– Нет, пирожки. А что?
Зато Георгий Ольгу порадовал. По его рассчетам, «призраки» должны были появиться через два дня на Айво, пустой планете, все население которой составляли несколько археологических групп. Численность врагов, как определил Георгий, будет в пределах от двадцати до тридцати пяти «единиц» — людьми их называть было бы уже неверно.
Хронист открыл было рот, подумал и снова закрыл. Его взгляд метнулся к мечу, который висел на стене за стойкой, серый и безмолвный, потом к рыжеволосому человеку, который по-прежнему старательно защипывал пирожок.
– И с чем же пирожки?
Через шесть часов после рапорта Георгия гвардейская триера стартовала. Тактика, примененная на Земле Полифема, не годилась для Айво, во всяком случае — для Объекта Бета-31. Судя по описанию во Вселенском Археологическом Справочнике, Объект Айво-Бета-31 — это руины города посреди степи, даже не руины, а жалкие остатки, контуры фундаментов. Единственное, что сохранилось от этого города — центральный храм. Правда, указывал Справочник, многие археологи полагают, что храм был построен уже после того, как город обратился в руины.
– С яблоками.
Что-то еще Ольга помнила об этих руинах на Айво, что-то, с одной стороны, незначительное, а с другой — очень тревожное. Но что? Гражданскую Историю в монастыре читал отец Афанасий, человек приятный, но преподаватель — совершенно никакой. Что же он такое говорил про Айво? Главное, именно про этот город, Бета-31…
Коут выпрямился и принялся аккуратно накалывать готовые пирожки вилкой.
Так или иначе, Ольга точно знала, что галеру там замаскировать негде. Значит, прийдется использовать шлюпки. Триера несла на борту двадцать шлюпок с усиленным вооружением и, включая Ольгу с Георгием, пятьдесят человек. Этого должно было хватить.
– А знаешь, как сложно испечь по-настоящему вкусные пирожки?
Айво — пустая планета. Планета-степь. Собственно, слово «айво» и означает «степь» на языке Тарда. Это немудреное название предложил Гонака, удильщик-тарда, первым обнаруживший планету. Гонака, младший сын вождя, изгнанный из племени за попытку отцеубийства, покинул Килкамжар, прихватив несколько семейных реликвий. Реликвии — статуэтки прежних вождей племени — он взял с собой не из сентиментальных соображений, а потому лишь, что они были сделаны из золота и платины.
– Вообще-то нет… – признался Хронист, потом с тревогой огляделся по сторонам. – А помощник твой где?
– Да бог знает, где его может носить, – сказал трактирщик. – А ведь это достаточно непросто. Я имею в виду печь пирожки. Можешь себе представить, оказывается, там столько тонкостей! Вот хлеб испечь несложно. Суп сварить несложно. Пудинги там всякие. А пирожки – это сложно. А ведь ни за что не подумаешь, пока сам не возьмешься их печь.
Сейчас все эти статуэтки хранятся в Княжьем Кладе, в Новгороде. На вырученные деньги Гонака снарядил старый катер, набрал команду у Гедиминаса и отправился на поиски своей новой родины. Удача ему улыбнулась — правда, не надолго. Он нашел пустую планету, зарегистрировал ее на себя и хотел уже было основать колонию…
Хронист неуверенно кивнул, не зная, чего от него ждут, сбросил с плеча портфель и уселся за ближайший столик.
Коут вытер руки фартуком.
Но удильщик не знал, что в его команде пятеро работают на Тайную Службу Византии, а еще двое — на Орден Измаилитов. Великие космические державы не собирались отдавать разведку новых миров в случайные руки — тем более, в не слишком чистые руки Гонаки.
– Когда давишь яблоки на сидр, потом остается такая влажная масса, знаешь, да?
Гонака, конечно, обнаружил, что планета не всегда была пустой: но остатки городов, высохшие русла прямых каналов и руины храмов не столько привлекали его интерес, сколько вызывали опасение. И не напрасно. И Тайная Служба, и Орден Измаилитов практически одновременно получили от своих агентов сигнал: Гонака открыл планету, нашпигованную археологическими ценностями!
– Мезга-то?
Колония Тарда-Гонака так и не возникла. Гонака еще не закончил строительство основного купола, когда около его катера опустилось три корабля — византийская триера и два османских карака. Планета была конфискована \"в пользу науки\", Гонаке выдали две меры платины и прогнали прочь.
– Мезга-а! – с глубоким облегчением повторил Коут. – Так вот как это называется! А что с ней делают после того, как весь сок отжат?
Так он и сгинул где-то за пределами обитаемой Вселенной. Возможно даже, нашел свою новую родину — но решил об этом никому не сообщать.
Триера шла низко над степью. На экране нижнего обзора проплывал монотонный пейзаж: одна жухлая бурая трава, ни деревца, ни даже мелкого холмика. Равнина, плоская, как поверхность моря во время мертвого штиля. Иногда, поднимая пыль, неслись куда-то стада местных копытных, похожих на шестиногих антилоп с мясистыми змеиными хвостами. Одно стадо, другое… Все бегут, думала Ольга, но от кого? Не было видно ни одного хищника.
– Ну, из виноградной мезги можно сделать слабое вино, – сказал Хронист. – Или масло, если ее у тебя много. А яблочная мезга практически ни на что не годится. Можно использовать ее как удобрение или как мульчу, но и то и другое получается так себе. Обычно она идет на корм скоту.
Вот и Объект Бета-31, еле заметные рваные контуры древних фундаментов и уродливая громада храма в центре — слепое нагромождение камней. Интересно, археологи тут хоть что-нибудь отрыли? Кажется, ничего…
Ольга похолодела. Разумеется! Вот ведь о чем бубнил в монастыре отец Афанасий: на Объекте Бета-31 не было найдено ничего существенного! И археологи собирались покинуть этот объект — наверняка, уже покинули!
Коут кивнул. Лицо у него было задумчивым.
Так на кого же здесь собираются напасть \"призраки\"?
Страшный ответ пришел в виде яркого пучка смертоносных лучей, ударивших по триере сразу из многих точек.
– Вот и мне так казалось, что вряд ли ее просто выбрасывают. Здесь все идет в дело так или иначе. Мезга… – повторил он снова, как будто пробуя слово на вкус. – А то я уже два года мучаюсь, не могу узнать, как это называется.
Послышались взрывы, крики гвардейцев. Триера стала падать, сначала медленно, потом, по мере выхода из строя гравитационных поплавков, все быстрее. Едкий дым заполнил трюм и поднялся в рубку. Ольга, откашливаясь и зажмуривая глаза от дыма, рванула на себя микрофон внутренней связи.
