Владимир Дмитриевич Успенский

ТРЕВОЖНАЯ ВАХТА

Повесть

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

(Вместо предисловия)

В сентябре 1944 года меня отозвали с флота в Москву и направили на штабную работу. Должен признаться, что сначала я очень радовался этому. Ещё бы! Три года не видел жену и дочь, три года не был в своем родном городе!

Первое время в свободные часы бродил по знакомым улицам, любовался Кремлем, как восторженный мальчишка, катался на эскалаторах метро. А в воскресенье мы с женой отнесли к памятнику Пушкина большой букет цветов.

Мы оба любим его стихи, но кроме того у нас имелась особая причина посетить это место: возле памятника произошло наше первое свидание. Было это давно. Татьяна тогда только что закончила школу, а я приехал на каникулы из Ленинграда, из военно-морского училища.

Я написал слово «давно». Пожалуй, это не совсем правильно. С тех пор прошло десять лет. Срок сам по себе не так уж велик, но он казался невероятно большим от множества событий, вместившихся в эти годы. У Татьяны светлые волосы, в них трудно заметить седину. Но если приглядеться, то увидишь на висках серые, будто пепельные, пряди. Они появились в тот день, когда Татьяна получила сообщение, что ее муж, Осип Осипович Макаров, пропал без вести. В ту пору я почти два месяца находился в немецком тылу, и многие товарищи считали меня погибшим…

Впрочем, встретившись наконец с Татьяной, мы редко говорили о пережитом. Мы радовались, что снова вместе, снова в Москве и что война, вероятно, скоро закончится. Да и виделись мы с ней мало. Она возвращалась с завода поздно, а мне порой приходилось дежурить целыми сутками.

Не буду писать о своей службе. Скажу только, что занимался я новым, ответственным делом. В другое время оно доставило бы удовлетворение. Но сейчас штабная работа оказалась мне не по душе, тяготила меня. И чем дальше, тем больше. Мои друзья-черноморцы воевали с немцами. На фронте продолжались ожесточенные бои. А я, опытный моряк, кадровый командир, сидел в тылу и воевал с бумагами. «Любил море с берега», — как говорят на флоте.

На первом этаже нашего дома помещался продовольственный магазин. Каждое утро задолго до открытия возле него собиралась большая очередь. Она тянулась по тротуару, а хвост её загибался во двор. Стояли в очереди подростки, женщины, старики, одетые в поношенные пальто, в потертые латаные ватники.

Люди ждали часами, ежась на холодном осеннем ветру, прикрываясь от дождя кто зонтиками, кто клеенкой, кто куском брезента. Старики приносили с собой стулья и табуретки.

Проходя мимо очереди, я каждый раз испытывал чувство вины перед этими людьми, старался поскорей миновать их, озябших, усталых, голодных. Мне было стыдно перед ними за то, что я одет в теплую, сшитую по фигуре шинель, что на голове у меня щегольская фуражка с золотой эмблемой, а на ногах — крепкие, до блеска начищенные ботинки.

Мне казалось, что эти люди думают приблизительно так: мы отдали всё, чтобы одеть и накормить тебя, нашего защитника. Мы стоим тут в рваных ботах, в чиненых-перечиненных сапогах, а ты, здоровый, сильный и молодой, красуешься на улицах в нарядной морской форме, вместо того чтобы воевать с врагом.

Здесь стояли жены фронтовиков, отцы и матери, потерявшие на фронте своих сыновей. Стояли дети, оставшиеся сиротами. Какое чувство могли испытывать они при виде меня?

Хотелось сказать им: товарищи, не думайте обо мне плохо! Я воевал три года, дважды был ранен. И здесь, в тылу, оказался не по своему желанию!

Жена заметила перемену в моем настроении. Как-то вечером, когда дочка уже спала, Татьяна спросила напрямик:

— Ты намерен уехать?

Ей нелегко было говорить об этом. Если я уеду, значит, опять начнется томительное, напряженное ожидание, опять каждый вечер будет она с нетерпением и страхом заглядывать в почтовый ящик. Что в нём? Письмо? Или (прочь эту мысль!) извещение на казенном бланке…

— Таня, милая! «Намерен» — не совсем то слово, — ответил я. — Ты должна понять, что там, на флоте, я буду чувствовать себя на своём месте. Слишком много друзей погибло на моих глазах, я в долгу перед ними. Я не могу спокойно сидеть здесь.

— Да, я знала, что долго ты не пробудешь в Москве. Ты уже подал рапорт?

— Нет. И не подам.

Она посмотрела на меня с удивлением.

— Не подам, Таня. Начальник отдела предупредил: первый рапорт он оставит без последствий, за второй наложит взыскание, а после третьего объявит домашний арест с исполнением служебных обязанностей… Очень много желающих. И есть такие, которые просидели в штабах всю войну, не понюхав пороху.

— Их как раз надо было бы послать, — рассудительно заметила Татьяна. — А тебе можно и отдохнуть.

— До конца войны, что ли?

— Ага, — улыбнулась она, тряхнув головой. — А почему бы и нет?

Татьяна успокоилась и повеселела после этого разговора. Она сразу же легла спать. А я ещё долго стоял у окна, курил в форточку и думал о своём. За окном — темная холодная ночь. Посвистывал ветер. Твердые снежинки били в стекло. Сейчас плохо, наверно, тем, кто в море. Шторм, качка, волна окатывает с ног до головы. И всё-таки я хотел быть там. Но я знал, что завтра утром опять нужно будет идти мимо очереди, опять нужно будет сидеть за столом, заниматься главным образом бумагами. Одни в папку для доклада, другие к исполнению. И так день за днём, может быть, долгие месяцы.

Да, я уже начал как-то привыкать к размеренной, лишенной неожиданностей штабной службе. И в тот вечер не мог даже предположить, что меньше чем через сутки буду находиться далеко от Москвы.

Всё произошло очень быстро.

Утром, едва я пришел на службу, мне сообщили, что начальник отдела приказал немедленно явиться к нему. Это меня несколько удивило. Обычно начальник наш, пожилой и медлительный капитан 1 ранга, приезжал в штаб позже других офицеров. Впрочем, я тут же решил, что требуются какие-нибудь сведения или срочный отчет, а посему и такая спешка.

