Эскобар с усмешкой вернул ему фотографии.

– Ты прям как североамериканец, Ансель Адамс, – сказал. – Фотохудожник.

Агилар видел работы этого фотографа в медельинском книжном магазине. Тот снимал деревья и скалы, сплошь черно-белые. А эти фото в основном красные. Но все же похоже, Эскобар хотел сказать комплимент.

– Спасибо.

– Тебе надо бы изучить его работы, – продолжал Эскобар. – Они прекрасны. Хотелось бы мне, чтобы он пофотографировал Колумбию, чтобы показать миру стихийную мощь наших ландшафтов. Я знаю об искусстве не так много, как хотелось бы – то, что у нас есть, по большей части выбирает Тата, но кое-что все же знаю. Например, то, что лучшее искусство самое дорогое. Вдобавок приватные покупки и продажи хороши еще и тем, что никто не ведает, сколько ты заплатил или какой барыш заработал. В моем бизнесе – в нашем бизнесе – хорошо порой иметь возможность маскировать подобные вещи.

– Понимаю, – отозвался Агилар. – Монтойя кое-что об этом мне растолковал.

– Ты очень башковитый парень, Хосе. И наблюдательный, как все хорошие полицейские. – Подавшись в кресле вперед, Эскобар понизил голос, словно желая подчеркнуть дальнейшее. – Так что ты наверняка заметил, что, когда я начал говорить «мой бизнес», тут же поправил на «наш бизнес».

– Заметил.

– А знаешь почему?

– Скажите.

– Приказы мне отдаешь? – ухмыльнулся Эскобар. – Вот это славно! В определенных пределах, конечно.

– Конечно, – подхватил Агилар. Он уже чувствовал себя в компании гангстера куда уютнее, чем когда-либо предполагал. Эскобар не лишен непринужденного обаяния. Агилар слыхал, что он интересуется политикой, и вполне мог представить, что тот управляется на этом поприще совсем недурно.

– Я хочу, чтобы ты к нам присоединился, – поведал Эскобар. – Свою работу в полиции не бросай – пока. Она в прошлом не раз пригодилась, а раз Монтойя не у дел, ты остаешься моей главной связью с департаментом. Я буду регулярно тебе платить, и куда лучше, чем на службе. Ты можешь купить дом в Медельине, но будешь частенько останавливаться здесь, в Наполес, или там, где я буду.

– Хотите, чтобы я стал sicario?

– Больше чем sicario. Sicario – просто парнишка с пушкой, обозленный на весь белый свет. Таких я могу себе позволить вагон и маленькую тележку. Да, ты будешь исполнять эту функцию, когда потребуется, но будешь еще и тем, с кем я могу перекинуться парой слов, когда захочу побеседовать с интеллигентным человеком. Телохранителем и водителем для моей семьи. Быть может, однажды ты станешь лейтенантом или капитаном в организации, коли имеешь к тому склонность.

Долго раздумывать Агилару не пришлось. Со дня смерти Луизы он жил в шикарном отеле, потому что сама мысль о пребывании в квартире, где они жили вместе, была для него несносна. Он прожигал деньги, и они таяли на глазах, а он ничего не зарабатывал.

Он пока даже не знал, как смерть Монтойи скажется на его полицейской работе, но раз они с Монтойей были напарниками и друзьями, от него будут ждать скорби. Благодаря смерти Луизы он знал, как надо держаться, и, наверно, сможет притвориться, что кручинится.

Придется.

– Спасибо за возможность, дон Пабло, – произнес он. – Я буду служить вам верой и правдой и буду ставить вашу жизнь и жизни ваших близких превыше собственной.

– Большего я и просить не могу, – Эскобар крепко сжал руку Агилара. – Добро пожаловать в организацию, Хосе Агилар Гонсалес.

Наконец отпустив ладонь Агилара и усевшись обратно, он наморщил лоб.

– Тебе нужно прозвище. На меня уже работает где-то семь или восемь Хосе, а один из моих партнеров Хосе Родригес Гача. Но я, пожалуй, уже знаю, как тебя называть. С твоей пятнистой кожей да твоими инициалами – J.A.G.[26] – так и напрашивается Ягуар. А еще лучше, что твой нож будет Когтем Ягуара. Нравится?

Вряд ли то, нравится прозвище Агилару или нет, имело хоть какое-нибудь значение – Эскобар уже принял решение. Но оно и в самом деле ему понравилось. Звучит экзотично, опасно. Он знал, что в колумбийских джунглях водятся ягуары, но ни разу ни единого не видел. Стремительные, мускулистые звери.

Прирожденные убийцы.

– Идеальное, – похвалил он. – Я в лепешку расшибусь, чтобы стать достойным его.

* * *

На работе назавтра Агилару пришлось разыграть скорбь из-за сообщения о гибели Монтойи. Капитан пригласил его в свой кабинет, где уже собрались некоторые другие важные чины.

– Вы, конечно, уже слыхали о своем напарнике, – сказал капитан. – Напарнике и друге, как я понимаю. Хочу выразить вам мои глубочайшие соболезнования. И так скоро после трагической утраты вашей жены; никто не поставит полный упадок духа вам в упрек. Если вам нужен краткосрочный отпуск, мы поймем.

Агилар ожидал чего-нибудь подобного. Но Эскобар хотел, чтобы он остался в рядах полиции, а любой отпуск сведет все преимущества такого положения на нет. Лучше остаться на посту и воспользоваться всеобщим сочувствием ради достижения целей El Patrón’а.

– Спасибо, сеньор, – ответил он. – Но, пожалуй, лучше останусь на работе, чтобы чем-то занять мысли. Конечно, если вы не против.

– О да. Всецело понимаю, – поддержал капитан. – Если вам что-нибудь понадобится, что угодно, просто дайте мне знать. Разумеется, вы можете воспользоваться услугами консультанта нашего департамента, если чувствуете такую нужду.

– Буду иметь в виду, сеньор. Еще раз спасибо.

Все посидели тихонько еще пару минут. Время от времени кто-нибудь пытался затеять беседу, но никто не знал, что сказать, и скоро Агилара отпустили. В коридорах и раздевалке другие полицейские пытались выразить свои сожаления, и Агилар старался реагировать соответствующим образом.

Потребовалось не так уж много времени, чтобы он смог доказать Эскобару свою полезность.

Агилар находился на патрулировании, когда диспетчер вызвал его по радио, чтобы направить к перекрестку в центре, не вдаваясь в дальнейшие околичности. Прибыв, он увидел Отраву, прислонившегося к мотоциклу.

Остановившись рядом с ним, Агилар опустил стекло.

– Меня ждешь?

– Ага. У нас проблемка.

– Какая?

– Полицейские забрали машину, сказали, числится в угоне. В ней кое-какой продукт, и мы не можем допустить, чтобы он достался им.

– Сколько? – осведомился Агилар.

– Двадцать кило, – сообщил Отрава. – Продажа по льготной цене союзнику дона Пабло, желающему заняться распространением. Но он еще не расплатился, и Пабло не хочет, чтобы поставка накрылась.

– Где машина?