Хронист посмотрел на него озадаченно.
— Всем в шлюпки! Рассеяться!
– Да у кого угодно мог бы спросить, это все знают!
Девятнадцать шлюпок сорвалось с крепежей. Шлюпки носились между вражеских лучей, стараясь поразить их источники. Но лучи, казалось, били прямо из травы и растрескавшихся камней. Ольга попыталась настроить экран, чтобы увидеть орудия врага, но экран внезапно погас. Пора было перебираться в шлюпку.
Трактирщик нахмурился.
– Ну, раз все это знают, значит, спрашивать мне было нельзя ни в коем случае!
Шлюпочный люк вел в никуда — точнее, даже не люк, а обгорелая дыра на его месте. А за дырой уже невооруженным глазом была видна поверхность Айво. За клочьями дыма далеко внизу среди бурой травы белели древние камни. Слишком далеко внизу, не допрыгнуть. Ольга услышала за спиной еще один взрыв.
Где-то хлопнула дверь, послышался беззаботный, залихватский свист. В дверях кухни появился Баст, в руках у него топорщилась охапка ветвей остролиста, завернутая в белую простыню.
Кто-то подошел сзади.
Коут угрюмо кивнул и потер руки.
— Георгий! Почему ты…
– Отлично! Теперь мы, значит… – тут его глаза сузились. – Ты что, взял хорошую простыню?!
— Мне как вычислителю вообще не полагается шлюпка. Надо прыгать, ваше высочество.
Баст взглянул на сверток.
— Ты сума сошел!
– Ну-у, Реши, – ответил он, – зависит от ситуации. У тебя есть похуже?
— Предлагаю и вам сделать то же самое. Через минуту последний поплавок накроется. А прыгнем — тогда, может…
Трактирщик гневно сверкнул было глазами, потом вздохнул:
Отблески перестрелки окрашивали дым внизу в зеленый и розовый оттенки. Внезапно свет от выстрелов заслонила какая-то тень. Храм! Когда-то это, наверное, был зиккурат, острыми гранями террасс резавший пустое небо над бесконечной степью. Теперь храм был, скорее, похож на гигантскую мусорную кучу. Террассы осыпались, а вершина храма ощерилась острыми неровными выступами расколовшихся плит.
– Ладно, думаю, это неважно…
Но вершина была совсем рядом, почти под ногами. Корабль сносило ветром в сторону, прыгать надо было немедленно.
Он вытянул из свертка одну длинную ветку.
— Принцесса?..
— Да. Вперед.
– И что теперь с этим делать?
Сначала прыгнула Ольга, сразу за ней — Георгий. Ольга мягко опустилась на четвереньки посреди единственного ровного пятачка. Георгию повезло меньше, он чуть не напоролся животом на выступ, но сумел оттолкнуться ногами и повис на руках.
— Помочь?
Баст пожал плечами:
— Спасибо. Сам.
– Сам не знаю, Реши! Я только знаю, что, когда ситхе выезжали на охоту за носящими кожу, они надевали венки из остролиста…
Цепляясь пальцами за глубокие трещины, Георгий ловко перебрался к Ольге. С вершины храма открывалась вся картина битвы — картина ужасная и тоскливая. Замаскированные среди камней орудия били по шлюпкам — не на полное поражение, а так, чтобы только вывести шлюпки из строя. Принцесса подивилась мастерству стрелков. Гвардейцы пытались отвечать, но, лишенные руководства и не видя расположения вражеских орудий, не видя даже других шлюпок — что они могли поделать?
– Нет, расхаживать в венках из остролиста мы не можем, – решительно ответил Коут. – Разговоры пойдут…
Словно мотыльки, шлюпки одна за другой попадали в огонь — и падали, падали, падали… Ольга вспомнила, как кто-то на симпосионе в Константинополе говорил, что приятно наблюдать войну издалека. Но здесь шла ее, Ольги, война. Проигранная война. И еще принцесса вспомнила, что археологи покинули Объект Бета-13 задолго до прибытия «призраков». Она поверноулась к Георгию:
– А мне плевать, что там подумает местное мужичье! – проворчал Баст, принимаясь сплетать вместе несколько длинных гибких веток. – Когда носящий кожу забирается в твое тело, ты становишься все равно что марионетка. Они могут заставить тебя откусить себе язык, если захотят!
— Ты понял, почему их так много.
Он приложил к голове наполовину сплетенный венок, примерил, наморщил нос.
В Петербурге открылась правильная атака на милиционеров. Дружины разгонялись, оружие конфисковывалось. Но к этому времени опасность погрома уже прошла, чтоб уступить место другой, несравненно большей опасности. Правительство увольняло во временный отпуск свои иррегулярные отряды, – оно вводило в дело своих регулярных башибузуков, свои казачьи и гвардейские полки, оно готовилось к войне развернутым фронтом.
Георгий кивнул.
– Ой, колется!
— Археологов нет. Вы тоже заметили, принцесса? «Призраки» ждали именно нас.
– В легендах, которые я читал, – заметил Коут, – говорится, что остролист также заточает их внутри тела, не давая выйти наружу.
«1905».
— Но мы ведь…
— Да, всего две акции. У них вычислители — не чета мне. Это не люди. Сделали нас, как…
II. Пролетариат и крестьянство в революции
Георгий начал заводиться. Ольга оборвала его:
– А что, разве нельзя просто носить на себе железо? – спросил Хронист. Двое, стоявшие за стойкой, удивленно воззрились на него, как будто почти забыли о его существовании. – Ну, в смысле если это фейелинг…
1. Наступление пролетариата и тактика Совета
— Заткнись. И так противно.
– Не надо так говорить! – с презрительной миной перебил его Баст. – «Фейелинг» звучит ужасно по-детски. Просто – «существо из фейе». Фейен, если хочешь.
От далекого взрыва задрожали под ногами камни — взорвалась триера. Или нет? Еще один взрыв… Снова заплясали угомонившиеся было лучи «призраков». Но по кому они палят? Шлюпок, вроде, больше не осталось…
Хронист немного поколебался, затем продолжал:
Л. Троцкий. ШТУРМ ЦЕНЗУРНЫХ БАСТИЛИЙ
Послышался рев. Рев нарастал, заглушая все звуки, словно какой-то вязкой массой закладывая уши. Что-то тяжелое, черное пронеслось сверху. Ольге пришла в голову неуместная шутка: наверное, это Комнин собственной персоной, летает, раскинув толстые руки, обмотавшись своим черным хитоном. Нет, конечно, Комнин здесь не при чем. Неизвестный корабль, совершив крутой вираж, возвращался. Ольга узнала тип корабля, несмотря на то, что корабль, сплошь выкрашенный в черный цвет, был лишен каких-либо опознавательных знаков. Османский карак! Одна из последних моделей! Значит, все-таки, «призраки» работают на…
– Короче, если эта тварь проникнет в тело того, кто носит железо, ей ведь станет плохо, верно? И тогда она просто покинет тело, и все.