Начальник отдела, поздоровавшись, предложил мне сесть в кресло, а сам принялся протирать толстые стекла очков. Был он близорук, глаза его как-то смешно и беспомощно щурились, собирая на висках морщинки. И вообще он был похож на этакого милого, безобидного дедушку, для которого самое большое удовольствие в жизни — возиться с внуками. Но стоило ему водрузить на нос массивные очки, закрыть ими свои добрые глаза, как он сразу превращался в строгого командира. Даже голос его менялся, делался резче и тверже.

Капитан 1 ранга пользовался большим уважением среди офицеров. Почти все мы слышали о нём ещё много лет назад, занимаясь в училище. Одну из дисциплин мы проходили по учебнику, который написал он…

Я сидел в кресле и ждал, когда наконец начальник наденет очки и начнет официальный разговор. Но он так и не надел их. Он молча протянул мне лист плотной белой бумаги. Текст был напечатан на машинке. Сверху стоял гриф «Совершенно секретно».


«По сообщению из достоверного источника, в Тронхейм прибыли немецкие катера, которые будут направлены на север Норвегии. Переброска производится в большой тайне. Катера быстроходные, имеют в носовой части заряд и взрываются при ударе о корабль. Экипаж катера — один человек, который погибает вместе с катером либо выбрасывается в последнюю минуту за борт».


Подписи под документом не было.

— Этому сообщению можно верить? — спросил я.

— Разве оно вызывает сомнение?

— Северный театр совершенно неприспособлен для действия этих катеров. Они неустойчивы на волне.

— Возможно, это какое-то новое средство, более совершенное по сравнению с теми, о которых мы знаем.

— Да, — согласился я, — но откуда получены сведения?

— Они пришли к нам кружным путем. Норвежские патриоты передали их по радио в Англию, в свою миссию. Та сообщила в английское адмиралтейство. Адмиралтейство — нам. Конечно, англичане заботятся не столько о нас, сколько о себе, — усмехнулся капитан 1 ранга. — Они опасаются, что эти катера будут действовать против их кораблей у побережья Норвегии.

— В открытом море катера наносить удары не могут, это известно из опыта, — возразил я. — Они атакуют корабли в базах, на рейдах. А базы в этих районах только наши.

— Но в наших портах часто бывают крупные английские корабли. Кроме того, разгружаются торговые суда. Мы не можем оставить эти сведения без внимания.

— Разумеется, товарищ капитан первого ранга. Надо предупредить флот, чтобы там приняли меры. А ещё вернее — направить туда нашего человека.

Начальник поднес к глазам очки. Я был уверен, что он сейчас наденет их и скажет официальным тоном: «Никого не могу отпустить, мы загружены работой».

Но начальник посмотрел на меня сквозь толстые стекла и положил очки на стол.

— Осип Осипович, вы встречались с итальянскими смертниками, — заговорил он.

— Да, товарищ капитан первого ранга, в Крыму.

— Ну вот. А остальные офицеры нашего отдела встречались с ними только на бумаге. Вы меня поняли?

— Да, товарищ капитан первого ранга. Когда выезжать?

— Документы приготовят через два часа…

О том, что произошло дальше, будет рассказано в этой книге. Правда, я не был свидетелем и участником всех описываемых событий по той простой причине, что они происходили в разное время и в разных, отдаленных друг от друга местах. Многое я только предполагаю, о многом узнал лишь после войны. Кое-какие детали неясны мне до сих пор, и, вероятно, они теперь никогда уж не станут известны…

СТАРЫЙ РЫБАК

Дом, срубленный из толстых бревен, стоял на гранитной площадке почти на самом берегу моря. Сзади поднимался отвесный обрыв сопки с острыми выступами камней. Глубокую тишину полярной ночи нарушал только мерный гул прибоя. Море не замерзало даже в лютую стужу. Волны неустанно бились в скалистую грудь берега, обламывая хрупкую наледь. А в штормовую погоду, когда море, ярясь, бросало на берег тяжелые валы, брызги долетали до самого дома.

Со скрипом открылась дверь, на крыльцо вышел приземистый, кряжистый старик в лохматой меховой шапке, в ватнике, подпоясанном брезентовым красноармейским ремнем. Луна осветила его темное, продубленное морскими ветрами лицо, впалые морщинистые щеки, курчавую бороду.

Неулыбчиво, строго смотрели глаза из-под седых бровей.

Привычная картина была перед стариком. Слева — пустынный берег; справа — десятка полтора построек и причал в глубине бухточки. Не слышно людских голосов, лая собак. Во время войны опустел рыбачий поселок, остались бабы да старики, за долгие годы корнями вросшие в эти каменистые берега.

Краснофлотцы с ближайшей береговой батареи, что километрах в восьми от поселка, звали стариков не иначе как «патриархами Севера». Звали не с насмешкой, с большим уважением. Эти самые старики да бабы управлялись один за троих, почти круглый год ходили на лов на своих старых карбасах, ходили и в туман, и в непогоду. И как знать, не ими ли добытую треску ели за обедом артиллеристы…

На западе, по знакомым местам, протянулась линия фронта. Бои шли на полуострове Среднем, по берегу реки Западная Лица. Жители привыкли к глухим отзвукам артиллерийской стрельбы, доносившимся порой с той стороны. Не раз во время шторма волны выбрасывали на берег трупы.

Пустынная тундра расстилалась вокруг поселка, стоящего в стороне от больших морских дорог, в стороне от залива, у входа в который несли дозорную службу боевые корабли.

Немецкие подводные лодки, проникавшие далеко на восток, до самой Новой Земли, ни разу не появлялись здесь. Ничто не интересовало немцев в этом маленьком поселке среди крутых голых скал, где не было никаких военных объектов…

Старик пошел по тропинке к причалу, возле которого покачивался на воде карбас с мотором «болиндер», таким же, вероятно, древним, как и сам хозяин. Старик не успел ещё скрыться за поворотом, как на крыльце появилась жена, закутанная в большой серый платок.

— Ты чего, Марья? — оглянувшись, спросил он.

— Слышь, Захарий, опосля сходил-то бы, цайку попей сперва, ну? — быстро и певуче проговорила она, по-вологодски цокая.

— А вот возвернусь, попью.

— Сколько ждать-то?

— Часа два, от силы три.

— И куда же несет-то тебя на ноць глядя? До завтра-то никак отложить не можешь?