Два желтых столба, подпиравшие темноту, исчезли за перевалом. Отделение уже поднималось к Волчьим Воротам.

– Еще на месте ареста. – Отрава назвал перекресток неподалеку. – Легавым пришлось вызвать эвакуатор. Оператор эвакуационного сервиса наш друг, так что будет тянуть с подачей, сколько сможет. Но недолго, а то они вызовут кого-нибудь другого.

– А как насчет водителя?

– Его уже оформили. Если сможешь его вытащить – замечательно, но он не так важен, как товар. Пабло нужно, чтобы машина не попала в полицейский гараж, потому что там его разом найдут. Спрятать двадцать кило в обычной машине трудновато.

– Как вы хотите это провернуть?

– Не знаю, позволяет ли тебе чин перехватить следствие, – закинул Отрава.

ШОФЕР

– Нет, – отрезал Агилар, – даже близко не лежал.

– Тогда, наверно, придется силой. Или прямо там, на месте, или перехватить по пути.

Агилар минутку поразмыслил. Там будут и другие полицейские; от нечего делать соберутся вместе, будут курить и обмениваться свежими сплетнями. Но как только машину увезут, они утратят к ней всякий интерес. Одна машина может последовать за эвакуатором до гаража, но не более того. Держать под контролем переменные будет труднее, потому что автомобиль будет в движении, а значит, куда больше риск, что под перекрестным огнем окажутся невинные люди, включая и водителя эвакуатора. Зато не так опасно для самого Агилара и для Отравы.

По вечерам Костя лежал в темноте с открытыми глазами. Чтобы уснуть, ему не хватало перестука тяжелых, литых колес, к которому он успел привыкнуть за месяц дороги. Рассохшиеся деревянные козлы скрипели при малейшем движении.

– По пути, – решил он. – Мы можем узнать, каким путем направится водитель?

Отрава постучал по установленному на мотоцикле радиоприемнику.

— Ты не спишь, Костя?— спрашивала мать.— Спи... Завтра у нас трудный день, надо как следует выспаться.

– У тебя свое радио, у меня свое. Узнаем.

В ожидании они старались спланировать атаку как можно тщательнее. И когда вызов поступил, они внесли кое-какие поправки в последнюю минуту и тронулись.

— Я сплю,— отвечал он.

На авениде Сан-Хуан есть место, где эвакуатору придется проехать под шоссе. Там дорогу обступают бетонные стены, обычно покрытые граффити, защищающие от опасности прохожих. А из путепровода улизнуть ему будет непросто.

Отрава петлял среди автомобилей на своем мотоцикле. Заметив, что слишком отстал, Агилар включил мигалку и сирену, расчистившие ему путь вперед.

На авениде Сан-Хуан он углядел эвакуатор с желтым седаном «Тойота» на буксире, следовавший по средней из трех полос. Как он и ожидал, за ним ехал единственный патрульный автомобиль с двумя офицерами полиции. Они оживленно беседовали – Агилар видел, что у них головы дергаются, как у марионеток. Прежде чем идти на сближение, он выключил сирену и мигалку, чтобы не насторожить их.

И послезавтрашний, и вчерашний — все дни были трудные. Приезжих подрядили копать картошку из расчета десять ведер колхозу, а одиннадцатое себе. За день — мешок-полтора в зимний запас. Особенно в первое время вставать по утрам — это было настоящее испытание. И все же вставали, кряхтя, охая, и пока добирались до картофельного поля, немного приходили в себя.

Отрава заверил, что водитель грузовика будет готов. Когда Отрава обгонит его на мотоцикле, дав знак, водитель нажмет на тормоз.

Они вышли на позицию: Агилар на четыре машины позади, за архаичным пикапом, доверху набитым каким-то хламом – наверное, всем семейным достоянием. Отсюда была видна и машина полиции, и эвакуатор, но если только полицейские в машине не более наблюдательны, чем он предполагал, они его не заметят. Отрава ехал рядом с ним, но по кивку Агилара рванул вперед. Выскочив на внутреннюю полосу, он обгонял другие транспортные средства, а затем срезал поперек, оказавшись рядом с эвакуатором. Встретившись с водителем взглядом, отсалютовал ему и выскочил прямо перед ним.

Костя копал, а Александра Николаевна выбирала клубни. Она не успевала за ним, и, пройдя ряд, он бросал лопату и возвращался помогать ей. В полдень закапала общая картошка в большой закопченной цибарке, а хлеб и соль каждый приносил с собой. Александра Николаевна выменяла овею жакетку на пуд муки, и хлеб им пекла Настя Бабичева, которая работала на картошке по соседству с ними. Это она в первый день показала Косте, как сподручнее держать лопату и как направлять ее, чтобы острие не калечило клубни.

Водитель врезал по тормозам. Эвакуатор затрясся юзом, пошел в занос и остановился, перегородив не только свою полосу, но и полосу слева. Машины позади него завизжали тормозами, либо останавливаясь, либо уходя на правую, единственную полосу, еще открытую для движения. Пара автомобилей скакнули через барьер разделительной полосы на встречку, а потом вынуждены были повторить маневр в обратном направлении, чтобы избежать лобового столкновения.

Водителю патрульной машины не так повезло. Явно увлекшись разговором, он, чуть промешкав, затормозил, вильнул в сторону и врезался в седан на буксире, смяв передок в гармошку.

Иногда в перерыв на стан подъезжал Филипп Савельевич Неэсало — колхозный полевод. Полсотни лет человеку, и с добрым гаком полсотни, как тут говорят, а в курчавой русой бороде ни одного седого волоса. И однажды Филипп так ухватил за налыгач шарахнувшихся волов, что те чуть не попадали с копыт.

Шедший следом автомобиль ухитрился не въехать в кучу-малу, но для тормозов пикапа испытание оказалось непосильным. Водитель пытался остановиться, но грузовичок занесло, шваркнуло о заднее крыло полицейского автомобиля, и он опрокинулся. Стулья, велосипеды, детские игрушки всех видов и размеров, обеденный стол, три матраса и дюжина коробок разлетелись по всем трем полосам, а некоторые угодили аж на ближайшую полосу встречного движения.

Подхваченная ветром разбросанная одежда – женская, мужская, детская – полетела в трубу путепровода, порхая и трепеща над всей этой неразберихой. Пара женских трусиков зацепилась за погнутый дворник полицейской машины, заставив Агилара пожалеть, что он не прихватил «Поляроид» Монтойи.

Слушая его рассказы, Костя с удивлением думал: а ведь Филипп Савельевич застал то время, когда тут ни поселка, ни полей вокруг — ничего этого не было. Когда?.. А всего сорок лет назад. Сперва в эти степи с лоскутной полевщины пришли ходоки. Но земли по-над Ишимом оказались заселенными, и в недавно обжитых деревнях незваных пришельцев встречали настороженные глаза.

Впрочем, долго веселиться ему не пришлось. Опрокинувшийся пикап перекрыл все полосы, и подъехать к эвакуатору не было никакой возможности. По задумке они должны были отослать офицеров сопровождения прочь, потом перенаправить эвакуатор в какое-нибудь другое место, где можно будет вытащить кокаин. А как только он благополучно окажется в «Ниссане» Агилара, уже неважно, что будет с самой машиной.

