- Не волнуйтесь, - успокоил Зиновьева председатель. - Это всего лишь ветер.
И опять, в который уж раз, поднялся Владимир Ильич:
- Если бы все резолюции так проваливались, то лучшего желать нельзя было бы... Если говорить, что восстание назрело, то говорить о заговорах не приходится. Если политически восстание неизбежно, то нужно относиться к восстанию, как к искусству. А политически оно уже назрело. Именно потому, что хлеба только на день, мы не можем ждать Учредительного собрания. Предлагаю резолюцию подтвердить, к подготовке решительно готовиться и предоставить ЦК и Совету решить - когда.
- Слово товарищу Володарскому.
У этого голосище под стать Свердлову. К тому же разгорячился человек, возражая Зиновьеву.
Вроде бы и ветка перестала постукивать, царапать стекло. Пожалуй, пушка сейчас громыхнет за стеной, и то не услышишь.
Осторожно, стараясь не помешать оратору, вошла в комнату Катя Алексеева. На ногах сапоги, голова и плечи покрыты отсыревшим платком, щеки румяные. Наклонилась к Михаилу Ивановичу:
- Очень громкий товарищ.
Володарский умолк. Все смотрели на женщину.
- В чем дело? - спросил Свердлов.
- Ничего особенного, - смутилась она. - У товарища голос такой... Потише бы надо.
- На улице слышно?
- Очень даже...
- Спасибо, мы учтем.
Михаил Иванович обратился к Ленину:
- Я выйду посмотрю...
Эйно Рахья взглянул на него вопросительно: не требуется ли помощь? Калинин отрицательно помахал ладонью.
- Что, Катя, какие-нибудь подозрения? - обратился он к ней в коридоре.
- Все спокойно. Матросы серьезные, понимающие. Евсеич в дежурной комнате.
- Ноги-то не промокли?
- Нет, я по сухому стараюсь. Ну побегу, пока глаза от тьмы не отвыкли.
Михаил Иванович спустился по лестнице. Дверь в дежурку была приоткрыта. На звук шагов выглянул Евсеич. Широкое, исклеванное оспой лицо его расплылось в улыбке:
- Вы, Михаил Иванович? Что, конец скоро?
- К этому идет. А ты кожанку почему не снимаешь?
- На улице то и дело. Посты, безусловно, проверяю.
Евсеев из тех людей, о которых говорят: ладно скроен и крепко сшит. По давней морской привычке ноги ставит широко, ходит чуть-чуть враскачку, будто под ним не твердая земля, а шаткая палуба. Лет пятнадцать назад, совсем еще молодым матросом, прошел Евсеев на крейсере I ранга «Баян» из Европы на Дальний Восток, в Порт-Артур. Воевал с японцами, попал в плен после гибели Тихоокеанской эскадры. Там окончательно разобрался, что к чему, и, по его собственному выражению, раз и навсегда выбрал свой курс.
Все в нем основательное, добротное, прочное. Брюки заправлены в яловые сапоги, кожанка, стянутая в поясе широким ремнем, достает почти до колен. Кепка тоже кожаная, с пуговицей на макушке.
Выглядит Иван Евсеевич Евсеев старше своего возраста. И оспинки старят его, и седина, и многочисленные морщины. Посмотришь - добродетельный папаша, отец семейства. А у пего и семьи нет, не успел завести: то подпольная работа, то тюрьма, то эмиграция и снова подполье.
- Не тревожьтесь, Михаил Иванович, - сказал он. - У нас здесь полный морской порядок.
- Надеюсь, - Калинин повернулся к молодому, коротко остриженному матросу, сидевшему возле лампы. - Что, товарищ, очень холодно в карауле? Озяб?
Матрос быстро поднялся со стула. Был оп настолько высок, что даже голову держал в наклон, будто боялся задеть потолок. Привык так, наверно, где-то в своей низкой деревенской избе.
- Нет, ничего, - торопливо ответил он. - Мы ведь попеременке...
- Да ты сиди, сиди. Как зовут-то?
- Федя... Федор Демидочкин.
- Скажи-ка мне, Федор, что у вас на «Авроре» насчет Керенского и его министров думают?
- Под зад! - ответил матрос. И добавил для ясности: - Под зад коленом!
- А на Франко-Русском заводе как о Временном правительстве говорят? - спросил Калинин Евсеева.
- Что о нем говорить, если оно само себя временным окрестило? Распоряжений ждем.
- Настроение, значит, боевое?