Прекрасную кампанию – стройную, политически-законченную и победоносную – провел Петербургский Совет в защиту свободы печати. Верным его товарищем в этой борьбе явилась молодая, но сплоченная профессионально-политическая организация – Союз рабочих печатного дела.
Нет. «Призраки» сосредоточили всю мощь своих орудий на том, чтобы уничтожить карак. Правый двигатель карака дымился, три поплавка из девяти горели, но черный корабль пока что сохранял боеспособность. Он был похож на плоскую рыбу, или даже на медузу с огромным черным телом, под которым трепещут яркие голубые щупальца-лучи. Голубые лучи корабля переплелись на миг с розовыми и зелеными лучами «призраков». Внизу снова раздались взрывы. Неужели конфедераты победят? На миг Ольге стало обидно, хоть она и понимала, что в данном случае конфедераты — друзья…
– Они могут. Заставить. Тебя. Откусить. Себе. Язык, – с расстановкой повторил Баст, как будто говорил с на редкость глупым ребенком. – Как только они окажутся внутри тебя, они могут твоей собственной рукой вырвать тебе твой собственный глаз так же легко, как ты срываешь ромашку. С чего ты взял, что они не могут заставить тебя снять браслет или там кольцо?
«Свобода печати, – так говорил оратор-рабочий на многолюдном собрании Союза, предшествовавшем октябрьской стачке, – нужна нам не только как политическое благо. Она – наше экономическое требование. Литература, вытащенная из цензурных тисков, создаст расцвет типографскому делу и другим, связанным с ним отраслям промышленности».
Нет, не победят. Дым теперь шел ото всех двигателей, загорелось еще пять поплавков. На одном поплавке, лишенный управления, карак несся прямо к храму.
Он тряхнул головой и снова опустил глаза, вплетая в венок новую ярко-зеленую ветку.
— Держись, гвардеец.
С этого времени рабочие печатного дела открывают систематический поход против цензурных уставов. Уже и раньше, в течение всего 1905 года, в легальных типографиях печаталась нелегальная литература. Но это делалось тайно, в небольшом размере и с величайшими предосторожностями. С октября к фабрикации нелегальной литературы привлекается массовый наборщик. Внутри типографии конспирация почти исчезает. Вместе с тем усиливается давление рабочих на издателей. Наборщики настаивают на выпуске газет с игнорированием цензурных условий, в противном случае угрожают отказом от работ. 13 октября происходит совещание представителей периодических изданий. Рептилии из «Нового Времени» заседают бок-о-бок с крайними радикалами. И этот Ноев ковчег петербургской прессы решает – «не обращаться к правительству с требованием свободы печати, а осуществлять ее явочным порядком». Постановление дышит гражданской отвагой! К счастью, всеобщая стачка покровительствует издателям, охраняя их мужество от испытаний. А затем им на помощь приходит «конституция». Голгофа политического мученичества благополучно отодвигается в сторону более заманчивой перспективы соглашения с новым министерством.
– К тому же будь я проклят, если стану носить железо!
Георгий и Ольга обхватили каменные глыбы, каждый — свою. Это могло вполне оказаться бессмысленным, если храм рухнет. Но храм устоял. От страшного удара глыба, за которую держалась Ольга, покатилась к краю площадки, но Георгий успел удержать принцессу за рукав.
Манифест 17-го октября молчал о свободе печати. Граф Витте, однако, объяснял либеральным депутациям что это молчание является знаком согласия, что возвещенная свобода слова простирается и на печать. Но, прибавлял премьер, впредь до издания нового закона о печати, цензура остается в силе. Увы! – он ошибся: его конституционная цензура оказалась столь же бессильной, как и он сам. Не издатели, а рабочие решили ее судьбу.
– Но если они могут покидать тело, – спросил Хронист, – отчего эта тварь просто не покинула тело того человека вчера вечером? Почему она не переметнулась в одного из нас?
Камни продолжали дрожать под ногами. Карак снес часть храма и лежал неподвижно, словно обгорелая рыбина на сковородке неумелого повара. Несколько каменных блоков обрушились с гулом на черный металл. И наступила тишина. Ветер отогнал клубы дыма.
Повисла длинная пауза. Наконец Баст сообразил, что оба его собеседника смотрят на него.
«В России царским манифестом провозглашена „свобода“ слова, – заявил Совет 19 октября, – но Главное Управление по делам печати сохранено, цензурный карандаш остался в силе… Свобода печатного слова еще только должна быть завоевана рабочими. Совет Депутатов постановляет, что только те газеты могут выходить в свет, редакторы которых игнорируют цензурный комитет, не посылают своих номеров в цензуру, вообще поступают так, как Совет Депутатов при издании своей газеты. Поэтому наборщики и другие товарищи рабочие печатного дела, участвующие в выпуске газет, приступают к своей работе лишь при заявлении редакторами об их готовности проводить свободу печати. До этого момента газетные рабочие продолжают бастовать, и Совет Депутатов примет все меры для выдачи бастующим товарищам их заработка. Газеты, не подчиняющиеся настоящему постановлению, будут конфискованы у газетчиков и уничтожены, типографские машины будут попорчены, а рабочие, не подчинившиеся постановлению Совета Депутатов, будут бойкотированы».
Затаившись в своем высоком убежище, Ольга и Георгий видели, как среди древних фундаментов начали появляться одинаковые серые фигурки. «Призраки». Они откидывали дерн, отворяли люки, замаскированные под камни. Видно было, что засаду готовили тщательно и долго — не меньше недели должно было уйти на то, чтобы вырыть все эти ямы, установить орудия… Странно, подумала Ольга, что «призраки» не использовали храм. Странно, но удачно. Если, конечно, тут можно вообще говорить о какой-то удаче.
– Это вы у меня спрашиваете? – он скептически расхохотался. – Понятия не имею! Анпауэн! Последнего из носящих кожу выследили и убили сотни лет тому назад. Задолго до моего рождения. До меня дошли только легенды!