Из троих десй уже были готовы возвращаться домой. Но Савелий Неесало настоял продолжать поиски. Тут им помог один бывалый киргиз — так тогда звались казахи — по имени Жарылган. Он не только снарядил им лошадь за сходную оплату, он дал в проводники старшего сына и посоветовал отъехать верст за тридцать пять, за сорок. Там нет реки, зато есть Кайнар-Коль. А что река, что озеро — какая разница. Все одно вода.

Однако теперь Отрава стоял перед эвакуатором, широко расставив ноги по обе стороны от мотоцикла и вполоборота глядя на катастрофу. Полицейская машина сцепилась с седаном; Агилар подумал, что без лома или автогена их теперь и не расцепишь. Но пикап со своим хламом перекрыл все движение позади, так что Агилару не пробиться. Движение в противоположном направлении замедлилось, потому что все принимали вправо, избегая крайней левой полосы и наблюдая бедствие.

Агилар немного посидел, пытаясь сообразить, как лучше быть дальше. Наконец снова включил мигалку и сирену и медленно перевалил через бетонную разделительную полосу. Оглушая встречные автомобили сиреной и клаксоном, пробрался мимо разбитых машин и перескочил обратно уже перед эвакуатором. Отрава, поставив мотоцикл на подножку у обочины, присоединился к нему. Двое фараонов, выбравшись из своей машины, взирали на Агилара с облегчением.

– Чертов водила, – сказал один, махнув рукой в сторону. – Какого черта он остановился? У него на дороге ничего…

Спутникам Савелия место не понравилось, и они подались обратно к чугунке. А он заупрямился и остался, выписал семью. И еще полтора десятка односельчан соблазнилось ехать на вольные земли, тоже с семьями. Имя дали поселку — Неесаловка. В отличие от многих других, где жил к только украинцы, сюда подселялись и русские, и казахи из окрестных аулов.

Отрава срезал его тремя быстрыми выстрелами – два в грудь, один в голову. Второй фараон схватился за пистолет, но как-то замешкался. Агилар узнал его; они были однокашниками по академии и иногда вместе пили кофе по утрам перед занятиями.

– Хосе, что… – начал он. Выхватив оружие, Агилар выпустил пять пуль, четыре из которых угодили в цель. Имени парня он так и не вспомнил.

Земли вокруг хватало, не то что конем — нынешней машиной за день не объедешь. Дороги нехоженые, а десятины немереные. В Неесаловке кроме колхоза «Маяк социализма» в середине тридцатых годов создали и совхоз «Озерный».

Избавившись от обоих полицейских, Агилар заколотил кулаком в дверь эвакуатора.

– Чего сидишь?! Вылезай и помоги нам!

Водитель выбрался из грузовика. Отрава уже вытаскивал из «Тойоты» обернутые в резину килограммы и выкладывал на дорогу. Агилар и водитель грузовика подхватили их и понесли к внедорожнику Агилара, чтобы уложить в багажник. Вокруг них надрывались клаксоны, матерились водители, но Агилар, продемонстрировав свою бляху, взмахом руки приказал им перестать. Кто-то подошел к пикапу, чтобы помочь выбраться застрявшим внутри членам семьи, ошеломленным и окровавленным. Это зрелище ранило Агилара в самое сердце, как отравленная стрела. «На его месте должен быть я, – подумал он. – Помогать жертвам, а не пользоваться их страданиями, чтобы осуществить преступление».

Про вес это Костя написал Марине, потому что не будешь же в письмах от первой строчки до «целую, твой Костя» вспоминать последний вечер в Баку, голубое окно в ее комнатке. Он писал и про то, что стал заправским картофелекопом, утром свободно разгибается, не чувствуя боли в мышцах, а когда по вечерам бригадирша замеряет ведрами, кто сколько накопал, то его доля ничуть не меньше, чем у людей, привычных к крестьянской работе.

Но жизнь слишком коротка, чтобы рассусоливать, что надо, а что нет, как сказал бы Монтойя. Выбросив эту мысль из головы, Агилар продолжил перетаскивать кокаин.

Настя прикатывала тележку, и Костя впрягался в оглобли и вез заработанную картошку домой, а на ухабах женщины помогали ему, упираясь лопатами в задок тележки.

19

Выполнить следующие задания Агилару было проще, и внимания они привлекали меньше. Его просили устроить, чтобы улика исчезла, или подправить рапорты, порой пустить в ход ресурсы полиции, чтобы отыскать людей или доставить им какие-нибудь неприятности. Ничего такого уж сложного или опасного, а за их исполнение время от времени он получал вчетверо против своего жалованья полицейского.

— Вот ведь как устроен человек,— говорила мать.— Раньше я и подумать не могла — поднять ведро воды. А уже нести!.. И не потому, что я была неженкой. Я действительно не могла. А в госпитале, когда раненых мы разносили по палатам? А тут? И таскаю полные ведра, и не разгибаюсь с утра до вечера. И мои почки покоряются, терпят.

Но потом пошли убийства.

Судя по всему, список тех, кого надо убрать, у Эскобара никогда не исчерпывался. Полицейские, судьи, адвокаты, банкиры, коммерсанты, наркодилеры, информаторы, уголовники, партизаны… и несть им конца. El Patrón предпочитал, чтобы во время этих покушений невинные не страдали, особенно женщины и дети. Но если этого нельзя было избежать, тогда ладно. Главное – снять цель.

— Чего ж не терпеть?— вздыхала Настя.— А куды денешься? Зима-то у нас, ой, и длинная. Без картопли голодом насидишься. Хлеб, слыхать, дорогой будот. Хуть картоплю выкопать до белых мух...

Поначалу Агилар думал, что никогда не привыкнет к убийствам. Каждый раз, совершив очередное, он снова и снова расклеивался напрочь. Выражение глаз приговоренного, лежащего на земле и знающего, что испускает последний вздох. Рыдания, мольбы о пощаде – еще хоть на один-единственный денек. У каждого, кому хватало времени что-то сказать, непременно находились семьи, жены и дети, нуждающиеся в них, престарелые родители, целиком зависящие от них.

Но через какое-то время Агилар осознал, что подобное действует на него все меньше и меньше. Он мог запросто всадить несколько пуль в человека, преклонившего перед ним колени и сложившего ладони в слезной мольбе, и не почувствовать в груди такого надрыва, как поначалу. Мог подойти поближе и выпустить кишки своим ножом, который Эскобар нарек Когтем Ягуара, а когда жаркая волна крови и внутренностей орошала ему ладонь, мог без задней мысли стряхнуть их и поминай как звали.

Проселочная дорога с поля вела мимо небольшой рощи, где вперемежку стояли бледно-зеленые осины и белоствольные березы. Впереди, ближе к озеру, в несколько порядков выстраивались потемневшие бревенчатые избы, белые мазанки с плоскими крышами. Над ними подпирали небо ровные столбы дыма, если погода была тихая, а чуть ветер — стлались черно-серые гривы.

