парень вдруг стал таким неожиданно серьезным, особенно когда он стоял у колодца, прислонившись к дереву, будто и не слышал их веселые разговоры.

Гостям уступили обе комнаты. Степан и Илья легли на чердаке, а Дора пошла ночевать к Аннушке, и им было о чем поговорить. Дора рассказала Аннушке, что приехала избранница Степана. Аннушка слушала, как удивленный ребенок, которому рассказывают о чем-то незнакомом, над чем она еще никогда не думала. Наконец она озабоченно спросила:

- А она Спасителя любит? Молча глядя перед собой, Дора покачала головой:

- Думаю, что нет, не похоже. Но и Степа Его еще не знает!

- Ах, если бы он Его полюбил до приезда этих гостей! - вздохнула Аннушка.

- А почему ты так сожалеешь об этом?

- Не знаю, но мне кажется, так было бы лучше.

На том разговор и закончился.

- Аннушка, ты спишь? - спросила Дора через полчаса.

- Нет, не сплю, Дора!

- Что она Иисуса не любит, я знаю точно, ведь если бы она Его любила, то постеснялась бы так одеваться. И если Степан хочет на ней жениться, то ему это нужно сделать сейчас. Потому что если он полюбит Господа, то никогда не сможет этого сделать.

А теперь спать!

- Дора, скажи еще одно, - начала Аннушка немного погодя, - А ты Его любишь?

- Да, Аннушка, :хотя еще не так, как ты или дядя Матьяс, или как бабушка Симонова; но я Его все же люблю и знаю, что Он простил мне грехи мои, когда я Его об этом попросила. Я также верю, что Он живет с нами. Я с Ильей часто о Нем говорю. Илья надо мной не смеется, и я знаю, что ему хотелось бы сделать то, о чем твой отец нам недавно говорил. Спокойной ночи!

- Спокойной ночи, Дора! В комнате наступила тишина. Обе подруги уснули.

- Вот, дочка, мы исполнили твое желание; дольше, чем до завтра, мы здесь оставаться не можем. У людей работа, а мы им мешаем, - сказал господин Найберт.

- Папа, я спать хочу, - возразила Ида плаксивым голосом.

- Знаешь, дочка, если ты хочешь стать крестьянкой, выйдя замуж за крестьянина, то ты должна отучиться долго спать. Посмотри на них: в 4 часа они все уже на ногах!

- Ты думаешь, что сможешь здесь спать до девяти часов и свекровь будет приносить тебе кофе в постель, как твоя мама это делает?

- Я спать хочу! Завтра об этом поговорим, а теперь оставьте меня в покое!

- Глупая девчонка, здесь живут приличные люди, что они о нас подумают, зачем мы приехали? Парень на тебя едва смотрит!

- А если бы он ухаживал за мной, вы бы опять сказали, что он зарится только на ваш дом. Теперь все ездят в Словакию, почему бы и нам ее не посмотреть? Мы были в Татрах, ехали окольным путем через словацкую деревню, заедем еще в Тренчин и в Тренчин-Теплиц, а потом отправимся домой. Вы говорите, что он не смотрит на меня, что все забыл, но я не хочу, чтобы он меня забывал, а хочу, чтобы он стал самостоятельным предпринимателем и поскорее побывал у нас в Праге. За мужика я не выйду, разумеется, и в деревне жить не хочу, но он меня повезет туда, куда я хочу, и, может быть, вы увидите еще, что он сам будет носить мне кофе в постель. Я не нищая, и мы из этого мужика сделаем господина!

А теперь дайте мне уснуть!

У соседей стало тихо, но все ли спали у Ужеровых? Один точно не спал. Степан не пошел на чердак. Зря Дора ему там хорошо постелила!

Серебристая луна освещала сад, по которому он бродил, пока, словно притянутый магнитом, не очутился у ключа в сосновом бору. Степан сел на скамеечку и так долго размышлял, что казалось ему, голова его скоро лопнет. Однажды, в день Троицы, он сравнил две картины, два образа, сегодня он сравнивал их снова. Обе девушки были прекрасны. Но красота Иды была вызывающе соблазнительной, а красота Аннушки, затихшей в молитве, поразила его чистотой и загадочностью. Обе девушки-невесты словно бы нарочно выбрали место для смотрин у колодца с ключевой водой, там, где родная природа особенно нежно ласкала глаза и душу Степана.