— Сказано — не могу. Сети поглядеть надо. А ночь, так она нонче по полному кругу ночь. Жди не жди, всё одно солнца не будет.

— Ляксандру на мотор покликал бы, пошто один-то идешь?

— А чего её булгачить, пускай отдохнет баба, наломалась вчера. Сам управлюсь. А уж ежели рыба пришла, тогда возвернусь и всех поднимем.

— Ты не заходи далеко-то. Крайние ставки посмотри.

— А нет, — махнул он рукой. — Быстро дело слажу.

Кутаясь в платок, старуха следила за ним взглядом. Он шагал валкой походкой, ноги ставил твердо, будто прижимал их к земле. Держался прямо. Смотреть сзади — совсем молодой, не согнули его стужа и море.

Захарий скрылся за поворотом. Спустя некоторое время Марья Никитична услышала, как сухо и неохотно зачихал мотор. Завелся он не сразу, глох несколько раз, а потом заработал гулко, выхлопы его раздавались, как пушечные выстрелы: бух, бух, бух. Эхо подхватывало и разносило среди сопок звук, многократно повторяя его. Потом звук начал постепенно затихать — карбас все дальше уходил в море. И вот работу мотора почти совсем не стало слышно, только эхо, слабея, долго ещё повторялось среди скалистых утесов. «Свернул за мыс», — поняла Марья Никитична.

Старушка вздохнула — не хотелось идти в пустую избу. Взяла веник, принялась обметать снег с крыльца. Часа два назад прошла метель, запорошила всё пухлым мягким снегом. После метели окреп мороз, расчистилось небо.

Холод будто сгущал краски: море стало глянцево-черным, вода казалась тяжелой и вязкой; прозрачный, едва приметный туман клубился над ней. В черную гладь моря белым когтем врезался остроконечный мыс. На склонах сопок темнели пятна обдутых ветром камней.

Все шире разливаясь по небу, играло северное сияние, развертывалось искрящимися, переливающимися лентами, выбрасывало к зениту голубые, будто фосфоресцирующие, стрелы-лучи. При зыбком свете сияния причудливо колебались тени; очертания предметов теряли резкость, становились расплывчатыми. Призрачным, фантастическим делалось все вокруг.

За долгие годы жизни на Севере Марья Никитична не смогла привыкнуть к этой сказочной игре света, что-то недоброе чудилось ей всякий раз в зыбком сиянии. Закрадывалась в сердце тревога.

Марья Никитична смела снег с крыльца, поставила в сени веник. Подумала, что бы ещё сделать. Почистила бы дорожку, да старик будет ворчать — любит всё делать сам. Заботлив стал к ней с той поры, как выросли и разлетелись по белу свету их сыновья. Всё беспокоится, не простыла бы, не захворала. Знать, тяжело старику подумать, что останется он на краю земли один-одинешенек. А раньше-то и в море ходила с ним Марья Никитична, и по дому управлялась сама.

Время летело незаметно. Скоро уж должен был возвратиться Захарий. Марья Никитична принесла дров, затопила печь, заварила крепкий чай. Старик намерзнется, надо ему погреться. Жалко, нет спирта, в самый раз бы сейчас налить Захарию стопку.

Посмотрела на ходики. Уже больше трех часов хозяин в море, пора встречать его. Одевшись потеплей, спустилась с крыльца. Ночь стала ещё темнее. В поселке раздавался скрип шагов и позвякивание вёдер: кто-то шел за водой. Небо сияло холодным светом, переливались на нем зыбкие яркие, но безжизненные краски. Снег вокруг порозовел, на черной воде то разгорались, то меркли багровые блики.

Старику давно пора было уже вернуться, но, сколько ни вслушивалась Марья Никитична, ухо её не улавливало звука мотора.

Она пошла по тропинке к причалу, где стояли на приколе карбасы и бот. Возле причала особенно сильно гудел прибой. Каменные глыбы лежали здесь не только на берегу, но и в воде; волны даже в тихую погоду с шумом разбивались о них.

Свежий снег возле причала был истоптан, взрыхлен ногами. Это Захарий ходил тут, снаряжая карбас.

Марья Никитична начала беспокоиться не на шутку. Много раз провожала она старика в море и давно знала его привычку всегда возвращаться в срок. Захарий ценил свое слово — как скажет, так и сделает. Задержать его могла только погода: если вдруг налетал длительный снежный заряд или начинал дуть встречный ветер — «мордотык». Но погода была ясной, море спокойно. Может быть, рыбы много в ставных сетях? Но тогда Захарий вернулся бы скорее, чтобы поднять на ноги рыбаков…

Часа два провела Марья Никитична на причале в тревожном ожидании, думая только об одном — что же могло случиться? Заглох мотор? Ведь это часто бывает с изношенным «болиндером». Она представила себе Захария одного в темном море на потерявшем ход карбасе, который медленно уплывает по течению, и ей стало страшно.

Она не могла больше ждать. Возле причала висел привязанный проволокой к столбу, заиндевевший, будто обросший белым мхом, кусок рельса. Марья Никитична сняла железный румпель с ближнего карбаса. Звонкие удары разнеслись по всему поселку, и вскоре в домах захлопали двери. Люди, услышав сигнал, спешили к причалу. Женщины на бегу запахивали полушубки и ватники, повязывали платки. Следом шли старики. Обгоняя всех, неслись ребятишки.

Молча выслушали рыбаки сбивчивый рассказ Марьи Никитичны. Эти люди знали, что надо делать в таких случаях. Старушка ещё продолжала говорить, а на карбасах уже вспыхивали синие огоньки паяльных ламп — мотористы разогревали двигатели. Через десять минут мотобот и два карбаса отправились в море на поиски Захария.

Жители поселка не уходили с причала, все от мала до велика толпились тут, ожидая. Никто не говорил Марье Никитичне успокаивающих слов: тесная рыбацкая солидарность проявлялась в другом — все люди вместе с ней переживали такую же тревогу за судьбу Захария, какую переживала она.

Возле сетей старого рыбака не оказалось. Мотобот продолжал поиски в открытом море. Колхозники надеялись найти Захария или хотя бы перевернувшийся карбас, чтобы знать, где и какая беда случилась со стариком.

Несмотря на все старания, ничего обнаружить не удалось.