А со временем даже начал ждать этого с нетерпением. Стал ценить вызов – спланировать безупречное мокрое дело, изучить привычки объекта, предвосхитить препятствия, а затем исполнить план тютелька в тютельку. Начал испытывать профессиональную гордость за свою работу; если делаешь что-то сто́ящее, делай это хорошо. Отец старался втемяшить это в его башку, когда он был помоложе. Разумеется, отец имел в виду прежде всего починку обуви, а не человекоубийство. Но принцип тот же самый.

Он больше не виделся ни с родителями, ни с родными Луизы. Они все жили, где и раньше, но он чувствовал себя отрезанным ломтем, разделенным с ними обстоятельствами и профессией. На похоронах отец отвел его в сторонку и наклонил седую голову в сторону Эскобара.

Костя шагал по дороге, тележка дребезжала.

– К чему подобный тип на похоронах твоей жены? – спросил. – Это бесчестье для всех нас.

– Дон Пабло – великий человек, – ответил Агилар, почти веря в это. – Он один из богатейших людей в Колумбии. Он занимается политической деятельностью и, наверно, когда-нибудь станет президентом.

Осенняя степь. Ковыль, ходящий волнами, островки рощ. Синее озеро прихвачено ледкоы, и потому вода в нем спокойная, даже когда заходится ветер. Ничего не скажешь, красиво. Для Филиппа Савельевича, младшего сына того, первого Неесало, для Насти, которая уже тут родилась и выросла, вышла замуж и родила троих детей,— для них нет на земле места лучше, чем Неэсаловка, освещенная вечерним красным солнцем.

– Он бандит и убийца, – отрезал отец. – И каждому это известно.

– Нельзя же верить всему, что пишут в газетах, отец. Его репутацию чересчур раздули. Само собой, кое-какие из его методов кажутся странноватыми. Но погляди на все, что он сделал для Антьокии. Клиники, стадионы, жилища для бедных. Разве бандит стал бы все это делать?

За две недели картошка была выкопана, на поле остались кучи посохшей ботвы. Погода стояла сухая, ясная. Холодное солнце уже не трогало замерзшие лужи, оставшиеся от дождя, они не таяли и в полдень.

– Стал бы, кабы волновался, что о нем думают.

– Вот увидишь, отец. Когда он возглавит Колумбию, ты будешь с гордостью говорить, что он держал речь на похоронах твоей невестки.

Мать стала работать в школе. Она вела историю и географию, и ей приходилось усиленно готовиться к урокам.

Отец печально покачал головой, потупив взор.

– То, что ты вообще мог сделать подобное заявление, означает, что тебе попросту не понять, – проронил он. – Не знаю, как ты дошел до такого.

И пошел прочь. С той поры они не перемолвились даже словом. Им никогда не охватить умом масштабов содеянного Агиларом, а он не может даже попытаться этого объяснить. А поскольку сами они этого не испытали – его родители пережили La Violencia, но ни разу не отнимали человеческой жизни, – между ним и ими разверзлась непреодолимая пропасть. Он не виделся даже с людьми, с которыми они с Луизой дружили, и не встречался со знакомыми по академии.

В чем им повезло —школа предоставила для жилья избушку. До них там жил одинокий математик, его призвали в армию минувшим летом. Добрую треть комнаты занимала русская печь с плитой, повернуться негде, зато они были сами себе хозяева. Жить у Насти без всякой платы, как та настаивала, мать по своей щепетильности не хотела. Она объясняла Косте: «Я и дома, когда все было благополучно, могла пойти в гости обедать, но зная,что я могу принять и у себя».

Отныне его жизнь нерасторжима с жизнью Эскобара. Его единственными друзьями стали sicarios дона Пабло. Ничего, годится. Они его понимают.

* * *

Неделя мелькала за неделей сплошным смазанным пятном крови и насилия, разжигаемых алкоголем, дурью и адреналином. Спал Агилар мало. На работу он являлся взъерошенным и рассеянным. И лишь делая свое дело с людьми Эскобара, по-настоящему чувствовал, что сердце бьется, а легкие дышат. Просто поразительно, с какой кристальной ясностью ощущаешь собственную жизнь, когда отнимаешь чужую.

Косте предложили преподавать математику в 10-й же школе. Он понимал, что отказываться глупо, и тем не менее отказался.

Наконец, он явился к Эскобару с просьбой.

– На работе от меня проку мало, – доложил он. – По-моему, меня хотят уволить. Мне больше не доверяют никаких ответственных поручений, и я уж и не знаю, смогу ли там быть вам хоть чем-то полезным.

Филипп Савельевич свел его с Мухаммед ясаком, сыном Жарылгана, который когда-то советовал Савелию Неесало обосноваться на Кайнар-Коле. Мухаммеджан шоферил в Озерном совхозе и охотно согласился взять Костю стажером. Директор надписал на заявлении: «В приказ», и Костя стал ездить.

Они сидели у бассейна в одном из домов Эскобара в Медельине. Особняк был обнесен высокими каменными стенами, выглядевшими так, будто стояли тут веками и смогут простоять еще не один век. Воздух был напоен благоуханием весенних цветов и пронизан жужжанием насекомых и птичьим щебетом. Эскобар спокойно выслушал Агилара, излагавшего положение, в котором оказался.

– Я знал, что это случится, – резюмировал он, когда Агилар закончил. – Удивлен, что на это ушло столько времени.

– На что ушло столько времени? – не понял Агилар.

По словам Мухаммеджанз, ни один, пусть самый опытный и лихой, шофер не смог бы одолеть на его полуторке больше десяти километров. «Такой бывает конь — натурный,— сказал он Косте,— кожайн садится — ничего, пойдет. А не кожайн — сбросит...» Натурный — очевидно, это своенравный, с характером.

– Чтобы ты пресытился добропорядочной жизнью. Некоторые называют это честной жизнью, но жить честно – значит реализовать собственный потенциал в полной мере. Ты не создан быть винтиком в какой-то бюрократической машине, Ягуар. Главное назначение полиции – поддерживать статус-кво. Полиция существует, чтобы защищать финансовые интересы олигархов. Защита людей – реальных людей, таких, как твои и мои родные, – для нее всегда на втором месте. Ты видишь, к какой защите мне приходится прибегать постоянно ради безопасности моих родных – это необходимо, потому что полиция не защищает людей вроде нас. В Колумбии приходится заботиться о себе самому, если только ты не рожден в подходящей семье.

Эскобар был только что избран в Палату представителей Колумбии, выступив заместителем Хайро Ортеги, сложившего с себя полномочия сразу же после выборов. Агилар сопровождал парней на некоторых из его выступлений в рамках избирательной кампании, и теперь ему показалось, что это просто очередная речь из возглашенных Эскобаром перед восторженными толпами в ходе последних недель.

В самом деле, Мухаммеджан по дороге нет-нет да останавливался, откидывал капот к закреплял какие-то крючки, проволочки, подтягивал свечи. Костя наблюдал, не очень понимая, что он там делает, но они договорились заняться мотором уже когда поставят полуторку в мастерскую — готовить к работе в зимних условиях. Ездить придется за сто семьдесят, за двести километров, в Петухово и Мамлютку, вывозить срочные грузы. А все остальные доставляет обоз на быках.