Это постановление, распространенное через несколько дней на все журналы, брошюрные и книжные издания, стало новым законом о печати. Типографская стачка вместе с всеобщей продолжалась до 21 октября. Союз рабочих печатного дела постановил: не нарушать забастовки даже для печатания конституционного манифеста, – и это постановление строго выполнялось. Манифест появился только в «Правительственном Вестнике», который набирался солдатами. Да еще реакционная газета «Свет»
[44] тайком от собственных наборщиков выпустила подпольную царскую прокламацию 17 октября. «Свет» жестоко поплатился: его типография подверглась разгрому со стороны заводских рабочих.
– Тогда откуда мы знаем, что она этого не сделала? – спросил Хронист медленно, словно ему не хотелось об этом говорить. – Вдруг она до сих пор здесь?
Неужели только девять месяцев прошло после январского паломничества к Зимнему дворцу? Неужели только прошлой зимою эти самые люди умоляли царя даровать им свободу печати? Нет, лжет наш старый календарь! Революция имеет свое собственное летоисчисление, месяцы ей служат за десятилетия, годы – за века.
Он напряженно застыл у себя на стуле.
Разделившись на маленькие отряды, «призраки» обшаривали раскиданные по степи шлюпки, выковыривая наружу гвардейцев. Гвардейцы, в основном, либо были мертвы, либо без сознания. Мертвых «призраки» оставляли на месте, а тех, кто начинал двигаться, били по головам рукоятками мечей. Из одной шлюпки по врагам открыли стрельбу. Две серые фигурки упали на траву, трое оставшихся «призраков» попятились от шлюпки и вдруг одновременно выстрелили по ней из ручных минометов. Шлюпка вспыхнула. «Призраки», возившиеся возле других шлюпок, даже не оглянулись на шум.
– Откуда нам знать, вдруг она сейчас в одном из нас?
Царский манифест не нашел для себя среди двадцати тысяч рабочих печатного дела пары верноподданных рук. Зато социал-демократические прокламации, сообщавшие о манифесте и комментировавшие его, распространялись в громадном количестве уже 18 октября. Зато второй номер «Известий» Совета, вышедший в этот день, распространяется на всех перекрестках.
Гвардейцев по двое опутывали сетями и куда-то волокли. Ольга проследила взглядом — вереница серых солдат скрывалась в прямоугольной дыре между двумя фундаментами. Подземный ход? Как же археологи до него не докопались?
– Похоже, она все-таки сдохла, когда умерло тело наемника, – сказал Коут. – Мы бы увидели, как она покидает тело.
Он покосился на Баста.
Все газеты после забастовки заявили, что отныне будут выходить вне всякой зависимости от цензуры. Большинство, однако, ни словом не упомянуло об истинном инициаторе этой меры. Только «Новое Время» пером своего Столыпина, брата будущего премьера,
[45] робко возмущалось: мы сами готовы были принести эту жертву на алтарь свободной прессы; но к нам пришли, от нас потребовали, нас заставили – и отравили нам радость нашего самоотвержения. Да еще некий Башмаков, издатель реакционного «Народного Голоса» и дипломатической газеты на французском языке «Journal de St.-Petersbourg» не проявил либеральной готовности делать bonne mine au mauvais jeu, т.-е. весело улыбаться с панихидой в душе. Он исходатайствовал в министерстве разрешение не представлять цензору ни корректур, ни готовых экземпляров своих газет и напечатал негодующее заявление в «Народном Голосе».
Покончив со шлюпками, враги принялись за османский карак. Мертвых янычар и хашей сложили в кучу возле карака. Это были именно янычары и именно хаши: первых Ольга узнала по яркой красно-голубой форме, вторых — по черным комбинезонам и высоким мягким сапогам. Живых «призраки» тоже связывали по двое и тащили в свою дыру. Тех, кто начинал двигаться, оглушали рукоятками мечей. Теперь сомнений не было: «призраки» не имеют к конфедератам никакого отношения.
– Они ведь, кажется, выглядят как темная тень или столб дыма, когда находятся вне тела, верно?
Но почему они не приближаются к храму? Ольга видела одного янычара, повисшего в полуоткрытом переднем люке. Еще два янычара и три хаша лежали на камнях, там, где карак разворотил часть храма.
«Совершая нарушение закона по принуждению, – писал этот рыцарь полицейской законности, – несмотря на мое твердое убеждение, что закон, будь он и плохой закон, должен быть соблюден, пока его законная власть не отменит, я поневоле выпускаю настоящий номер без сношения с цензурой, хотя это право мне не принадлежит. Всею душою протестую против чинимого надо мною нравственного насилия и заявляю, что намерен соблюдать закон, как только будет к тому малейшая физическая возможность, ибо причисление моего имени к числу забастовщиков в настоящее бурное время я счел бы для себя позором. Александр Башмаков».
Баст кивнул.
\"Призраки\" тоже должны были их видеть, но не обращали на них внимания. Они взрезали задний люк карака, находившийся вдали от храма, и деловито сновали, выволакивая пленных. Может, люди около переднего люка — агенты «призраков»? Но Ольга заметила, что «призраки» вообще стараются не приближаться к периметру храма ближе, чем на десять шагов.
– И к тому же, если бы она выскочила наружу, она бы просто принялась снова убивать, уже в новом теле. Обычно они ведут себя именно так. Переходят из тела в тело, пока все не погибнут.
Это заявление как нельзя лучше характеризует действительное соотношение сил, какое установилось в этот период между официальной законностью и революционным правом. И в интересах справедливости мы считаем нужным прибавить, что образ действий г. Башмакова весьма выигрывает при сравнении с поведением полуоктябристского «Слова», которое официально исходатайствовало у Совета Рабочих Депутатов письменное предписание не посылать своих номеров в цензуру. Для своих продерзостей по адресу старой власти эти люди нуждались в разрешении нового начальства.
Трактирщик успокаивающе улыбнулся Хронисту.
Размеренная неторопливая деятельность внизу продолжалась часа полтора. Наконец, последний «призрак» исчез в прямоугольной дыре. Но Ольга и Георгий решили пока не спускаться, подождать дл утра. Небо быстро потемнело. Шлюпка внизу еще горела некоторое время. Вокруг нее вспыхнула трава, но сама собой погасла. Шлюпка тоже погасла. Звезды сияли на чистом черном небе, а внизу расстилалось море мутной тьмы.
Союз рабочих печатного дела был все время настороже. Сегодня он пресекает попытку издателя обойти постановление Совета и вступить в сношения с тоскующей без дела цензурой. Завтра он налагает свою руку на попытку воспользоваться освобожденным типографским станком для призыва к погромам. Случаи такого рода становятся все чаще. Борьба с погромной литературой началась с конфискации заказа на 100 тысяч экземпляров прокламации, подписанной «группой рабочих» и призывающей восстать против «новых царей» – социал-демократов. На оригинале этого погромного воззвания значились подписи графа Орлова-Давыдова
[46] и графини Мусиной-Пушкиной.