- Безусловно, Михаил Иванович. Доложите об этом,если понадобится.
- Спасибо, - улыбнулся Калинин. - Ну, пойду я. Ждать теперь мало осталось. Рассвет не за горами уже...
Открыв дверь в комнату, Михаил Иванович услышал голос Ленина и сразу понял: Владимир Ильич отбивает очередной выпад Зиновьева и Каменева.
Сколько же энергии и времени требуют эти двое!
- Предлагаю резолюцию, - Ленин поднес к глазам мелко исписанный лист. - Собрание вполне приветствует и всецело поддерживает резолюцию ЦК, призывает все организации и всех рабочих и солдат к всесторонней и усиленнейшей подготовке вооруженного восстания, к поддержке создаваемого для этого Центральным Комитетом центра и выражает полную уверенность, что ЦК и Совет своевременно укажут благоприятный момент и целесообразные способы наступления.
Ленин сложил лист и отошел от стола. Выждав несколько секунд, встал Свердлов.
- Будем голосовать, товарищи. Кто за эту резолюцию, прошу поднять руки... Так, очень приятно. Кто против? Так, двое. Кто воздержался? Четыре человека... Ну что же, товарищи: резолюция о вооруженном восстании принята подавляющим большинством голосов!
4
В этот вечер Мстислав Захарович Яропольцев вернулся домой поздно. Сбросил на руки горничной шинель, положил на подзеркальник фуражку, перчатки и сразу прошел к жене. Галина Георгиевна сидела в гостиной возле круглого столика и костяным ножом разрезала страницы книги. Увидев мужа, стремительно поднялась навстречу. Ему нравилась эта девичья порывистость, до сей поры сохранившаяся в ней.
Мстислав Захарович считал, что с женитьбой ему повезло. Многие удивлялись, когда он, богатый землевладелец, столичный аристократ, потомственный офицер, остановил выбор не на барышне своего круга, а повел под венец худенькую смуглянку - дочь мелкопоместного дворянина Тамбовской губернии, которая не могла похвастаться большим приданым или знатностью рода. Не прибавила ему Галина Георгиевна ни земли, ни денег, зато женой и хозяйкой стала отменной. Родила двух сыновей. Яропольцев не знал при ней семейных забот, не вникал в расходы: управление всеми имениями жена постепенно взяла в свои руки, причем вела дело решительно и практично.
Переодевшись, Мстислав Захарович вышел в столовую. Галина Георгиевна кивком отпустила слугу. Сказала:
- Нынче последний вечер. Ему почудился упрек.
- Извини, не мог раньше. Ты расстроена этим?
- По сравнению с твоим отъездом... Нет, нет, я нисколько не волнуюсь. Ведь я жена мужественного офицера, - постаралась улыбнуться она. - Чем ты занимался весь этот длинный день и не менее длинный вечер?
- Развязывал последние узелки. И две любопытные встречи. Был у председателя районной управы. Некто Калинин. Вполне интеллигентный человек, в очках и с бородкой. И при всем том, представь себе, большевик.
- Я не очень разбираюсь в партиях. Меньшевики, эсеры, кадеты, большевики... Кто хуже?
- Большевики требуют наиболее радикальных перемен. Мне кажется, председатель управы твердо знает, чего хочет. Этим сейчас могут похвастаться далеко не все политические деятели. Взять хотя бы того же Никитина. С ним даже спорить бесполезно. Калиф на час. Мотылек.
- Никитин? Уж не министр ли внутренних дел?
- Он самый. Прислал автомобиль за мной. Потребовал информацию о состоянии полка. Степень надежности его интересует. Доложил все, как есть. Воевать солдаты не желают, дисциплина падает. Много смутьянов. Не полк, а пороховая бочка, сдетонирует при первом же потрясении. В таких условиях полк лучше расформировать, личный состав небольшими группами распределить по другим частям. И знаешь, что ответил Никитин?
- Посоветовал тебе остаться и навести порядок?
- Он сказал, что расформировывать полк опасно. Это и будет тем толчком, который вызовет бунт. А если и удастся расформировать - куда отправить людей? В других полках не лучше. Положение в столичном гарнизоне будет обсуждаться на одном из ближайших заседаний правительства. Так он заявил, но все это вяло, без веры в завтрашний день.
- Одной беседы с большевиком для тебя оказалось достаточно...
- Не шути, пожалуйста, я говорю о том различии, которое бросается в глаза.
- Так кто же тебе нужен? Кто нам нужен? - поправилась она.