Степан осознавал, что Аннушка удивительно благотворно действует на него, внося в его душу свет, тихую радость и желанный мир. Он в ее присутствии как бы вырастал в собственных глазах и казался себе сильным, мудрым и нужным людям. А чего ожидала от него Ида? Кем рядом с нею был он? Что он ощущал? Степан ясно понимал, что они с Идой - разные люди. Он догадывался, что ею руководило лишь женское тщеславие, желание властвовать над ним... Но, Боже праведный, как красива была эта девушка! То чувство, которое Степан испытывал к ней еще в Праге, особенно сильно заявило о себе сегодня здесь, когда Ида призывно смея-лась и мило кокетничала. Чувство это с каждым часом усиливалось и уже властно тянуло его туда, в дом, где она спала в его комнате.

Недавно книготорговец сказал ему: \"Похоть же, зачавши, рождает грех\"... Да, пора назвать вещи своими именами: его чувство к Иде - похоть; если ее удовлетворить, она усилится еще больше и сожжет его... Но все же как неудержимо его тянет к ней! Может быть, она и не спит вовсе? Может быть, ждет его? Да, скорее всего, так оно и есть! Так в чем же дело? Он постучит к ней в окно. Ида наверняка откроет ему - и тогда произойдет то, зачем она приехала: ему придется предложить ей руку и сердце, и, может быть, он испытает счастье любви...

Парень встал со скамьи, сделал нерешительный шаг, затем побежал и вдруг услышал знакомый голос:

- Это ты, Степан? Что ты здесь делаешь и куда направляешься?

Что с тобою, сын мой?

Степан бросился к соседу и спрятал лицо у него на груди.

Он не сопротивлялся, когда Ма-тьяс повел его к бревну, и в тот же миг, бессильно опустившись рядом с ним, парень признался во всем, что за последние часы так взволновало его сердце.

Почему он был так откровенен? Потому что искал защиты. Он осознал свою природную греховность, которая, подобно потоку лавы, затопляет и сжигает все вокруг. Он почувствовал всю тяжесть вины и всю глубину собственного бессилия в борьбе против этой адской силы. Матьяс понял, что настала пора показать бедняге Голгофу и закланного и за его грехи Агнца и указать ему на спасающую и очищающую силу Его крови. Распростертые на кресте руки Спасителя не остались пустыми - Он нашел грешника!

Госпожа Найберт в своих размышлениях о бесполезности их приезда в Зоровце оказалась права! Едва забрезжил рассвет, как дом Ужеро-вых оживился. Проснулась вся деревня, люди и скот принялись за свое обычное дело. Однако гости спокойно спали, только Ида встретила восходящее солнце в саду. Никем не замеченная, она дошла до колодца Янковских. Там она хотела привести в порядок свои мысли, так как в эту ночь о многом размышляла и пришла к печальному выводу: \"Твоя мать права! Здесь тебе не место, и хотя Степан тебе нравится, он тебе не пара, так как эта деревня полностью его преобразила. Он, конечно, ожил бы опять, ты сумела бы подчинить его, но многое ли он может дать тебе в будущем? Как владелица пражского дома, ты при своей красоте можешь иметь женихов больше, чем у тебя пальцев на руках, да уже и сегодня у тебя есть богатый выбор. Из Степана же ничего, кроме механика, не получится, на большее он не способен; и что сказали бы твои подруги, если бы приехали к вам в гости эти глупые крестьянки?\" Так разум заставлял размышлять уже ночью и продолжал говорить сейчас, когда она направлялась к роднику. Однако, что это?! На скамейке сидел Степан, обхватив руками колени. Ида кашлянула, чтобы обратить на себя внимание. Он, испугавшись, вздрогнул. Заметив, как покраснело его бледное лицо, и она зарделась.

- Ида, вы уже встали? - поклонился он.

Она объяснила, что не могла больше спать и еще раз хотела побыть в этом прелестном уголке. Он уступил ей место на скамеечке, а сам сел на сруб колодца. Вокруг было тихо. Они смутились на мгновенье, и Степан вдруг поднялся.

Она последовала его примеру и, взглянув на него, сказала:

- Итак, я выполнила свое обещание и приехала посмотреть, как вы живете. Теперь очередь за вами. Когда вы приедете в Прагу?

- Не знаю, Ида, но с прежним намерением - уже никогда, - ответил он.