[47] На запрос наборщиков Исполнительный Комитет постановил: остановить печатные машины, стереотипы уничтожить, готовые оттиски конфисковать. Самое воззвание высокопоставленных хулиганов Исполнительный Комитет со своими комментариями напечатал в социал-демократической газете.
– Вот видишь? Может быть, это даже не был носящий кожу. Просто нечто подобное.
Ольга и Георгий заснули на камнях, свернувшись калачиками, чтобы не замерзнуть. Принцесса проснулась с рассветом — от храпа. Георгий лежал на спине, раскинув руки в стороны, и сотрясал весь храм замысловатыми руладами. Ольга попыталась снова заснуть, но не смогла и, вскочив на ноги, пнула гвардейца в бок.
Вид у Хрониста был почти безумным.
— Ваше вы…
«Если нет прямого призыва к насилию и погромам – не препятствовать печатанию», – таков был общий принцип, установленный и Исполнительным Комитетом, и Союзом рабочих печатного дела. Благодаря дружным усилиям наборщиков, вся чисто погромная литература была изгнана из частных типографий; только в департаменте полиции да в жандармском управлении, при закрытых ставнях и запертых дверях, на ручных станках, отнятых некогда у революционеров, печатались теперь кровожадные призывы.
— Тише. Богов разбудишь.
Реакционная пресса выходила в общем совершенно беспрепятственно. В первые дни было, правда, несколько мелких исключений. В Петербурге мы знаем одну попытку примечания наборщиков к реакционной статье и несколько протестов против грубых антиреволюционных выходок. В Москве наборщики отказались печатать программу возникшей тогда группы октябристов.
– Но мы же не знаем наверняка! Она сейчас может быть в ком угодно, в любом из жителей городка!
— Каких? — не понял Георгий. Он сидел, потирая бок.
\"Вот вам и свобода печати! – жаловался по этому поводу будущий глава Союза 17 октября Гучков
[48] на земском съезде. – Да ведь это – старый режим, только с другого конца. Остается воспользоваться рецептами этого режима: посылать печатать за границу или завести подпольную типографию\".
— Уже разбудил. Пошли вниз.
Разумеется, негодованию фарисеев капиталистической свободы не было конца… Они считали себя правыми в том смысле, что наборщик не ответственен за текст, который он набирает. Но в то исключительное время политические страсти достигли такого напряжения, что рабочий и в сфере своей профессии ни на минуту не освобождался от сознания своей революционной ответственности. Наборщики некоторых реакционных изданий шли даже так далеко, что бросали свои места, обрекая себя на добровольную нужду. И они, конечно, нимало не нарушали «свободы печати», отказываясь набирать реакционные или либеральные клеветы на свой собственный класс. В худшем случае они нарушали свой договор.
– Ага, может, она вообще во мне, – небрежно заметил Баст. – Может, я только и жду, пока ты утратишь бдительность, а потом возьму и укушу тебя в грудь, прямо напротив сердца, и выпью из тебя всю кровь. Высосу, точно мякоть из сливы!
Перепрыгивая с одного каменного блока на другой, они спустились к караку. Принцесса опасалась, что сейчас из какой-нибудь норы снова появятся «призраки», но было очевидно, что торчать на вершине храма до бесконечности невозможно.
Но капитал так глубоко пропитан насильнической метафизикой «свободного найма», вынуждающего рабочих выполнять самую отвратительную работу (строить тюрьмы и броненосцы, ковать кандалы, печатать органы буржуазной лжи), что он не устает клеймить морально мотивированный отказ от таких работ, как физическое насилие – в одном случае над «свободой труда», в другом – над «свободой печати».
Хронист поджал губы.
Два янычара и два хаша были мертвы. Они лежали на камнях в изломанных позах, среди пятен запекшейся крови. Янычар, повисший в люке, дышал. Георгий стащил его вниз, быстро ощупал и не нашел ни одного перелома. Лицо янычара показалось Ольге знакомым. Она уже видела где-то эти тонкие усики и острый подбородок. Если еще русые волосы прилизать, да натянуть сверху красную феску…
– Не смешно!
— Глянь, — Ольга показала носком сапога на золотую круглую нашивку, блестевшую на голубом рукаве, — эмир. Их начальник, наверное.
22 октября появились освобожденные из векового плена русские газеты. Среди роя старых и новых буржуазных газет, для которых возможность все сказать была не благословением, а проклятием, ибо им в это великое время нечего было сказать, ибо в их словаре не было слов, которыми нужно и можно было разговаривать с новым читателем, ибо крушение цензурного жандарма оставило неприкосновенным их внутреннего жандарма, их озирающуюся на начальство осторожность, – среди этой братии, которая свое политическое косноязычие то наряжала в тогу высшего государственного разума, то украшала бубенцами базарного радикализма, сразу выделился ясный и мужественный голос социалистической прессы.
Баст поднял голову и улыбнулся Хронисту – широко, как рубаха-парень. Однако что-то с этой улыбочкой было не так. Она словно бы застыла на его лице – чуть дольше, чем надо. И была она чуть более широкой, чем следует. И взгляд его был направлен не на самого книжника, а чуть в сторону.
— Молод для эмира, — усомнился Георгий.
Баст на миг застыл. Его пальцы перестали ловко сновать среди зеленых листьев. Он с любопытством посмотрел на собственные руки и уронил полусплетенный венок на стойку. Улыбка медленно растаяла, лицо сделалось пустым и неподвижным, и он тупо обвел взглядом зал.
\"Наша газета – орган революционного пролетариата, – так заявляло о себе социал-демократическое «Начало».
[49] – Пролетариат России своей самоотверженной борьбой открыл нам поле свободного слова, – мы свое свободное слово несем на службу пролетариату России\". Мы, русские публицисты социализма, в течение долгого времени жившие жизнью подпольных кротов революции, узнали цену открытого неба, вольного воздуха и свободного слова. Мы, которые вышли в глухую ночь реакции, когда завывали ветры и летали совы; мы, малочисленные, слабые, разрозненные, без опыта, почти мальчики – против страшного апокалиптического зверя; мы, вооруженные одной лишь беззаветной верой в евангелие интернационального социализма – против могущественного врага, с ног до головы вооруженного в доспехи интернационального милитаризма, – ютясь и скрываясь в щелях «легального» общества, мы объявили самодержавию войну на жизнь и на смерть. Что было нашим оружием? Слово. Если б высчитать, каким числом часов тюрьмы и далекой ссылки оплатила наша партия каждое революционное слово, получились бы страшные цифры… Потрясающая статистика сока нервов и крови сердца!