МАЙОР АСТАХОВ

Об исчезновении рыбака Захария Ивановича Кораблева я узнал в тот день, когда приехал на Север. И помнится, не придал этому событию особого значения. Несчастный случай: к сожалению, на море это бывает не так уж редко.

Однако расскажу обо всём по порядку.

Баренцево море было довольно хорошо знакомо мне: я служил здесь на сторожевом корабле ещё в довоенные годы. Полярная ночь, северное сияние, незамерзающие бухты, казавшиеся черными в окантовке белых заснеженных берегов, — всё это не произвело на меня того впечатления, какое обычно бывает у новичков. Откровенно говоря, я даже не обратил внимания на всё эти достопримечательности; мысли мои были заняты совершенно другим. Только тут, на месте, я понял, насколько важным было полученное мной задание. На рейде стояло много крупных кораблей: и линкор, и крейсер, и эсминцы. В ближайшее время ожидался приход очередного конвоя транспортов с военными грузами. Для немецких морских диверсантов имелось достаточно важных целей. И если действительно отряд диверсантов появился в Северной Норвегии, то в скором времени следовало ожидать удара. Предотвращение его в какой-то степени зависело от меня. Но мне известно слишком мало, для того чтобы вступать в борьбу.

Действительно, что я знал? Только то, что на Северный морской театр прибыли немецкие смертники-диверсанты. И всё. А когда, где, какими силами и какие цели они намерены атаковать — об этом я мог только догадываться. Вернее, не догадываться, а гадать, так как в руках у меня не было никаких данных.

В первый же день меня принял адмирал. Ему было известно о существующей угрозе. Он обещал мне помощь и поддержку во всем. Чувствовалось, что он встревожен. Это вполне понятно. Между прочим, к тому времени из войны вышла Италия, и некоторые сведения о действиях итальянских морских диверсантов получили огласку. Достаточно сказать, что итальянцы успешно атаковали два английских линейных корабля. А ведь каждый такой корабль — целый плавучий город с экипажем больше тысячи человек!

Да, у адмирала имелись все основания для беспокойства. О себе я уж и не говорю…

После беседы адмирал вызвал офицера контрразведки, с которым мне предстояло работать в дальнейшем, и познакомил нас. Нужно признаться, что этот офицер, майор Астахов, произвел на меня неблагоприятное впечатление.

Понимаете, в чём дело: из книг, из кино, из личного опыта у меня сложилось такое мнение, что чекист обязательно должен быть волевым, решительным человеком, сильным и выносливым. Должен иметь мужественную внешность. Астахов же показался мне человеком совсем другого склада. Маленький, толстый и неповоротливый, он похож был скорее на интенданта-тыловика, привыкшего к спокойной жизни вдали от фронта. Выглядел он значительно старше меня. Усталое лицо с красными обветренными щеками было сплошь изрезано сетью мелких морщин. Я подумал, что майору не меньше сорока лет.

Мы, моряки, очень ценим аккуратность в одежде, подтянутость. Это одна из старых наших традиций. А на Астахове флотская форма сидела мешковато. Шинель была велика ему и слишком длинна, доходила почти до щиколоток: так носят шинели кавалеристы, а не моряки. Эмблема на шапке потемнела, её давно следовало сменить.

Короче говоря, я даже обиделся на адмирала за то, что он не выделил для важного дела более подходящего человека.

Астахов предложил мне зайти к нему. Я согласился. С наезженной дороги мы свернули на узкую тропинку, протоптанную в глубоком снегу. Она похожа была на извилистую траншею.

Тропинка привела нас к дому из красных кирпичей, стоявшему в низине. Ветром нанесло сюда столько снега, что сугробы доходили до окон первого этажа, забранных железными решетками.

Комната, в которой работал майор, оказалась очень маленькой. Добрую половину её занимал громоздкий письменный стол с множеством выдвижных ящиков. На нём — стопки папок с бумагами, какие-то книги и справочники. Стол был слишком высок для майора. Астахов, прежде чем сесть, положил на стул нечто вроде подушки.

Майора никак нельзя было причислить к разряду приятных собеседников. Он молчал почти всю дорогу, односложно отвечал на мои вопросы. Лишь устроившись наконец на своем стуле, заговорил сам:

— Как мы будем работать, товарищ капитан третьего ранга?

Я пожал плечами. Мне нужно было хотя бы осмотреться на новом месте.

— Прошу вас в общих чертах познакомить меня с вероятным противником, — продолжал Астахов. Говорил он без интонаций, каким-то казенным, служебным голосом. Это не понравилось мне, но я подумал: а каким тоном должен он беседовать с человеком, которого видит впервые?

Коротко рассказал ему о морских диверсантах. Он слушал, перекладывая на столе папки. Большую часть отложил влево и лишь несколько штук оставил перед собой.

— Давайте условимся так, — сказал он, едва я умолк. — Вы будете сообщать мне всё, что имеет отношение к интересующему нас вопросу. Те факты, которые станут известны в штабе флота. Со своей стороны, я тоже буду держать вас в курсе дела. — Он пододвинул мне несколько папок. — Тут всё, что могу пока предложить. Поглядите, возможно, есть что-либо полезное.

Я обрадовался, подумав, что найду какие-нибудь интересные сведения. Но, увы. Ни один документ не имел прямого отношения к тому, ради чего я приехал на Север. В первой папке лежал протокол допроса немецкого моряка, подобранного в воде, после того как его транспорт был торпедирован. Были сведения о движении немецких судов, о береговых укреплениях, но о смертниках не упоминалось.

Я рассматривал фотоснимки, сделанные над вражеской территорией нашими самолетами, читал отчеты разведывательных групп, вернувшихся из немецкого тыла. Читал и откладывал.

Последней была папка с сообщением об исчезновении рыбака Кораблева. Здесь же находились копии опроса свидетелей и заключение следователя, утверждавшего, что произошел несчастный случай. Следователь предлагал прекратить дело.

— Спешит товарищ, — недовольно произнес Астахов. — Молодой, вот и торопится. Прекратить легче всего…

— Ваш сотрудник? — спросил я.

— Нет, из гражданской прокуратуры. Но случай произошел в прифронтовой полосе. Нас тоже интересует.

— Понятно, — сказал я и положил папки в общую кучу на левой стороне стола. Астахов усмехнулся и переложил их на правую сторону.

— Вы не нашли ничего нужного? — спросил он.