И хотя это смахивало на стандартную речь Эскобара, слова его затронули что-то глубоко в душе Агилара. Этот человек прав. Его долг офицера полиции – якобы служить всем гражданам Медельина. Но правда в том, что на деле все обстоит далеко не так. Если ограбят торговца, продающего городским богатеям бриллиантовые перстни, последует массированная полицейская операция. А торговец наверняка застрахован и, лишившись дневной выручки, явно не разорится. Но если ограбят уличного лоточника, отобрав все деньги, заработанные за целую неделю, происшествие удостоится самое бо́льшее отправки одного-единственного офицера, чтобы тот накатал рапорт без каких-либо следствий и последствий. Убийство светской львицы, чей единственный вклад в общественное благосостояние сводится к публикации в газетах ее фотографий в баснословно дорогих платьях, требует немедленных действий; на убийство подростка из трущоб Ла-Эстрельи и глазом не моргнут.

– Вы правы, – заявил Агилар. – Я вижу это что ни день. Полиция служит только богатым. Само собой, нас отправляют на место преступления против бедняков, но только если в это время мы не нужны богачам. А как только понадобимся, мы все бросаем и бежим, аж падаем, только бы угодить. Прям тошно.

Пока что Костя присматривался: как включается зажигание и выжимается ногой сцепление, а рука в это время отпускает тормоз, и машина плавно трогается с места. Несколько раз Мухаммеджан доверял Косте руль, а сам сидел рядом, и это было здорово — чувствовать, что машина послушна каждому движению твоей руки, и ровная дорога, черная е бесконечной желтизне, надвигается прямо в ветрозое стекло.

– Вот потому-то я и заработал свое состояние, – изрек Эскобар. – Чтобы иметь возможность тратить его на обездоленных. Деревья, которые я рассадил в долине, клиники и классы, парки и футбольные поля – все это для людей. Реальных людей. Многих, а не некоторых.

– Вы хороший человек, дон Пабло.

Два раза они доставляли на дальнюю ферму жмых. Четыре рейса сделали в райцентр — возили пшеницу в «Заготзерно». А потом поездки на время прервались. Мухаммеджан подвернул ногу.

– Так высоко я не замахиваюсь, – хмыкнул Эскобар. – Я стараюсь, но у меня свои недостатки, как и у любого другого.

Это случилось утром в гараже. Костя крутил отполированную заводную ручку. Мухаммеджан в кабине орудовал подсосом, жал на педали и по-русски и по-казахски крыл пропадающую искру и проклятых фашистов, из-за которых приходится ездить с худым аккумулятором, его давно пора выбросить к свиньям собачьим! Мотор по-прежнему чихал и глох. Тогда Мухаммеджан выскочил из кабины — свечи хотел проверить — и растянулся на полу.

– Как бы то ни было… – начал Агилар. И, сглотнув, продолжал: – Я вот думаю, нельзя ли уволиться из полиции и работать на вас. С полной занятостью.

– Конечно, – подтвердил Эскобар. – Я на это надеялся. Но ты должен был сам подгадать момент. Ты должен был узреть, что это тебе подходит, так что я не понукал. И когда же ты намерен это сделать?

Костя помог ему подняться, но Мухаммеджан охнул и сел на подножку кабины. Рядом на цементном полу блестело пятно пролитой солярки. Идти он не мог. Пришлось на конюшне брать лошадь, везти Мухаммеджана в медпункт, а оттуда домой.

– Прямо сразу. Пожалуй, пойду завтра, чтобы сказать, что увольняюсь. Наверно, машину и пистолет потребуют сдать. И бляху.

– Форму оставь себе, если удастся, – сказал Эскобар. – Хотя бы один комплект. Если бляху тебе оставить не позволят, у нас таких пруд пруди, можешь пользоваться. Хоть ты и больше не фараон, временами тебе пригодится выглядеть фараоном.

– Постараюсь. Что-нибудь еще?

Через два дня, под вечер, Костя направился в сельсовет, забрать сегодняшнюю сводку, а утром прочесть ее в мехмастерских, где трактористы занимались, как они сами говорили, «керосиновым ремонтом»— разбирали мотор, промывали износившиеся детали, смазывали их и снова пускали в сборку. О новых запчастях не приходилось и мечтать.

– Пригодиться может все, что тебе позволят оставить. Постарайся не сжигать мосты на случай, если нам время от времени потребуется попользоваться твоими тамошними контактами. Но можешь без смущения сказать начальникам, что думаешь. Теперь они ничего тебе не смогут сделать. Как только ты перестанешь в них нуждаться, власть будет в твоих руках, а не в их. Всегда помни это.

– Непременно, – кивнул Агилар.

Но только он свернул на площадь, как возле колхоз-ной конторы его окликнул Филипп Савельевич.

– И еще одно. Добро пожаловать в семью. Наконец-то.

– Наконец-то, – эхом откликнулся Агилар. Сграбастав его ладонь, Эскобар крепко ее сжал, и Агилар почувствовал себя так, будто вернулся домой после долгой разлуки.

— Ну, хлопец, одна осталась надежда, что ты помогнешь. Я до тебя собрался. Видишь ты, уси колхозные, уси совхозные машины в разгоне. А требуется срочно человека одного доставить в райцентр. Мухаммеджан говорит, ты баранку в руках удержишь.

20

Трое суток спустя Агилар вечером играл в «Galaga»[27] кое с кем из парней в игровом зале особняка, когда Эскобар вошел с выражением на лице сродни паническому.

— Баранку-то удержу. А если что-нибудь с мотором в дороге? Пятьдесят же километров все-таки.

– У нас проблема, – сказал он.

– Какая, Patron? – поинтересовался Ла Кика.

– Моя племянница – малышка Татиной сестры, Адриана. Ее забрали. Похитили.

— И про то мы подумали. Мухаммеджан с тобой поедет. Уложим его, заодно врач и его ногу посмотрит. Сена в кузов придется накидать погуще. Больного же повезешь, тяжелого.

– Кто? Партизаны? Картель?

– Не думаю, – покачал головой Эскобар. – Нет. Нет, мужик в маленькой синей машине. Она шла домой из школы. Мальчонка из ее класса видел ее впереди. Рядом с ней остановилась синяя машина, человек в машине что-то ей сказал, и она села в машину. Он упомянул об этом матери, когда вернулся домой, а она позвонила Дайанне – сестре Таты. Дайанна уже места себе не находила из-за задержки Адрианы.

— А кого?

– Думаете, какой-нибудь извращенец, босс? – спросил Матюгалище.

– Не знаю, возможно. Кто ж еще может забрать маленькую девочку с улицы подобным манером? Ей всего девять лет.

— Ты, верно, не знаешь. Он дней пяток как прибыл. Кузнецов Афонька. Фронтовик. В отпуск домой после лазарета. Пуля в груди, видишь, невынутая. Фершалка боится — к сердцу пуля подбирается. Отнекиваться тут неколы. Пошли, хлопец, на машинную конюшню.