— А вдруг он — тоже эксперт по «призракам», как и я.
– Те вейан? – спросил он странным голосом. Глаза у него сделались стеклянные и невидящие. – Те-тантен вентеланет?
— Или на них работает. Почему его не тронули?
На длинном пути, усеянном капканами и волчьими ямами, между нелегальным писателем и нелегальным читателем стоит ряд нелегальных посредников: наборщик, транспортер, распространитель… Какая цепь усилий и опасностей! Один неверный шаг – и погибла работа всех… Сколько типографий было конфисковано, прежде чем они успевали приступить к работе! Сколько литературы, не дошедшей до читателя, было сожжено во дворах жандармских управлений! Сколько погибшего труда, парализованных сил, разбитых существований!
А потом Баст с головокружительной скоростью вылетел из-за стойки и устремился на Хрониста. Книжник сорвался с места и сломя голову рванулся прочь. Он опрокинул пару столов и с полдюжины стульев, потом запутался в собственных ногах, рухнул на пол и бросился к выходу уже на четвереньках.
— Эксперт. Я его знаю.
Наши жалкие тайные гектографы, наши тайные самодельные ручные станки мы противопоставили ротационным машинам официальной правительственной лжи и дозволенного либерализма. Но разве это не значило с топором каменного века выступать против пушки Круппа? Над нами издевались. И вот в октябрьские дни победил каменный топор. Революционное слово вырвалось на простор, само пораженное своей силой и упоенное ею.
На полпути Хронист, бледный и перепуганный, решился оглянуться и обнаружил, что Баст сделал никак не более трех шагов. Теперь темноволосый юноша стоял у стойки, согнувшись в три погибели, и заливался безудержным хохотом. Одной рукой он закрывал лицо, другой указывал на Хрониста. Он буквально захлебывался смехом. Ему пришлось ухватиться за стойку, чтобы не упасть.
Ольга действительно вспомнила, где встречала раньше этого янычара. Приап, танки с зеркальной броней, набитые глупыми козлами. Воздушный бой с двумя «призраками», летавшими на реактивных ранцах, потом шлюпка взорвалась, упала — этого Ольга уже не видела. А когда очнулась, прямо в лицо ей торчали турецкие усишки. Отделал ее тогда этот янычар — монахов пожалел. Что ему, мусульманину, православные монахи? Ах, да, он же, вроде, русский наполовину. А с ним еще был козел, сидел, чесал брюхо, наблюдал с интересом, как янычар ее избивает. Помочь предлагал. Сварить бы того козла в котле для пикников…
Успех революционной прессы был колоссален. В Петербурге выходили две большие социал-демократические газеты, из которых каждая уже в первые дни насчитывала свыше пятидесяти тысяч подписчиков, и одна дешевая, тираж которой в две-три недели поднялся до ста тысяч. Широкое распространение имела также большая газета социалистов-революционеров. И в то же время провинция, в короткое время создавшая свою собственную социалистическую прессу, предъявляла огромный и все растущий спрос на революционные издания столицы.
Хронист был взбешен.
А где третий хаш? Ведь вчера хашей было трое. Ольга огляделась по сторонам.
– Урод! – рявкнул он, с трудом поднимаясь на ноги. – У-у, ур-род!
Условия печати, как и все вообще политические условия, были неодинаковы в разных частях страны. Все зависело от того, кто чувствовал себя крепче в данном месте: реакция или революция. В столице цензура фактически перестала существовать. В провинции она устояла, но, под влиянием тона столичных газет, широко распустила вожжи. Борьба полиции с революционной прессой лишена была какой бы то ни было объединяющей идеи. Издавались постановления о конфискации отдельных изданий, но никто не приводил их серьезно в исполнение. Якобы конфискованные номера социал-демократических газет открыто продавались не только в рабочих кварталах, но и на Невском проспекте. Провинция поглощала столичную прессу, как манну. К приходу почтовых поездов на вокзалах стояли длинными шеренгами покупатели газет. Газетчиков рвали на части. Кто-нибудь вскрывал свежий номер «Русской Газеты» и читал вслух главные статьи. Вокзальное помещение набивалось битком и превращалось в бурную аудиторию. Это повторялось на другой и на третий день и затем входило в систему. Но иногда – и нередко – полная пассивность полиции сменялась необузданным произволом. Жандармские унтер-офицеры конфисковывали подчас «крамольную» столичную прессу еще в вагонах и уничтожали целыми кипами. С особенным неистовством полиция преследовала сатирические журналы. Во главе этой травли стоял Дурново, предложивший впоследствии восстановление предварительной цензуры рисунков. У него для этого были достаточные основания: опираясь на авторитетную характеристику, данную некогда Александром III, карикатура неизменно укрепляла тупую голову министра внутренних дел на туловище свиньи… Дурново был, однако, не одинок: все флигель-адъютанты, камергеры, гофмейстеры, егермейстеры, шталмейстеры были объединены с ним чувством мстительной злобы.
— Вы меня ищете, ханум?
Баст, по-прежнему захлебываясь смехом, вскинул руки и принялся потрясать растопыренными и скрюченными пальцами, точно ребенок, изображающий медведя.
Хаш сидел на щербатом краю нижней террассы храма, свесив ноги и уставив Ольге в лицо дуло бластера. Георгий бросил возиться с янычаром и потянулся к кобуре.
– Баст! – одернул его трактирщик. – Довольно! Я серьезно.
Этой шайке удалось наложить свою руку на закон о печати, которым министерство решило «теперь же, впредь до законодательной санкции через Государственную Думу, осуществить свободу печати», т.-е. в действительности обуздать ту свободу печати, которая, благодаря петербургскому пролетариату, уже осуществлялась фактически. Временные правила 24 ноября, оставляющие печать по-прежнему в руках администрации, знают кары не только за призыв к стачке или манифестации, но и за оскорбление войска, за распространение ложных сведений о деятельности правительства, наконец, за распространение ложных слухов вообще. В России «временные правила» всякого рода являются по общему правилу самой долговечной формой закона. Так случилось и с временными правилами о печати. Изданные впредь до созыва Государственной Думы, они подверглись общему бойкоту и повисли в воздухе, как и все министерство Витте. Но победа контрреволюции в декабре расчистила почву для виттевского закона о печати. Он вошел в жизнь, и дополненный новеллой, карающей за восхваление преступлений, с одной стороны, и дискреционной властью губернаторов и градоначальников – с другой, пережил Первую Думу, пережил Вторую и благополучно переживет Третью…
— Нет-нет-нет-нет! — весело затараторил хаш, — я буду стрелять широкой полосой. Волдырей наполучают все.