- Не понимаю. С каким намерением?

- Просить вашей руки у ваших родителей и прежде всего просить вас стать моей женой. Я благодарю вас, что вы приехали и разрушили эти планы.

- Я? - воскликнула она удивленно. - Что вам не понравилось во мне? - спросила она его, необычайно красивая в этой внезапной вспышке гнева.

- Я сравнил вас с нами, со мной и понял, что не соответствую вашим представлениям о настоящем муже, из меня никогда ничего иного не получится. Я - словацкий крестьянин. Моя семья - неподходящая для вас компания, и вы ей не подходите. Стать самостоятельным предпринимателем я еще долго не смогу, а вы не сможете жить здесь. Всегда лучше, когда в браке сходятся равные. Я знаю, что ваш отец хочет иметь подходящего зятя, и он прав. Поэтому я в Прагу не приеду. Но я желаю вам счастья в вашей жизни.

- И вы женитесь на простой крестьянке, на кругленькой, пухленькой девушке вроде До-ры? - она насмешливо скривила губы.

- О женитьбе я еще не думаю, - возразил он серьезно. - Я еще молод, и дома обо мне заботятся.

Гости у Ужеровых появились неожиданно, и прежде чем слух о них распространился в Зоровце, они уже уехали. Люди в недоумении искали причину такого скорого отъезда горожан. Они решили, что Степан в Праге, наверное, нашел себе невесту, но когда она приехала, то не понравилась ни ему, ни родителям.

- И поделом гордецу: нечего было ему заноситься! Жену из Праги ему подавай! Будто у нас своих девушек мало! - рассуждали люди. Но так как никто ничего толком не знал и от Ужеровых тоже ничего нельзя было узнать, молва постепенно умолкла.

- Бабушка, свадьбы не будет! - засмеялся Илья, когда гости уехали на вокзал и след их простыл.

- Ты это точно знаешь? - бабушка облегченно вздохнула.

- Я видел сегодня утром Степана и Иду вместе и по их лицам понял, что согласия между ними как ни бывало. И родители девушки заметно обрадовались, что уезжают, все они спешили в Тренчинский замок, хотя и нелегко добраться до него! А как они всем нам, в том числе и Степану, сердечно трясли руки на прощание!

- Все это ты правильно заметил, сынок, - подтвердила Сусанна, - мне госпожа Найберт тоже сказала, что молодые люди образумились и готовы послушаться нас, стариков. Так как мы прежде об этом не говорили, мы и впредь будем молчать, чтобы не было лишних пересудов. Оставьте и Степана в покое, пока он нам сам не скажет, как закончилось дело. Господь наш проявил милость в том, что дело так завершилось! Заметив, как Степан смотрел на девушку, я, признаться, испугалась, потому что она ему вовсе не пара.

Ей нужен не такой муж, как наш Степа! Он бы, конечно, оказался у нее под каблуком и пропал бы.

Едва гости уехали, как и Степан простился с семьей, сел на велосипед и поспешил по своим делам. Женщины подумали, что эта неудавшаяся женитьба его все же сильно задела, и готовы были еще посудачить о переживаниях парня.

- Это пройдет, - рассуждала бабушка, - надо быть лишь очень чуткими к парню и благодарными за то, что он думал и о нас, когда отпустил ее без обещаний.

Итак, женщины не судачили с соседками о случившемся, только Аннушке Дора вынуждена была сказать правду, так как она ей проговорилась об избраннице Степана.

Глава 11

Быстро, как птица, летит время, унося и принося с собой всякое: и радость, и горе. Так вот, пролетая над Зоровце, принесло оно неожиданно страшную гостью, оставшуюся довольно надолго в округе: испанский грип! или испанку, как ее называли в народе. Эта грозная болезнь прилетела незаметно и теперь властвовала, забирая лучшее, что было в Зоровце, - детей и молодежь. Давно уже церковные колокола не звонили так часто, как теперь. Если болезнь набрасывалась на человека постарше, она его трясла и трепала, как кошка пойманную мышь, которую в лучшем случае она отпускает полумертвой.