– Надо бы позвонить в полицию, – заметил Курок.

– Полицейские нам не помогут. Будут отсиживать свои задницы, высмеивая наши худшие опасения.

И с этой минуты Косте уже некогда было предаваться сомнениям. Машина, как это ни странно, завелась почти сразу, и Костя заехал домой. Матери дома не оказалось, он оставил ей записку. Потом — на скотный двор за сеном.

– Он прав, – подтвердил Агилар. – Для этой семьи полицейские и пальцем не шелохнут. Мы должны сделать это сами. Вам известно, где ее забрали, дон Пабло?

– Могу выяснить.

– Хорошо, сделайте это сейчас же. У кого-нибудь есть хорошая карта Медельина?

Тася, «фершалка», готовая в дорогу, ждала у Кузнецовых дома. Совсем девчонка. Лицо у нее было обиженное. А может быть, это показалось из-за пухлых, прямо детских губ.

– У меня в машине, – вызвался Меткач.

– Тащи! – распорядился Агилар.

Пока он ходил к колодцу, чтобы долить воды в радиатор, Афанасия уложили в кузове, укрыли тулупом. Костя и взглянуть не успел, кого же он повезет. Мухаммеджан жил неподалеку, и для него тоже пришлось открывать борт. Нога распухла, ступить на нее он не мог и до машины прыгал, опираясь на плечо Филиппа.

Меткач выбежал из зала следом за Эскобаром. Агилару даже в голову не пришло, что он раздает приказы направо и налево – в том числе самому Эскобару, – а люди ему повинуются.

Вскоре он разложил карту на игровом автомате и маркером обводил разные районы в радиусе трех километров от места похищения.

— Только осторожно!— крикнула сверху Тася.

– Откуда ты знаешь, что она там? – осведомился Эскобар. К этому моменту его жена Виктория Эухения Энао Вальехо – Тата для Эскобара, сеньора Эскобар для всех остальных – уже была в зале вместе со всеми sicarios, находившимися в имении.

«Ну разве я сам бы догадался? Ни за что»,— ответил ей про себя Костя, поудобнее устраиваясь за рулем.

В кабине рядом сидела бледная молчаливая женщина — жена Афанасия. Костя вздохнул, словно перед тем, как нырнуть, выжал конус, отпустил ручкой тормоз, и полуторка неторопливо тронулась. Хорошо, хоть земля прихвачена морозом, так нигде не забуксуешь. Неяркие фары упорно отодвигали сплошную черную стену. Это еще что!.. На степной дороге всегда меньше неожиданностей, чем на горной, которая взбирается наверх петля за петлей, а если едешь по ущелью, то кажется, что дорога впереди безвыходно упирается в отвесную стену, и только доехав до стены, замечаешь следующий короткий отрезок.

Костя ехал не быстро, километров двадцать пять в час, еще и сбавлял скорость, когда появлялась выбоина или рытвина. У березового перелеска на дороге была раскопана глубокая яма, по краям узорчатые отпечатки колес. Тут в дожди засел колхозный «ЗИС», неесаловский, и безуспешно старался выбраться, пока не подъехали Мухаммеджан с Костей. Вон их след — немного в стороне.

Костя сбавил газ и объехал яму по траве. Иногда ему все же не удавалось сдержать машину на ухабе, и при неожиданном толчке женщина молча вздрагивала, словно это ей угрожала засевшая пуля. А Костя злобно стискивал зубы, плотней прижимался к спинке сиденья и крепче сжимал баранку.

Он не успевал думать об Афоне Кузнецове, которого даже не повидал в лицо, о кузнецовских. детях— они в Неесаловке, все, как на подбор, белоголовые,, испуганно жались к воротам, глядя, как трое, чужих мужиков несут их тятю к машине. У Кости одна была забота ;— следить, чтобы коварный ухаб не застиг врасплох, и он до боли в глазах всматривался, в дорогу.

Тросик спидометра был давно порван, а Костя еще не настолько чувствовал расстояние, чтобы на глаз определять много или мало они проехали. Ош хотел остановиться, спросить у Мужамеджанова, но вспомнил, как тот, говорят, что березовый перелесок у которого они выручили «ЗИC»,— эта как раз полпути

Когда впереди показались темные дома Костя далее же; поверил, что все обошлось, что пятьдесят километров позади и мотор ни разу не заглох... Больница — длинное бревенчатое здание — стоит на той улице, на которой Мухаммеджан сворачивал на склад «Заготзерио».

В селе дорога была куда хуже, чем в открытой степи, и машина еле ползла. Костя уперся фарами в, самые ворота. Убрал раз. Выключил, зажигание. Закрепил тормоз. Пальцы на руках у него занемели» и он даже не смог свернуть самокрутку.

Тася сразу спрыгнула и побежала в больницу — там светилось лишь одно окно, очевидно, в дежурке.

— Афоня...— позвала женщина.

— Тут я, не потерялся,— откликнулся он бодрым голосом.— Сходи, Нюра, узнай, скоро ли там...

– Не знаю, – признался Агилар. – Но взглянем на дело под таким углом: машина у субъекта маленькая. Будь у него фургон, грузовик или типа того, я бы взял периметр побольше. Но в маленькой машине с маленькой девочкой он вряд ли поедет далеко. Она может поднять шум, и люди увидят это через окна. Он бы не стал хватать ее на улице, где его знают, но, по-моему, взял ее куда-то неподалеку, – указал Агилар на разные отмеченные им участки.

Она ушла, а Мухаммеджан подозвал Костю.

– По четверо парней на секцию, – продолжал он распоряжаться. – Один идет по улице в одну сторону, другой в другую. Заглядывайте в каждый гараж, если есть. Третий шныряет по переулкам позади этих улиц, поступая точно так же. Деликатно – не дело, чтобы он вас заметил, но проверяя каждый дом или здание. Эта машина где-то есть, а где она, там и Адриана. Когда найдете машину, в одиночку внутрь не входите. Во-первых, это может быть не та синяя машина. Но если та, мужик может убить девочку, чтобы замолчала. Звоните сюда, и кто-нибудь пошлет к вам подкрепление. Как только будет достаточно мужиков, чтобы вломиться через каждую дверь и каждое окно, тогда можете входить.

– А если это не та сраная машина? – полюбопытствовал Матюгалище.

— Молодес, товарищ шопыр,— похвалил он своего стажера.— Мотор — как знал, как на фронт работал...

– Тогда облом. Неудачный день для владельцев синих машин, – отрубил Агилар.

– Каждый пусть переговорит со всеми, кого знает, – распорядился Эскобар. – С каждым информатором, каждым соглядатаем, каждым сватающимся в sicario. Кто-нибудь в городе должен был видеть что-то, кроме маленького мальчика. Давайте узнаем, кто и что им известно.

За Мухаммеджаном пришла дюжая санитарка.

Агилар сомневался, что это будет так же целесообразно, как тщательное пешее прочесывание, но отвергать предложение не собирался. Они с Эскобаром быстро отрядили по группе из четырех человек на каждый сектор, и бойцы отправились на поиски. Агилар остался в имении, чтобы координировать действия.