— Ничего нужного тут нет.

— Возможно. Однако не надо спешить. Прочитаю-ка я эти бумаги ещё раз.

«Опять бумаги, — невесело подумал я, глядя на груду папок. — Ехал от бумаг и приехал опять к ним…»

Я даже вздохнул легонько. Астахов, вероятно, расценил это по-своему. Посмотрел на меня и произнес сочувственно:

— Ничего, Осип Осипович. Будем думать, будем искать.

В голосе его впервые прозвучала теплая человеческая нотка. Но только на одну секунду. Голос его сразу же стал прежним. Условившись о новой встрече, майор сухо и официально простился со мной.

ЗАДАЧА С ТРЕМЯ НЕИЗВЕСТНЫМИ

Следующий день был богат самыми различными событиями, которые если и не приблизили нас к цели, то, во всяком случае, дали в наши руки некоторые нити.

С самого утра я засел в штабе флота, просматривал по совету Астахова отчеты, рапорты и сводки за последние две недели. В этих документах говорилось о выполнении боевых задач, об атаках торпедных катеров и подводных лодок, о постановке мин, о наших и немецких потерях. Я читал с интересом, тем более, что встретил несколько знакомых фамилий.

И вот в моих руках оказался рапорт командира большого охотника старшего лейтенанта Задорожного. Старший лейтенант довольно пространно писал о том, как его катер, находясь в дозоре, обнаружил немецкую подводную лодку. Случай сам по себе ничего особенного не представлял. Но дальше Задорожный сообщал нечто необычное.

«В тот момент, когда я вышел в атаку, — писал он, — гидроакустик доложил, что звук лодки, находившейся в подводном положении, неожиданно разделился. Создалось впечатление, будто действуют две лодки. Одна уходила на норд-вест, вторая — в противоположную сторону. Я застопорил ход, чтобы разобраться в обстановке. Через две минуты сигнальщик обнаружил перископ по левому борту. Я вышел в атаку и произвел бомбометание. На поверхности появилось небольшое соляровое пятно, и всплыла бескозырка. Меня удивило, что атакованная нами „лодка“ вела себя пассивно, не пыталась даже свернуть с курса. Погрузилась она на незначительную глубину. По моему мнению, немцы использовали какой-то небольшой самодвижущийся аппарат, имитирующий шум работы настоящей лодки. Сделано это для того, чтобы отвлечь преследователей от истинной цели…»

Отложив рапорт Задорожного, я задумался. Немцы — мастера на всякие хитрости. За время войны они преподнесли нам немало сюрпризов. Вот и ещё один. Правда, значительной пользы фашистам эта хитрость не принесет. Командиры наших кораблей уже оповещены об этой новинке, и второй раз такой фокус немцам не удастся.

Но что это за аппарат, скрытно движущийся под водой? Для какой ещё цели можно его использовать?

Я начал набрасывать карандашом контуры аппарата, каким он мне представлялся. Потом, спохватившись, что рисую на рапорте Задорожного, взял резинку, намереваясь стереть свое марание. И тут в глаза мне бросилась дата, стоявшая под документом.

Рапорт Задорожного был подан в тот день, когда исчез рыбак Кораблев.

Это совпадение показалось мне столь важным, что я сразу забыл о неведомом аппарате, который применили немцы. Больше я не вспоминал о нём. И кажется, зря. Не берусь утверждать категорически, но этот самый аппарат мог бы натолкнуть меня на верную мысль. Можно было бы избежать жертв… Впрочем, как знать. Всегда легче рассуждать задним числом.

Чарльз Вильямс

То, что я обратил внимание на совпадение дат, принесло нам большую пользу. Я внимательно прочитал рапорт ещё раз. Разыскал на карте точку, где произошла встреча БО с подводной лодкой, и убедился, что Задорожный обнаружил лодку всего в двадцати милях от рыбачьего поселка, И ещё одна деталь: старший лейтенант атаковал лодку через четыре часа, после того как Кораблев вышел в море.

Дядюшка Сагамор и его девочки

Сразу же сам по себе возник вопрос: что делала лодка в этом пустынном районе? Ответ мог быть только один — она приходила за Кораблевым. Он отошел подальше от берега на своем карбасе, был принят на борт лодки и бежал на ней. Ничего другого предположить я не мог.

Кто такой Кораблев и почему он бежал за линию фронта, в этом должен разобраться Астахов. (Кстати, я вспомнил, что папку с делом рыбака майор отложил вправо и намеревался прочесть бумаги ещё раз.)

Глава 1

Я хотел снять телефонную трубку и поговорить с Астаховым, но майор сам позвонил мне. Бывают же такие совпадения: звонок раздался буквально в тот момент, когда я протянул руку к телефону.

— Есть интересные новости! — сказал я, даже не успев поздороваться.

Вряд ли кто заподозрит дядюшку Сагамора[1] в политиканстве. Однако же, когда все кончилось, люди отзывались о выборах в нашем процветающем округе как о самом волнующем событии в своей жизни. Может, вы что и читали. Где только об этом не писали. Шум и гам поднялись ужасные. Всем поведали и про скипидарный бизнес, и про свиной корм, и как стреляли друг в друга, и как губернатор призвал национальную гвардию. В конце концов все так запуталось, что нельзя было понять, кто же кого выбирает.

— У меня тоже, — ответил Астахов. — Но мы поговорим потом. А сейчас к вам просьба. Договоритесь, пожалуйста, с дежурным насчет катера. Нам нужно побывать в поселке. Жду на причале через два часа.

Нет, сам он никуда не избирался — дядюшка Сагамор то есть. Как выразился Мёрф, он был не кандидатом; он был трибуном. Произносил речи тут и там. Но все обычно заканчивалось шумом по поводу того, как он возится со своим перегонным аппаратом да пытается разобраться, отчего это со свиным пойлом все так странно. Кажется, его просто хотели в это дело впутать, настроить всех против него. Сначала те, от шерифа, что выкопали алюминиевую фляжку во дворе. А потом этот Минифи Кудрявый захотел продать ему покрышки для грузовика. Но я забегаю вперед. Начну-ка лучше с начала…

— Хорошо, — сказал я.

Тетя Бесси тогда в очередной раз ушла от дяди Сагамора.

Майор сразу же повесил трубку.