Школу пришлось закрыть, и теперь учителю ежедневно приходилось прогуливаться на кладбище для похорон. Придя домой, он с удовольствием встречал там Аннушку, которой его жена Ольга давала уроки музыки. С такой ученицей замятия были в радость! Девушка действительно была очень музыкальна и схватывала все не только своим ясным умом, но прежде всего - душой, любящей музыку. Ее маленькие нежные руки словно были созданы для клавиатуры. Усвоив ноты и аппликатуру, она быстро научилась играть первые простые песни. Хотя ноты из ее песенника были не самыми легкими, они учительнице нравились. Ольга играла эти песни с чувством, так что и Аннушка вскоре стала играть их, хотя они для нее были еще трудноваты. Учитель с женой уже несколько раз провожали Аннушку домой и играли на ее фисгармонии. Они хвалили удачное приобретение Янковского, так как в послевоенное время такой инструмент - редкость. При втором посещении учитель начал уговаривать Янковского послать Аннушку на учительский семинар, уверяя, что из нее может получиться хороший учитель. Аннушка подошла к своему отцу и, обхватив его шею руками, сказала: \"Батюшка мой оставит меня дома, не правда ли? Я не хочу уходить отсюда!

И так довольно поздно Господь нас свел, зачем нам разлучаться?\" Это было так трогательно, что супруги попросили девушку рассказать им историю ее и матери. Выслушав, они ужаснулись своему совету. Отправить Аннушку учиться означало лишить отца ребенка, которого он потерял при таких трагических обстоятельствах и после стольких лет снова нашел. Они сказали себе: \"Если бы Аннушка на годы разлучилась с отцом и потом где-то вдали от него получила бы место работы, то она не смогла бы выполнить желание ее умиравшей матери - быть ему утешением\".

Теперь, когда свирепствовала испанка, Аннушка мало бывала дома. Она ходила по домам и помогала ухаживать за больными. Вскоре врач без нее не мог уже обходиться. Нередко она своим тихим, чудесным пением унимала боли, вызванные лихорадкой, останавливала страх и смягчала горе отчаявшихся матерей. Умиравшие болели не долго, а у выживавших болезнь поражала внутренние органы. Жена учителя удивлялась Янковскому, который позволял своей любимице подвергаться такой опасности. Несмотря на его ум, он был не сведущ в медицине, полагался на судьбу и не имел правильного представления об этой болезни, как и остальные крестьяне, отвечавшие на предостережения врачей: \"Какое заражение?! А откуда взялся первый больной?!\" Доктор М. нередко приходил в школу и делился своими опасениями с учителем.

Был пасмурный субботний день. Аннушка закрыла свою нотную тетрадь, собираясь уходить, когда вошел учитель.

- Подумать только, - воскликнул он из дверей, - куда этот недуг забрался!

- А куда? - переспросила спешившая ему навстречу жена.

- В дом пастора! Мы стоим еще у могилы, господин пастор говорит благословение и вдруг как закачается, и упал бы, если бы я его не подхватил. Он сказал, что у него весь день сильно болела голова. Я проводил его домой. По дороге я послал за врачом, которого, к счастью, застали еще дома. Он пришел и установил сильный грипп.

- Неужели?! - всплеснула жена учителя руками. - Мать пастора тоже слегла; у нее сильный ревматизм. Кто же за ними будет ухаживать?

- А вот идет доктор; сейчас узнаем, как он там!

И действительно вошел врач.

- Ах, Аннушка, вы здесь? - воскликнул он радостно, увидев ее. - Помогите мне! Дом пастора превратился в больницу. Духовный отец переоценил свои силы. Он хотел превозмочь болезнь, потому что мать его слегла, и сам с прислугой за ней ухаживал, хотя ему уже два дня назад надо было лечь в постель. А теперь его схватило основательно! Старуха плачет в одной комнате, а он стонет в другой.

Послали телеграмму сестре пастора, может быть, она завтра будет здесь. Но как быть ночью?

- Вы думаете, господин доктор, что я смогу быть сиделкой? - спросила девушка озабоченно.

- Конечно! Лишь бы вы согласились! Надо постоянно класть компрессы на голову и шею. Хотя там у них церковный служитель, но что он может? Бедный Мадера лучше справлялся бы с обязанностями могильщика, - грустно улыбнулся врач.

- Пойду домой, господин доктор, переоденусь и сейчас же приду.

- Спасибо, Аннушка, но я лучше пойду с вами, попрошу вашего отца, чтобы он разрешил вам остаться на ночь, до утра, пока не подоспеет помощь. Случай очень серьезный.