Когда в зале остались только он, Эскобар и Тата, Агилар заметил, что она тихонечко всхлипывает. Эскобар ласково обнял ее и привлек к себе, глядя на Агилара поверх ее плеча.

— А сейчас и за тобой, носилки только достанем на, кладовой,— обратилась она к невидимому Афанасию.— Определим в третью тебя палату.

– Все будет в порядке, Тата, – проговорил. – Раз парадом командует Ягуар, мы ее найдем. – И для Агилара добавил: – Тебя послушать, так сущий легавый.

– Наверно, выучка дает себя знать, – ответил Агилар. – Извините.

– Нет, это хорошо. Порой нам нужен человек, способный схватывать на лету, как ты. А уж как ты распоряжался ребятками, то на минутку стал прямо вылитый я.

— А всего-то их у вас сколько?— насмешливо спросил он.

Сморгнув слезы, Тата сумела мимолетно улыбнуться.

– Спасибо, Ягуар, за ваши старания.

— Да три и есть.

– Милости прошу, сеньора. Мне не в тягость.

– Ягуар ведь не ваше настоящее имя, не так ли? Пабло обожает эти дурацкие клички.

– Я Хосе, сеньора. Хосе Агилар Гонсалес.

Костя включил фары, и в желтой полосе Мухаммеджан заковылял к воротам, опираясь на плечо женщины.

Высвободившись из объятий Эскобара, она подошла к Агилару с протянутой рукой.

– Рада официально с вами познакомиться, Хосе Агилар Гонсалес. Я видела вас в имении. Вы не похожи на большинство парней Пабло.

— Слышь, парень,— позвал его Афанасий,— залезай поблизке, сказать чего-то надо.

– Это потому что он образованный и у него была настоящая работа, – встрял Эскобар. – Он был настоящим офицером полиции, да притом хорошим. Слишком хорошим для Медельина, так что мне пришлось нанять его, пока он не арестовал меня за что-нибудь.

Агилар ухмыльнулся, но отвечать не стал, а вместо того проговорил:

– Я уверен, что мы найдем вашу племянницу, сеньора. Далеко ее увезти этот тип не мог.

Костя с колеса поднялся и сел на борт.

– Надеюсь, вы правы.

– Лучше бы ему не ошибаться, – докинул Эскобар.

— Не знаю я, чего тут со мной будет,— тихо сказал Афанасий.— А никому я доверить не могу, потому — проболтаются. И своей не могу... А ты у нас человек пришлый, тебе вроде нет расчету болтать. Ты сеструху моей Нюрки знаешь?

Нужный звонок раздался через два часа. Команда под началом Меткача нашла маленький синий автомобиль в гараже с накинутым на него покрывалом, чтобы скрыть его от взгляда всякого, кто заглянет через крохотные окошки, прорезанные в самом верху гаражных ворот. Пыль на пассажирской дверце была размазана, а на ее стекле виднелись пятна будто от маленьких ладошек.

Вызвав три ближайшие команды, Агилар сообщил им адрес – не очень далеко от дома Эскобара, так что они с доном сели в машину и тоже направились к ним. Не желая пропустить акцию, Эскобар приказал без него не начинать.

— Нет.

Агилар сел за руль серебристого «Мерседеса-Бенц» – самого дорогого автомобиля, в котором ему доводилось сидеть, не то что водить, даже с учетом прокатного «Корвета», – и направился по адресу. Он психовал из-за того, что везет Эскобара, тревожился из-за того, что ведет дорогущий автомобиль, и беспокоился о том, как все может обернуться. Эскобар не думал, что похищение совершено по политическим мотивам или ради выкупа. Оставалась лишь одна причина, по которой случайный человек мог умыкнуть девочку с улицы. Агилар содрогался при одной мысли об этом.

— Знаешь. Она Бабичевой Насти соседка, Катериной зовут.

– Может, ты недоумеваешь, с какой стати я пускаюсь во все тяжкие и не жалею расходов ради девочки, которую даже не знаю толком, – сказал Эскобар, пока они петляли по узким дорогам. – Потому что она из семьи. Семья – это все, Ягуар. Все. Все, что я делаю – даже для бедных, для народа, – все это возвращается обратно к семье. Я хочу, чтобы моя семья росла и жила в покойной Колумбии, где у бедных такие же возможности, как у богатых. Без Таты, малыша Хуана Пабло и моей матери Эрмильды я был бы пустым местом. Я мог бы иметь целый мир, но этот мир был бы лишен смысла. Я знаю, что Дайанна чувствует то же самое по отношению к Адриане. А Тата любит свою сестру. Если бы пришлось, я бы спалил этот город дотла, только бы вернуть Адриану живой и невредимой.

— А-а... Ну, знаю.

На время он впал в молчание. Агилар не знал, что сказать; сам он по сути отрекся от семьи, чтобы стать адъютантом Эскобара. Может, семья – это те, с кем ты предпочитаешь быть, а вовсе не обязательно те, среди которых ты родился.

Потом Эскобар снова встрепенулся.

– Думаешь, мы сможем? Вернуть ее? Живой и невредимой?

— Так вот, на сносях она, последний месяц дохаживает. Я не могу ей сейчас про то, что знаю... Убило ее мужика, Николая ее... Он позднее меня призывался, однако в наш полк попал. Убило, под Клетской еще. Я не писал, думал — сами похоронку получат. А приехал — нет похоронки. Если и со мной что, скажешь Катерине. Опосля, как разродится. Понятно, не сразу, чтобы молоко не пропало. Не забудешь?

– Прошел не один час, – ответил Агилар. – Как правило, когда ребенка похищают, он редко переживает первые несколько часов. Если целью является выкуп или оказание какого-либо давления, тогда похититель заинтересован в том, чтобы ребенок остался в живых. Или если похитил кто-то из родителей. Но похищение чужого ребенка… дело скверное, дон Пабло. Не стану вам лгать. Мы можем уповать на лучшее, но…

– Но готовиться к худшему. Да, понимаю. Если этот pendejo хоть пальцем ее тронул, он заплатит.

— Забуду?..

Он снова умолк, нахмурившись.

– Он заплатит, – пробормотал под нос. – Он заплатит.

— Ну, не заробеешь?

Агилар остановил машину в половине квартала от нужного дома. Увидел Меткача, Ла Кику, Чернявого, Брайана, Ройера и нескольких других – всего девять человек, плюс он с Эскобаром. Итого одиннадцать. Вместе они смогут вломиться через все проходы и отыскать субчика, в каком бы укромном уголке дома тот ни угнездился; хочется надеяться, не дав ему времени навредить девочке – если он этого еще не сделал.

Небольшой скромный дом был выстроен подальше от улицы. Каретный сарай, переделанный в гараж, разместился у дороги; как раз через окна в его воротах Меткач и углядел замаскированную машину. В двух комнатах дома – одноэтажного, если только в нем нет подвала, – горел свет. На минутку Агилар пожалел, что с ними нет Монтойи – это куда больше подходило бы на подход, которым они воспользовались для захвата Лео Кастельяноса – казалось, уже целый век назад. Разница лишь в том, что на сей раз у них больше людей – и приходится тревожиться о невинной жертве.