Она это частенько проделывала. Последний раз — за три дня до этого. Забрала свои денежки и пошла к Джимерсону, у которого был телефон, вызвать такси.

Я был очень возбужден, и эти два часа пролетели незаметно. Быстро договорился с дежурным. Помнится, он посоветовал мне надеть сапоги вместо ботинок. Я сбегал в офицерское общежитие и взял сапоги из-под чьей-то койки, оставив записку, что скоро верну.

— Бога я чту, — сказала она папаше, — и сознаю, что это мой крест. Но порой мне становится невмоготу. Не понимаю, как

Небольшой катер, вооруженный пулеметом, покачивался возле причала. Мичман, командир катера, доложил мне, что к выходу в море готов.

Господь позволяет христианке жить с Сагамором.

Я то и дело поглядывал на часы. Назначенное время истекло, а майор не появлялся. Расхаживая взад и вперед по обледеневшим скользким доскам пирса, я мысленно ругал Астахова за медлительность.

— Бесси — прекрасная женщина, Сэм, — высказался дядя Сагамор после ее ухода. — Клянусь, все они таковы — это в их женской натуре. Попадет им шлея под хвост — они и взбрыкнут.

В полусумерках полярного дня смутно обрисовывались белые горбы сопок. Несильный, но очень холодный ветер косо гнал сухие снежинки. Они иголочками покалывали лицо. Время от времени, боясь обморозиться, я ожесточенно растирал щеки.

И ничего с этим не поделаешь. Наслушается вдоволь про желчные камни у Виолы и воротится назад.

Прошел ещё час, а майора всё не было. Командир катера несколько раз спрашивал меня: скоро ли? Я сердито отмахивался.

Так вот мы и лежали в тени крыльца. Было час дня. Солнце жарило, над пыльной дорогой жужжали мухи — все дышало миром и покоем. На дворе под большим дубом валялся мой пес Зиг Фрид. Было слышно, как дядя Финли сколачивает у озера свой ковчег. Папаша и дядя Сагамор смотрели на холм и о чем-то размышляли.

Наконец я не выдержал. Отправился в дежурку и позвонил Астахову. Незнакомый голос ответил, что майор несколько задержался и просит извинения.

— Что-то больно тихо, — сказал папаша и предложил: — А не начать ли нам какое-нибудь дельце?

— Да где же он, в конце концов! — крикнул я.

Дядя Сагамор задумался и пожевал губами.

— Уже вышел и скоро будет на причале, — вежливо ответили мне.

Однако пришлось ждать ещё целых двадцать минут, прежде чем Астахов соизволил явиться. Может быть, потому, что я сильно разозлился, он показался мне в этот раз ещё более невзрачным. Он и так был невысок ростом: на голову ниже меня, а теперь казался совсем коротышкой. Это оттого, что надел под шинель меховую куртку и выглядел непомерно толстым. Шел майор переваливаясь, как утка. Красные щеки его на морозе сделались багровыми, прямо-таки пылали ярким румянцем: приложи руку — обожжешься. Разумеется, встретил я его не очень дружелюбно:

— Не стал бы я сейчас ни во что ввязываться, Сэм, — ответил он. — Выборы на носу и все такое…

— Жду вас почти два часа.

— Простите, — ответил Астахов без малейшего смущения. — Я был очень занят. Это наш катер? Не будем терять времени.

— Что-то не видал я тут последнее время ищеек, — заметил папаша.

— Спешить надо было раньше, — пробурчал я.

— Где-нибудь поблизости да есть, Сэм. Эти шерифовы ребята свое отрабатывают.

— Думаешь, они и сейчас здесь? — спросил папаша.

Майор неуклюже спустился по заскрипевшей сходне на палубу.

— Ну, я бы ничуть не удивился. — Дядя Сагамор вытащил из кармана пачку табаку и, потерев ее о штанину, стал жевать табак.

Он был крупный мужчина, выше папаши, и вечно ходил в рабочей одежде. А рубашки не носил. И большую часть года ходил босиком. Пальцы его здоровенных ног поросли темными волосами, а подошвы были такие грубые, что прямо скрипели при ходьбе. У него был крючковатый орлиный нос и маленькие угольно-черные глазки, сиявшие, словно пуговицы. Когда он усмехался, то становился чем-то похож на волка. Густые, темные, с проседью волосы со лба до макушки прорезала широкая лысина. Еще он носил короткие темные бакенбарды.

Мы едва поместились вдвоем в тесной каютке. Сели на койки друг против друга. Тотчас заработал двигатель, задрожал железный корпус. Катер отошел от причала.

— Вообще-то они наверняка высматривают в свои бинокли, — сказал он, загнав табак за щеку.

Астахов вытащил из карманов шинели несколько пачек папирос. Все они были помяты. Майор принялся расправлять их.

— Запас, — миролюбиво произнес он. — Курю много. Шел к вам быстро. Поскользнулся. Ну, думаю, поломал папиросы. Однажды было такое. Намучился без курева.

— Навряд ли они выследят, а? — спросил папаша.

— Не так уж быстро вы шли, — во мне всё ещё не улеглась злость. — Небось теплое белье дома надевали да с женой прощались.

— А вот я сейчас и проверю, — сказал дядя Сагамор, поднялся и вышел во двор.

Астахов будто не заметил иронии, ответил спокойно и серьезно:

Я хотел было последовать за ним, но папаша меня остановил.

— Теплую одежду держу на работе. А жены у меня нет. Погибла в Таллине. Не успела эвакуироваться.

Сдвинув заготовленные для топки дрова, дядя Сагамор выудил из-под них здоровенную стеклянную бутыль, свинтил с нее крышку и отпил — было там немного, на один глоток, — с отвращением отбросил пустую бутыль и вернулся на крыльцо.

Я почувствовал себя неловко. Предложил майору московскую папиросу. И когда мы оба задымили, принялся рассказывать о рапорте Задорожного и о своих выводах. Майор слушал очень внимательно. Казалось, он запоминает мой рассказ слово в слово. Он сидел полузакрыв глаза и шевелился только тогда, когда нужно было погасить одну папиросу и взять другую. Курил Астахов действительно много, почти без перерыва.

Тут он о чем-то призадумался. Огляделся по сторонам и взялся за лопату, которая стояла у стены. Обойдя дуб, он приблизился к кустам ежевики. Я не мог понять его намерений. Казалось, он как будто что-то потерял и рассматривает землю под ногами, — но ничего там видно не было.