Но хотя голос Коута звучал сурово, глаза у него искрились смехом. И губы подергивались в сдерживаемой улыбке.
Хаш говорил по-гречески без акцента.
В связи с историей борьбы за свободу печати нам остается еще рассказать о том, как издавались «Известия Совета Рабочих Депутатов». Ибо история издания этих бюллетеней революции образует интересную страничку в главе о борьбе русского пролетариата за освобождение слова.
Хронист с видом оскорбленного достоинства принялся расставлять по местам опрокинутые столы и стулья, гремя ими несколько громче, чем то было необходимо. Наконец он вернулся на свое прежнее место и напряженно уселся. К тому времени Баст уже стоял за стойкой, все еще тяжело дыша, всецело поглощенный плетением венка из остролиста.
— И твой хозяин? — улыбнулся Георгий.
Хронист гневно зыркнул на него и потер подбородок. Баст подавил смех, притворившись, что подкашливает.
Первый номер был напечатан еще до «конституции» в небольшом объеме и незначительном количестве в частной типографии, тайно, за деньги. Второй номер печатался 18 октября
{11}. Группа добровольцев отправилась в типографию радикального «Сына Отечества», который несколько позже перешел в руки социалистов-революционеров. Администрация колеблется. Положение еще совершенно смутно, и неизвестно, какими последствиями грозит печатание революционного издания.
— Лучше волдыри, чем сети.
Коут хохотнул и вытянул из пука остролиста еще несколько веток, добавив их к длинной гирлянде, которую плел. Он поднял голову, встретился взглядом с Хронистом.
– Вот если бы вы нас арестовали, – замечает кто-то из администрации.
Ольга заложила руки за спину, выпрямилась.
– Да, пока не забыл: сегодня должны зайти люди, которые рассчитывают прибегнуть к услугам писаря.
— Ты что, турок, принял нас за \"призраков\"?
– Вы арестованы, – отвечают ему.
Хронист как будто удивился:
— А вы что, ханум, можете развеять мои сомнения?
– Силою оружия, – добавляет другой, вытаскивая из кармана револьвер.
– Что, в самом деле?
Хаш покачал ногами в мягких матово-черных сапогах.
– Вы арестованы! Все арестованы! – раздается в типографии и редакции.
Коут кивнул и вздохнул с досадой:
— Хафизулла! Отставить!
– Впускать всех, но никого не выпускать!
– Ну да. Новости уже разлетелись, тут уж ничего не поделаешь. Придется разбираться с ними по мере прихода. Хорошо еще, что все, кто способен держаться на ногах, до полудня будут заняты в поле, так что нам не придется беспокоиться об этом до тех пор, пока…
Ольга оглянулась. Янычар пришел в себя и лежал, приподнявшись на локте. Застонал, сел, резко выдохнул воздух. Потер ладонями голову.
– Где ваш телефон?.. Станьте к телефону! – отдаются приказания.
Тут трактирщик неловко согнул веточку остролиста, она сломалась, и острый шип вонзился в подушечку его пальца. Рыжеволосый не вздрогнул и не выругался, он только гневно нахмурился, глядя на руку. На пальце стремительно росла капелька крови, круглая и яркая, как ягода остролиста.
— Ух!.. Здравствуйте, принцесса, — сказал он по-русски, а потом снова крикнул по-турецки хашу:
Работы начались, а в типографию прибывают все новые и новые лица. Являются сотрудники, собираются за расчетом наборщики. Наборщиков приглашают в мастерские и привлекают к набору, сотрудникам поручают писать заметки. Работа кипит.
Трактирщик, насупившись, сунул палец в рот. Он уже не улыбался, глаза стали колючими и темными. Недоплетенную гирлянду из остролиста он отшвырнул в сторону жестом столь подчеркнуто небрежным, что это выглядело почти угрожающе.
— Отставить. Я ее знаю. Спускайся сюда.
Занята типография «Общественная Польза». Входы заперты. Приставлена стража.
Он снова обратился к Хронисту. Голос его звучал абсолютно спокойно.
Принцесса присела возле янычара, заглянула ему в глаза.
В стереотипную входит местный стереотипер. Матрицы выколачиваются, разжигается печь. Вокруг – все незнакомые лица.
– Я имею в виду, что нам лучше взяться за дело, пока никто не мешает. Но ты для начала, наверно, хочешь позавтракать…
— Откуда вы меня знаете, эмир?
– Кто тут распоряжается? Кто позволил? – горячится прибывший и начинает тушить печь. Его осаживают и грозят запереть в чулан.
– Да, если не сложно, – кивнул Хронист.
— Так я же вас… — янычар смутился.
– Да в чем же тут дело?
– Совершенно не сложно, – сказал Коут, направляясь в кухню.
— Помнится, на Приапе я вам представилась как Феодора.
Ему объясняют, что печатается N 3 «Известий Совета Рабочих Депутатов».
Баст проводил его взглядом. Вид у него был озабоченный.
— Да-да, назвали себя в честь галеры. Но что я, по-вашему, случайно, что ли, здесь оказался? Отряд «Семург» получил все, включая ваших пленных.
– Так вы бы так и сказали… Разве что?.. Я всегда готов… – и работа закипела под опытной рукой хозяина дела.
– Ты бы снял с плиты сидр и поставил бы его студиться! – крикнул он вслед Коуту. – А то в прошлый раз получился не сок, а варенье какое-то! И я еще травок разных набрал, пока ходил. Они на кадушке для дождевой воды. Погляди там, не сгодятся ли они на ужин.
— Что?!
– Как же вы будете печатать? У нас нет электричества – спрашивает арестованный раньше управляющий.
— Не сердитесь, принцесса.
– С какой станции вы его получаете? Оно будет через полчаса.
Янычар встал, протянул Ольге руку, помогая тоже встать.
Оставшись одни, Баст и Хронист обменялись долгим взглядом поверх стойки. Единственным звуком, нарушившим тишину, было хлопанье задней двери.
Управляющий называет станцию, но скептически относится к сделанному заявлению. Он сам уже несколько дней тщетно добивается электричества хотя бы только для освещения квартир, так как станция, на которой матросы замещали бастующих рабочих, работала только для казенных учреждений.
Ольга не приняла руки, пружинисто вскочила.