Хорошо, что Аннушка с доктором застали Янковского еще дома. Пока она переодевалась в своей комнате, доктор сообщил ее отцу причину своего прихода. Янковский стоял перед ним со скрещенными на груди руками; лицо Матьяса было спокойным, как всегда, но глаза его, со следами долголетней печали, несмотря на его теперешнее счастье, выдали вдруг всю глубину его жгучей боли и душевной борьбы. Когда Аннушка, приготовившись, вошла, его скрещенные руки вздрогнули, будто он хотел обхватить ими дочь и крикнуть: \"Не забирайте ее у меня! Я не могу рисковать ею!\" Доктор это заметил, понял, но промолчал. Аннушка, нарушив повисшее молчание, обратилась к отцу:

- Вы меня отпускаете, папа? Руки Матьяса простерлись к ней, и она бросилась в его объятия.

- Иди, дитя мое, свети нуждающимся в тебе и даруй им счастье, как повелел Христос. Он Сам да сохранит тебя!

Доктор понял, что Янковский не тот странный отшельник, мужик-фаталист, как о нем говорили. Он отлично знал, что делал, и прекрасно понимал, что рискует всем своим счастьем. Но, так как Христос и Его любовь были для него превыше всего, он не боялся земной смерти. С глубоким почтением доктор подал ему руку на прощание.

- Послушайте, Аннушка, - сказал он, когда они уже почти пришли, - вы только до ночи останетесь в доме пастора; я еще кого-нибудь найду.

- Зачем же, господин доктор?

- Вы не заметили, как тяжело было вашему отцу отпустить вас?

- Видела, господин доктор! - ее серебристый голос задрожал немного. - Но Господь Иисус Христос укрепил его, и он отпустил меня!

Немного погодя девушка уже склонилась над матерью пастора, помогая прислуге перевернуть ее на другой бок. Ей удалось найти для больной такое положение, что боли в ее груди утихли, и ей стало легче дышать.

- И откуда ты такая взялась? - спросила она удивленно. - У тебя в самом деле руки целителя, как говорит доктор.

- Господин доктор привел меня, чтобы ухаживать за вами и за господином пастором, пока помощь подоспеет.

- Ты пришла за ним ухаживать? Тогда иди, дитя мое, и помоги моему страдающему сыну!

Но Аннушка не сразу смогла уйти. Ей еще пришлось выслушать трогательный рассказ матери о болезни сына. Взяв с девушки обещание сразу же сообщить ей о самочувствии сына, мать наконец ее отпустила. И вот сиделка уже у постели больного. По опыту она сразу поняла, что здесь предстоит жестокая борьба между жизнью и смертью. Пастор Моргач был молод и посмел померяться силами с недугом, этим свирепым врагом молодости. Болезнь обрушилась на несчастного со всей своей силой. На девушку смотрела пара темных глаз. Прежде бледные щеки стали красными; губы горели от жара; судорожно сжатые руки беспокойно дергались. Доктор снял компресс, девушка принесла другой и положила его больному на лоб. Он почувствовал облегчение, и глаза его закрылись. Доктор тихо поманил Аннушку, и она последовала за ним в соседнюю комнату, дверь которой он осторожно затворил. \"В тяжелом он состоянии, Аннушка, я не уйду от него. Мне придется лечь здесь, на диване, потому что я уже две ночи не спал. Если понадоблюсь, велите разбудить меня, и лучше сами приходите, чтобы служитель по неосторожности не зашумел. Компрессы меняйте по возможности чаще; лекарство дайте больному в 9 часов; теперь 8. Если он уснет, пойдите и побудьте немного с его матерью. Хорошо было бы бедняжке немного поспать!\" Это была жуткая ночь. Менялась погода. На дворе выл и грохотал ветер. В деревне лаяли собаки. Дождь стучал в окна. Больной, вздрагивая, стонал во сне; в бреду он говорил о пожаре, о больших собаках или начинал громко смеяться.

Несколько раз он срывал компресс и с силой бросал его на пол, после чего обеими руками трепал свои волосы. Но от прикосновения маленькой прохладной руки Аннушки пастор каждый раз успокаивался. Она знала, что он принимает ее за свою мать.

Он укорял ее за то, что она не помогает ему, в то время как он сгорает, с ума сходит от жара. Когда он после свежего компресса и приема лекарства заснул, девушка дважды ходила к матери пастора. В первый раз она обрадовала старую женщину сообщением о том, что господин доктор лежит в соседней комнате, а господин пастор спит. Заглянув к ней во второй раз, Аннушка увидела, что больная спит. Но в полночь пастор вдруг начал проповедовать, и говорил он, не прерываясь, дольше четверти часа. Глаза его сверкали все сильнее; он махал руками, и девушке стало очень страшно.