— Да, я согласен с некоторыми вашими выводами. — Майор сделал паузу. — Появление подводной лодки возле берега и исчезновение Кораблева — звенья одной цепи. Совпадает место, совпадает время. Таких случайностей не бывает. Должен сообщить ещё одну деталь. Сейчас я осматривал труп…

Снова быстро оглядевшись, он начал копать, расшвыривая землю. И очень некстати: едва он начал, как со стороны песчаной дороги за пригорком послышался шум автомобиля. Мы с папашей глазом моргнуть не успели, как он, нещадно пыля, въехал в ворота дома дяди Сагамора. Можно было поклясться, что это одна из полицейских машин: они всегда так носятся.

— Кораблева?! — вырвалось у меня.

— Нет. Труп немецкого лазутчика, шпиона — называйте его как угодно.

Дядя Сагамор увидал ее тоже. Он так и подпрыгнул. В первую минуту я подумал: бросит лопату и убежит. Но он вдруг стал поспешно зарывать яму. Закопав, быстренько переместился на другое место, подальше, и стал копать там, уже безо всякой спешки, не обращая внимания на подъехавшую прямо к нему машину. Мы с папашей сошли с крыльца и пошли к ним.

— Но почему труп?

Это были Бугер и Отис — главные помощники шерифа. Бугер Ледбеттер был высокий и тощий и когда улыбался, то во рту у него сверкал золотой зуб. Нос у него был такой же большой, как у дяди Сагамора, а челюсть тяжелая, как у лошади. Отис Сирс тоже был тощий, но невысокий. Был он темноволос, со смешными усиками, словно выведенными ручкой над верхней губой. По щекам его спускались бачки. Оба они были в белых шляпах, в форме цвета хаки; в их кожаных кобурах лежали пистолеты с перламутровыми рукоятками; и вид у них всегда был очень самодовольный. Они вылезли, ухмыляясь, из машины и подошли взглянуть, что там раскапывает дядя Сагамор.

— Он застрелился. — Майор взял ещё одну папиросу. — Застрелился сам, когда понял, что положение безвыходное.

— Ну, Отис, — сказал Бугер, — кажется, мистер Нунан собирается снять урожай. Кто бы мог подумать?

— Где это произошло?

Отис задумчиво пожевал губами:

— На берегу залива. Точнее — возле заграждений, перекрывающих вход в залив. — Астахов многозначительно посмотрел на меня. — Он был одет в форму нашего офицера. Шел на лыжах. Его остановил часовой. Он сопротивлялся.

— Возле заграждений? — переспросил я. — У него была с собой рация?

— Не поздновато ли?

— Да, небольшая радиостанция.

— Он успел передать что-нибудь?

Дядя Сагамор воткнул лопату в землю и обернулся к папаше:

— Трудно сказать. В последнее время наши радиоперехватчики чужой работы в эфире не обнаруживали… Но они могут и ошибиться.

— А, да это шерифовы ребята! Сэм, ты ведь помнишь Бугера и Отиса?

— Ещё одно, — сказал я. — Как и когда лазутчик пробрался к нам? Перешел линию фронта? Высадился с моря? Спустился на парашюте?

— Ну да, — ответил папаша. — Здорово, джентльмены!

— Я предполагал, что вы спросите об этом, — чуть заметно улыбнулся Астахов. — Вы хотите знать, не связаны ли между собой подводная лодка, шпион и исчезновение Кораблёва?

Они еще позубоскалили возле ямы, пока дядя Сагамор выкапывал землю и раскидывал ее вокруг.

— Да.

— Ну, Билли! — крикнул он мне. — Что стоишь как вкопанный?

— Могу сказать определенно: связаны. В тот день, когда не вернулся Кораблев, лазутчика видели краснофлотцы береговой батареи недалеко от поселка. Они проверили документы этого человека и приняли его за советского офицера. Вполне возможно, что лазутчик высадился с той самой подводной лодки, которую бомбил Задорожный.

Я ничего не понял и спросил:

— Вы ведь знали об агенте ещё вчера? — спросил я с некоторой обидой. — И молчали?!

— Стою как вкопанный?

— Видите ли, вчера были только предположения. Наши сотрудники работали, уточняли факты… Сегодня многое прояснилось. Но далеко не всё. Нам неизвестно место высадки. Я не надеюсь, что на берегу остались какие-либо следы. Но на всякий случай давайте посмотрим.

Он вздохнул и покачал головой:

— Там, где могла приблизиться к берегу подводная лодка? — уточнил я.

— Шутишь, что ли, парень? Болтаешься тут целый день! Не знаешь, что червей для рыбалки нет? А когда я решил накопать их, ты уже обо всем позабыл!

— Разумеется. А потом в поселок. Узнаем, что за человек Кораблев.

Я не помнил ни о каких червях, но ничего не сказал. Никогда в точности не знаешь, к чему клонит дядя Сагамор.

Бугер и Отис поглядели друг на друга в недоумении. Потом Бугер сказал:

— Пусть будет по-вашему, — согласился я. — Однако любопытная получается ситуация. Немцы сняли одного агента и вместо него высадили другого.

— Видишь ты, оказывается, мистер Нунан наживку копает.

— Давайте не будем спешить с выводами.

А я-то подумал: взялся собирать урожай!

— Мы только второй день видимся с вами, а вы уже пять или шесть раз советовали мне не торопиться. Неужели я выгляжу таким опрометчивым?

— Ну да, — кивнул Отис. — Ну а раз ты уж подумал, скажи: что, по-твоему, можно вырастить на этом песчаном холме?

— Нет, — сказал Астахов. — Это просто привычка. И обращаюсь я не столько к вам, сколько к себе.

— Ну, не знаю, — отвечал Бугер. — Может, стекло. Говорят, на этой почве хорошо растут бутылки. Иной раз можно даже собрать очень хороший урожай — парочку сотен.

Разговор прервался. В тонкий железный борт катера размеренно и звучно шлепали волны. Журчала вода. Прислушиваясь к этим звукам, я старался сосредоточиться, чтобы сопоставить, проанализировать всё то, о чем узнал сегодня. Кажется, мы нащупали какой-то путь. Но меня беспокоило одно обстоятельство: верный ли это путь, нужным ли делом я занимаюсь? Возможно, что вся эта история вокруг подводной лодки не имеет отношения к морским диверсантам. И я попусту трачу время, упускаю из виду более важные события.