— Н-нет,— сказал Костя.

— А я вот заробел... Ладно. Спасибо. А теперь слазь. А то моя сейчас вернется, начнет: «О чем это вы?..» У этих баб знаешь какой нюх!

Если Адриана пережила похищение лишь затем, чтобы пострадать при спасении, Эскобар повесит его пятнистую шкуру на стену и будет пользоваться ею в качестве мишени для учебных стрельб.

Он собрал бойцов в группку на пару минут, чтобы изложить план и расставить всех по местам. Меткач уже обошел дом кругом, пересчитав двери и окна. На каждую дверь – переднюю, заднюю и боковую – приходилось по два человека и по одному на каждое окно. Одно из окошек было слишком мало, чтобы в него мог протиснуться взрослый; Меткач решил, что это окно ванной. Но человек, доведенный до крайности, мог вытолкнуть девочку через него, так что Агилар решил прикрыть и его – просто на всякий случай.

Костя соскочил и только теперь сумел свернуть цигарку, долго чиркал кресалом, прежде чем трут затлел.

Они с Эскобаром взяли боковую дверь; El Patrón прихватил пистолет-пулемет «Хеклер и Кох», висевший теперь на ремне у него через плечо, а Агилар вооружился ручным тараном, позаимствованным при увольнении из полицейской машины, собственным пистолетом в кобуре и ножом на лодыжке. Рассудив, что грохот одновременного вторжения через все проемы в доме будет достаточным сюрпризом уже сам по себе, он не старался согласовать время или что-нибудь вроде того. Просто дал минуту, чтобы все встали по местам, после чего гаркнул «Вперед!», одновременно ахнув тараном по двери прямо рядом с замком. Косяк разлетелся в щепу, и дверь распахнулась. Они ворвались в пустую кухню. По всему дому слышались звон и грохот выламываемых дверей и разбитых окон.

А потом услышали вопли – визг маленькой девочки и крик взрослого человека. Она жива.

— Запали и мне,— попросил Афанасий.— А то фершалка не велит резко двигаться, дергаться, значит, не велела. Тут, верно, сено в кузове, но я осторожно, в ладони, как на фронте.

В задней части дома Курок крикнул:

– Они здесь! Не приближайся к ней!

Агилар и Эскобар бросились на голос и оказались в спальне. Ла Кика ввалился через окно, а Змееглаз и Отрава загородили дверной проем.

Костя невольно прикрыл свою самокрутку, и когда он затягивался, пальцы просвечивали красным.

Субъект был худ, чуть ли не изможден. У него были короткие седеющие волосы и угловатое лицо. Одет он был в грязную, заляпанную жиром футболку с пачкой сигарет в нагрудном кармане и семейные трусы. Адриана до сих пор была в своей школьной форме – красный сарафан поверх белой блузки и розовые кроссовки. Стоя у кровати, она ревмя ревела от ужаса, но хотя бы мужик заткнулся. Он сидел на краю кровати, крепко вцепившись в простыни.

Эскобар пнул его в ногу достаточно сильно, чтобы рассечь кожу, и требовательно спросил:

– Ты делал ей больно? Ты ее трогал?

– Я… я т-только хотел с кем-нибудь п-поиграть, – с запинкой пролепетал тощий. – Я… я не х-хотел никому причинить вред!

О ЛЮБВИ

Пнув его снова, Эскобар ткнул стволом автомата мужику в лицо.

– Трогал ты ее?

– Только ч-чуточку.

Потом Костя не раз вспоминал во всех подробностях далекий алма-атинский день. Стоило ему захотеть, и он мог представить себе притихшие деревья на улицах, спадающих с гор, услышать шум незамерзающей речки неподалеку от их общежития... И все начиналось сначала.

Повернувшись к девочке, Эскобар присел перед ней на корточки.

– Адриана, это я, твой дядя Пабло, – неожиданно нежно проговорил он. – Теперь ты в безопасности. Мои люди доставят тебя домой, к маме. Она очень тревожилась о тебе, как и Tía[28] Тата. Но теперь все хорошо, поняла?

Похоже, она узнала Эскобара. Слезы еще бежали, но рев прекратился, и она кивнула.

Он пошел на почту. От Марины давно ничего не было, и ему не оставалось другого, как перечитывать ее старые письма. Марина работала в госпитале и жила в общежитии с девушками, такими же медсестрами и санитарками. «Костя! Костя, ты не представляешь! — писала она.— В одной палате для самых тяжелых лежит артиллерист без обеих рук и без обеих ног. Это не моя палата, там закреплены сестры с еще довоенным стажем. Но в мое дежурство ему надо было сделать укол. Что это было? Он не разговаривает ни с кем. А когда обход, твердит врачам одно и то же: «Отравите меня, отравите меня, отравите, сволочи!» И начинает страшно ругаться, когда врачи уходят».

– Кого ты знаешь? – спросил Эскобар. В дверном проеме уже сгрудились остальные парни, и девочка, обежав взглядом лица, указала на Отраву. Эскобар впился взглядом в Отраву, потом в Ла Кику, словно желая впечатать безмолвное послание, а затем отпустил ее. Взяв девочку за руку, Отрава повел ее из комнаты. Нежность Эскобара с девочкой изумила Агилара; может, он и вправду по пути говорил о семье совершенно искренне.

Эскобар умолк, прислушиваясь. И когда услышал, как дверцы машины захлопнулись, двигатель завелся и машина отъехала, снова повернулся к человеку на кровати. Приподняв автомат, бросил:

– Кто-нибудь, дайте мне пистолет.

Бедная Маринка... Главное — он бессилен ей помочь. У каждого в этой войне своя ноша, которую не переложишь на чужие плечи. Бот у Марины — госпиталь. И только один год прошел, а Игорь Смирнов... Он убит где-то на Кавказе. Это звучало укором ему, Косте,— вроде бы он бросил своих товарищей в минуту смертельной опасности. В такое время он вынужден сидеть в далеком тылу из-за проклятых очков, которые он таскает чуть ли не с первого класса!

Ему тотчас же протянули четыре пистолета. Взяв один, Эскобар отдал взамен автомат.

– Думаешь, хватать маленьких девочек на улице – забава? – вопросил.

Похититель безудержно трясся, комкая в ладонях простыни.

А от Левки Ольшевского последнее письмо, после долгого перерыва, пришло из батальона выздоравливающих. or был ранен, лежал в госпитале. Писал, что подал командованию два рапорта об отправке обратно с часть. «Я совершенно случайно нашел газету со сводкой, там вкратце описывается дело, в котором я участвовал. Посылаю тебе вырезку. Знаешь, Кот, не обидно хоть, что ранен был не пониже спины, a r правое плечо, осколком в наступлении». Они выбили гитлеровцев из одного населенного пункта юго-западнее Великих Лук и потом отражали контратаку их пехоты и танков. После двухчасового боя противник был отброшен, потеряв сто пятьдесят солдат и офицеров.