Ровно через полчаса электричество пробегает по лампочкам, и моторы могут работать. На лицах администрации почтительное изумление. Через несколько минут возвращается посланный рабочий с запиской офицера, заведующего электрической станцией. \"По требованию Совета Рабочих Депутатов электричество отпущено в дом N 39 по Большой Подьяческой улице для типографии «Общественная Польза». Следует подпись.
Баст в последний раз покрутил в руках получившийся венок, разглядывая его со всех сторон. Поднес к лицу, словно собирался понюхать. Но вместо этого набрал полную грудь воздуха, зажмурился и подул на листья остролиста, так бережно, что они едва шевельнулись.
— Вы… Вы перехватили…
Дружно и весело печатают напавшие и «арестованные» совместно третий номер в огромном количестве экземпляров.
Баст открыл глаза, улыбнулся очаровательной виноватой улыбкой и подошел к Хронисту.
Георгий тоже был в шоке. Хаш стоял рядом, улыбался, но бластера так и не опустил. Янычар пожал плечами.
– На, держи! – сказал он, протягивая венок сидящему человеку.
В конце концов, место печатания «Известий» становится известным и полиции. Она является в типографию, но уже поздно: «Известия» увезены, гранки разобраны. Только в ночь на 4-е ноября, уже во время второй забастовки, полиции удалось настигнуть летучую дружину «Известий» за печатанием. Это произошло в типографии «Нашей Жизни», где работа шла уже вторые сутки. Получив отказ открыть двери, полиция взломала их. \"Под охраной роты стрелков, с ружьями на-перевес, с револьверами наготове, – рассказывает Симановский, – ворвались городовые и пристава в типографию, но сами сконфузились пред мирной картиной труда наборщиков, спокойно продолжавших свое дело при появлении штыков.
— Подумаешь… А! Вы решили, что мы их у вас украли! — он коротко хохотнул, — нет. Тайная Служба послала их Ордену совершенно официально. Потом сделали наш отряд, «призраков» показали бойцам. Нет, мы ничего не крали.
Хронист не шелохнулся.
Ольга успокоилась. \"Вот Комнин, сволочь жирная!\" — подумала она. Конфедераты не виноваты ни в чем. Наоборот, полетели помогать — и на полном скаку нырнули в то же самое дерьмо.
Баста это не смутило.
– Мы все здесь находимся по распоряжению Совета Рабочих Депутатов, – заявили работающие, – и требуем удаления полиции, так как в противном случае мы лишены будем возможности отвечать за целость типографского имущества.
— Ладно, — Ольга положила янычару руку на плечо, — теперь у нас один отряд. Общий. Кстати, зовут-то тебя как, янычар? Не помню, честно, представлялся ты мне или нет.
– Ты не заметил, тебе было не до того, потому что ты упал на четвереньки, – сказал он вполголоса, – но когда ты рванулся прочь, он рассмеялся. Рассмеялся от души, целых три раза. У него такой чудный смех! Точно спелый плод. Точно музыка. Я уже несколько месяцев не слышал его смеха.
— Василий Гирей, лейтенант янычаров, временно — курпан дир-зигунов, и Эмир-уль-Джихад, тоже временно.
Пока шли переговоры с полицией, пока она собирала оригиналы и корректуры и припечатывала их к столам и реалам, арестованные не теряли времени и вели агитацию среди солдат и городовых: читали им вполголоса обращение Совета к солдатам и раздавали «Известия» по рукам. Затем наборщики были переписаны и отпущены, двери типографии опечатаны, и к выходам приставлена полицейская стража. Но – увы! – прибывшие на другой день следственные власти ничего не нашли. Двери были заперты, печати – целы, но ни набора, ни корректур, ни оригиналов не оказалось. Все было перенесено в типографию «Биржевых Ведомостей», где в это время беспрепятственно совершалось печатание N 6 «Известий».
— Временно?
Баст снова протянул ему венок из остролиста и застенчиво улыбнулся.
— А кем командовать? Вот, нас всего четверо… Хаф, опусти пушку, надоел. Бдительный весь, свиные уши!..
6 ноября вечером было совершено наиболее крупное предприятие этого рода – захват колоссальной типографии «Нового Времени». Влиятельная рептилия посвятила на другой день этому событию две статьи, из которых одна была озаглавлена: «Как печатается официальная пролетарская газета».
Хафизулла сунул свой бластер в кобуру.
– Так что это тебе. Я вложил в него все ведовство, какое знаю. Поэтому он надолго останется зеленым и не завянет куда дольше, чем ты мог бы представить. Я собрал остролист должным образом и сплел венок своими руками. Нарочно срывал, нарочно собирал, нарочно заплетал.
Вот в каком виде представляется это дело по изображению «потерпевшей»:
— Можете командовать нашим сводным отрядом, Гирей-эмир, — ухмыльнулся хаш. — Я даже название новое придумал. Отряд \"Омега\".
Он держал венок на вытянутой руке, точно смущенный подросток с букетом.
Около 6 часов вечера в типографию газеты явились трое молодых людей… Случайно в это же время туда зашел управляющий типографией. Ему доложили о пришедших, и он пригласил их в контору типографии.
— Омега?
– Держи! Это дар от чистого сердца. Я вручаю его без умысла, без обязательств, без задних мыслей.
– Удалите всех, – обратился один из них к управляющему, – нам необходимо с вами переговорить наедине.
— Да, такая греческая буква, очень похожа на то место, в котором мы все оказались.
Хронист опасливо протянул руку и принял венок. Он посмотрел на него, повертел в руках. Красные ягоды гнездились в темной листве, точно самоцветы, а ветки были сплетены таким хитроумным способом, чтобы все шипы торчали наружу, а не внутрь. Хронист опасливо надел венок на голову, и тот сел как по мерке.
– Вас трое, я один, – ответил управляющий, – и я предпочитаю говорить при свидетелях.
Он слегка поклонился Ольге.
Баст ухмыльнулся.
– Мы просим удалить посторонних в соседнюю комнату, нам всего два слова вам сказать надо.
— Простите, ханум.
— Ничего, — ответила Ольга без улыбки, — Омега, последняя буква. Последняя надежда.
В качестве утреннего променада решили сходить к прямоугольной дыре. Василий уверял, что там нет никакого подземного хода, да и вообще ничего, кроме неглубокой ямы. Так и оказалось.
Управляющий согласился. Тогда пришельцы объявили ему, что они явились по приказанию Исполнительного Комитета и что им предписано захватить типографию «Нового Времени» и напечатать в ней N 7 «Известий».
— Куда же…
— В туман.
– Я не могу вам ничего сказать по этому поводу, – заявил депутатам управляющий. – Типография не моя: я должен переговорить с хозяином.