Пока только единственная деталь позволяла надеяться, что лазутчик шел по заданию, связанному с предстоящей операцией немецких смертников: лазутчик был пойман возле заграждений у входа в залив. А эти заграждения должны обязательно заинтересовать морских диверсантов. В этом я был уверен.

— Хм, — задумчиво протянул Отис, — не многовато ли будет? Разве что сажать обязательно в полнолуние? Да, но что же это мы тут прохлаждаемся? Надо помочь мистеру Нунану накопать червей.

* * *

Дядя Сагамор оперся на лопату и сказал:

Погода на Севере изменчива и капризна. Особенно зимой. Часто налетают порывы ветра, воет и кружит пурга, валит снег, заметая дороги и тропы. Страшно на несколько метров отдалиться от дома: заблудишься в густом слепящем мраке, замёрзнешь в сугробе. А через час очистится вдруг небо, заблестят звезды, заискрится под луной голубоватый свежевыпавший снег.

Пока наш катер добрался до нужного места, погода менялась дважды. Дважды налетал снежный заряд.

— Ну, полно, ребята, никто вас не просит из кожи вон лезть,

Мы обследовали береговую черту на протяжении десятка километров. Почти сплошь тянулся крутой гранитный обрыв. Из воды там и тут торчали черные камни, о которые разбивались волны прибоя. Удобных мест, куда могло бы подойти судно, обнаружили мы немного, всего три или четыре бухточки. Наш катер осторожно заходил в них. Делали мы это больше для очистки совести. И мне и майору было ясно: если лазутчик высадился здесь и если даже он оставил после себя какие-то следы, всё равно обнаружить ничего не удастся. Следы эти скрыты сугробами.

— В посёлок! — приказал я командиру катера.

Отис протестующе поднял руку:

Мы с майором спустились в кубрик. Немного согревшись, я спросил Астахова, чем он в первую очередь займется в поселке.

— Прошу вас, ни слова больше, мистер Нунан! Да шериф нас сожрет с потрохами, коли узнает, как мы бездельничали. А вдруг вас хватит солнечный удар? Он нам всегда говорит: ребята, помогайте Сагамору Нунану всем, чем можете. Он у нас знаменитый налогоплательщик.

— Не знаю, — сказал майор, и мне понравилось, что он ответил так откровенно, не боясь подорвать свой авторитет в моих глазах. — Этого я ещё не знаю, Осип Осипович. Перед нами сейчас задача с тремя неизвестными. Надо выяснить, что с Кораблевым. Несчастный случай? Или он каким-то образом стал жертвой немцев? Или, наконец, его увезли на подводной лодке? Но и это не всё. Если его увезли, то как: захватили силой или он бежал добровольно?

Отис взял лопату у дяди Сагамора и подбросил вверх ком земли. Сагамор уступил ему место.

— Предположим последнее, — сказал я. — Будем считать, что Кораблев у немцев.

— Вот, сэр, — обратился он к папаше. — Говорил я тебе, Сэм, шутники они. Вот бы поучиться нашим местным политиканам, которые жиреют на налогоплательщиках. А шерифовы ребята каждую свою минуту посвящают людям.

— Не знаю, не знаю, — качнул головой Астахов. — Я и решил идти в поселок как раз для того, чтобы посмотреть на месте, побывать в доме Кораблева, поговорить с людьми. Не думаю, что мы сразу найдем там ответ на наши вопросы. Но такое знакомство будет полезно.

— А как же! — сказал папаша. — Всякому видно!

— Ладно, — согласился я. — Нужно ещё выяснить, что знал старик о заграждениях, о минных полях. Какой вред он способен нам принести.

— А что еще меня злит, — продолжил Сагамор, — это когда невежды утверждают, что никто не преуспеет в политике, если не поленится оторваться от своей кормушки и…

— Почему вы так упорно стоите на своем? Ведь нет пока оснований оскорблять человека недоверием, — голос Астахова прозвучал укоризненно.

Он не закончил, стараясь разглядеть, что там делают помощники шерифа. Отис перестал копать. Оба стояли, глядя на землю и покачивая головами.

— Готовлюсь к худшему, — ответил я. — Если Кораблев попал в руки немцев даже и не по своей воле, фашисты узнают от него всё, что им нужно. Допрашивать они умеют. Чего не добьются пытками, выведают хитростью.

— Какая удача для вас, что мы тут объявились! — сказал Отис. — Вы копаете не в том месте. Неподходящее место для червей.

Майор не ответил. Пожал плечами и потянулся за новой папиросой.

Между тем катер обогнул мыс и подошел к маленькому деревянному причалу. Мы хотели высадиться, не привлекая к себе особого внимания, но не тут-то было! Появление нашего катера восприняли как важное событие. На причал сбежались все жители от мала до велика. Пожилая высокая рыбачка с грубоватым лицом вызвалась проводить нас в дом Кораблева. На рыбачке — ватные брюки, короткий засаленный полушубок и серая солдатская шапка. Шагала рыбачка крупно, говорила басом. Такая, пожалуй, любого мужчину заткнет за пояс в работе!

Дядя Сагамор почесал ногой об ногу.

Мы вошли в жарко натопленный дом. Марья Никитична Кораблева встретила нас с достоинством, без суеты. Лицо её было спокойно. Только красные, заплаканные глаза выдавали её состояние. Взгляд у неё был отсутствующий, как у человека, который сосредоточенно думает о чём-то своём.

— Вы ошибаетесь, — сказал он. — Могу поклясться, что только что накопал тут прорву червей.

Астахов неторопливо и основательно устраивался за обеденным столом. Развел в пузырьке таблетку чернил, разложил бумаги. Работа предстояла долгая. Нужно было опросить многих людей и записать их показания.

— Ничего подобного, мистер Нунан, — потряс головой Бугер. — Так уж вышло, что мы с Отисом большие специалисты по червям. А тут их совсем нет. Надо поглядеть, не найдется ли более подходящего местечка.

Жителей поселка по одному вызывали в комнату. Женщины и подростки волновались, садясь на стул против майора. Но он как-то умел быстро успокаивать их. Задаст два-три простых вопроса, о погоде, об улове, пошутит. И глядишь, человек чувствует себя смелей.