Вокруг все спали. Служитель спал так крепко, что она, прежде чем он проснулся, могла бы сбегать за врачом; однако она не смела оставить больного: а вдруг он упадет с кровати? Девушка знала пастора Моргача только с кафедры, больше с ним нигде не встречалась, она ему раза два ответила на вопрос \"который час?\", но больше с ним ни слова еще не говорила. Так как страх ее не покидал, несмотря на то что она постоянно молилась, она решила запеть. Может быть, проснется Мадера или доктор подойдет? Итак, в эту страшную ночь в доме пастора зазвучала песня:

Буря, Господь, завывает,

Как страшен сердитый гул!

Туча нам свет застилает,

Мы гибнем, а Ты заснул.



Или Тебя не тревожит,

Что смерть окружает нас?

Грозный вал наступает и может

Ладью поглотить тотчас.



Припев: И волны и ветер услышат Мой глас,

Умолкнут тотчас,

Бурное море смирится,

Мне всякая тварь подчинится.



Владыка земли и небес тут

Сам, не даст Он, Всесильный, погибнуть нам.

Услышат волны и ветер Мой глас, Умолкнут тотчас.



Боже, в глубокой печали

Склоняю главу мою,

Душу грехи взволновали,

Спаси, о спаси, молю.



Сердце мое заливают

Потоки земных скорбей;

Я гибну, к Тебе взываю,

Покой дай душе моей!



Буря, Господь, миновала,

И в сердце настал покой!

Солнце опять засияло

Над стихнувшей вдруг водой.



Будь же со мною, Спаситель!

Твой мир Ты во мне храни

И в Божью Твою обитель

На вечный покой прими.

Буря на дворе утихла, и больной, успокоившись, прошептал: \"Как хорошо это было! Спой еще раз!\" И девушка повторила свою песню.

Врач, склонившись над больным, сказал: \"Ваша песня его спасла, Аннушка, кризис прошел\".

Глава 12

Прекрасна зима, когда свежевыпавший снег покрывает леса и поля, иней сверкает на ветвях деревьев и лунный свет серебрит землю! Такой светлой зимней ночью одинокий путник шагал через заснеженные деревни, где освещенные окна домов глядели на него, как сонные детские глаза, медленно закрывающиеся от монотонного голоса бабушки, которая рассказывает старую знакомую сказку. Степан Ужеров возвращался домой после долгого отсутствия. Бодро шагая, вдыхая свежий воздух, он чувствовал себя необыкновенно счастливым от того, что стал новым человеком! Несколько недель назад Степан оставил отцовский дом грешником, спасенным и с Богом; Бог остановил его буквально на краю пропасти! Теперь он возвращался домой как сын, которому Иисус Христос открыл Отца, и этот Отец даровал ему Духа Своего и новую вечную жизнь.

Всего лишь две недели проработал он в К., как ему стало известно, что господин X. в Л. распространяет Слово Божье. Степан пошел к нему и, так как у него в К. была снята комната, пригласил книготорговца поселиться у него и отсюда исполнять свое чудное служение. Ведь сказано в Писании: \"Страннолюбия не забывайте; ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство Ангелам\".

В сердце молодого человека была подготовлена почва для Благой Вести. Стучавшийся в его сердце Христос открылся ему, и он впустил Его. В те две недели, когда он каждый вечер проводил в общении с опытным, верным христианином, всей душой верящим в то, что он возвещал, было положено твердое основание строения, которое Дух Божий возводил в сердце Степана; так что теперь расставание с добрым другом ему уже не могло повредить. Молодой человек в духовном отношении не остался одиноким. У него было Слово Божье и руководство к чтению; и он читал Библию, просил о просвещении, верил Богу и был Ему послушен. Спеша теперь домой, он в душе снова и снова переживал последние события, происшедшие в родительском доме. Ведь снова была ночь, как та, проведенная им в мучительных раздумьях. Он уже не считал, что чувство, испытанное им у колодца, на него нашло, как злой дух! За прошедшие недели он понял, что внутренне с ним всегда было так, особенно на военной службе, где зло, вызванное в нем поведением товарищей, время от времени выходило на поверхность. Он не хотел быть подлецом, он не был ни пьяницей, ни картежником; у него было честолюбивое желание стать чем-то лучшим, нежели он, Степан, был на самом деле, поэтому он никогда не связывался с женщинами.

Ида была первой, которая привлекла его внимание, но и с ней он не вступил в близкие отношения, потому что хотел жениться на хорошей, нравственной девушке! Нередко ему приходилось бороться с самим собой, когда они с Идой бывали наедине, так как рядом с нею в нем всегда пробуждалось то чувство, которое он испытал там, у колодца, и которое сегодня считал нечистым. Хотя он еще не умел глубоко анализировать свои чувства, этого и многого другого в себе еще не понимал, уже в те годы Бог много раз предостерегал его и уберегал от греха. Все его нечистые желания и вожделения достигли высшей точки в тот момент, когда пражская красавица приехала к нему в деревню.

Степан невольно остановился и почти испуганно огляделся вокруг; но потом глаза его засветились, и в душе прозвучало: \"Если будут грехи ваши, как багряное - как снег убелю\". \"Он омыл меня кровью Своей, я очищен!\" - радостно подумал он.

Невольно мысли молодого человека пошли дальше, и перед ним возник ясный образ: Аннушка! Он спешил, чтобы поскорее рассказать ей все, что с ним произошло. Она его поймет!

Вдали уже виднелась церковная башня Зо-ровце. Деревушка спала, не было света ни в одном окне. Никто его не ожидал! \"Если бы сви-репствовала еще та страшная болезнь, - подумал он, - то свет был бы в домах больных; но, слава Богу, она прошла, и из родных никто особенно не пострадал, если не считать Ильи, который проболел два-три дня, и Рашова, неделю пролежавшего в постели\".

А вот и дом пастора! Где он сейчас и что с ним? Его испанка потрепала как следует, так что ему даже пришлось уехать в Далматию на поправку! Хорошо, что у него там родственники. Может быть, легкие его не пострадают, и он там, на юге, полностью излечится. Слава Господу, что он не умер, ведь хотя он и был пастором, но жил не с Богом, так же, как и я. Он еще молод, и если Сын Божий его найдет, то как радостно будет ходить к нему в церковь! Сколько Господь мог бы через него сделать! Пока что он лишь служитель церкви, а станет слугой Иисуса Христа\". Степан остановился и помолился за молодого пастора. Только он хотел ускорить шаг, как перед ним остановился автомобиль; за рулем был Эдуард Соланский, его бывший школьный товарищ.

- Это ты, Эдик?

- Да, Степа. А ты откуда идешь? Они пожали друг другу руки.

- Я возвращаюсь с работы.

- Разве до сих пор молотил?

- Три дня мы еще лес пилили, а теперь закончили. Машину завтра привезут; я не захотел ждать.

- Ну конечно же, жених ведь! Когда на свадьбу пригласишь?

Не притворяйся! Думаешь, что никто в Зоровце не знает, что твоя красавица Ида у тебя была в гостях? Я их встретил, когда они ехали на вокзал. Так когда будет свадьба?

- У нас с Идой - никогда, - ответил Степан серьезно. - Она приехала получше узнать условия моей жизни, и, так как они не подошли ни ей, ни ее родителям, не было даже обручения.

- И об этом ты говоришь так спокойно ? Упустить такую невесту! Зачем ты разрешил ей сюда приехать? Устроился бы сразу в каком-нибудь городе или, еще лучше, сразу в Праге обручился бы с ней! Ее старики уж как-нибудь пристроили бы тебя. А ты позволил ей приехать в нашу деревню! Твоим родителям и всей твоей семье - честь и почет, однако они лишь простые словацкие крестьяне.

Будь они хотя бы чешскими или моравскими землевладельцами! Атак это просто мужики!

- Нам хватает того, что у нас есть, - возразил Степан. - У ваших крестьян тоже только один желудок, а чем больше полей, тем больше работы. Уплатив налоги, как и мы, они тоже живут только тем, что им остается. Поезжай себе, Эдик, а я пойду пешком. Счастливого пути!

- Вот еще! Я еду через Зоровце, а ты пойдешь пешком? Садись, поедем вместе!

- Да здесь уже недалеко. Но, чтобы тебя не обидеть, поеду.

Это ты господ увез на вокзал?