- России требуется крепкое умное правительство, способное довести до конца эту войну и получить с немцев все, что нам причитается. Требуется правительство, которое сразу после войны без болтовни и демагогии быстро разовьет промышленность и сельское хозяйство. У нас есть такие ресурсы, что за несколько лет можем стать самой богатой страной мира. Вот такое правительство нам нужно. А из кого оно будет состоять, мне, в конечном счете, все равно.
- Так ли, милый? - качнула головой Галина Георгиевна. - А если у нас отберут поместья, землю?
- Никто не осмелится сделать это.
- Боюсь, что ты заблуждаешься. Прошу тебя выслушать одного человека. Это сын Голоперова - старосты из той деревни, которая рядом со Смоленским имением.
Галина Георгиевна взяла колокольчик. В дверях вырос слуга.
- Того, который из деревни...
Почти тотчас раздался звучный, браво-казенный голос:
- Дозвольте, ваше высокоблагородие?
Мужчина лет двадцати пяти в солдатской гимнастерке и черных суконных шароварах остановился посреди комнаты, щелкнул каблуками.
- Здравия желаю!
- Здравствуй. Ты Голоперов?
- Так точно! От Василь Васильича, от своего отца прибыл к вам с донесением.
- Почему не в армии?
- Отпущен на выздоровление, ваше высокоблагородие. Два года с немцем в прятки играл, два Георгия имею. А в прошлую осень достал меня австрияк палашом. Голову скобанул и вот тут, - показал Голоперов шрам, косо падавший по левой щеке к подбородку. Глубокий, сизо-малиновый, он выглядел совсем свежим.
Мстислав Захарович почувствовал: Голоперову не нравится, что его пристально разглядывают, не привык еще, наверно, к своему уродству.
- Унтер-офицер? - спросил Яропольцев. - По выправке вижу.
- Так точно, ваше высокоблагородие! В гусарах служил. А теперь обратно не берут. Шрам не помеха, хромаю я. Вместе с лошадью австрияк меня повалил. В ноге жила какая-то насовсем хрястнула.
- Попятно. Говори, с чем прибыл?
- Не порадую, ваше высокоблагородие. Имение ваше стоит, дом и пристройки целы, а имущество растащили. Бабы стекла выбили, двери с петель сняли и подчистую все добро унесли.
- Зеркала... Там замечательные зеркала были, - вздохнула Галина Георгиевна. - С екатерининских времен собирали. Из Венеции привозили, из Франции... Им цены нет.
Да, конечно, зеркала там были особенные. Мстиславу Захаровичу отчетливо представилась картина разгрома: пустые проемы высоких сводчатых окон, затоптанный паркет, осколки разбитой посуды...
- А староста что же? - спросил Яропольцев.
- Говорил им отец, и кричал, и грозился...
- Не послушались?
- Без внимания. Будто и нет старосты. \'
- А власть? Местные власти где были?
- Какая она теперь власть, ваше высокоблагородие? До бога далеко, царя, извиняюсь, скинули. Нет хозяина. Приезжал, верно, какой-то чин из уезда, поговорил, поувещевал, чтобы имущество назад несли, а бабы и не чешутся. Что им слова?! В нашей волости еще тихо, а в других красного петуха по усадьбам пускают. Домов, дурачье, не жалеют. Озверел парод за войну, ваше высокоблагородие. Ему теперь губерния не указ, а местная власть вовсе - одно тьфу! Строгости нет и порядка нет!
- Мысли у тебя правильные, братец. Без строгости, без законов жить нельзя. Посему надлежит нам скорее разбить германца, закончить войну и взяться за внутренние дела.
- Беспременно, ваше высокоблагородие, - подтвердил Голоперов.
- Ты когда обратно в деревню?
Услышав этот вопрос, унтер вытянулся в струнку.
- Ваше высокоблагородие, дозвольте... Дед мой с вашим дедом на турков ходил. Отец мой у вашего батюшки двенадцать годов в денщиках состоял, по всему Туркестану вместе... А теперь мне наказ дал: поклонись, грит, барину в ноги, чтобы оставил при своем благородии. Он просит, и сам я об этом же прошу! Голоперов явно готов был броситься на колени, но Мстислав Захарович жестом остановил его:
- Вот как... Если ты, братец, рассчитываешь на теплое тыловое местечко, то зря. Завтра еду в действующую армию, на передовую линию.
- А что передовая, ваше высокоблагородие?! Двум смертям не бывать, одной не миновать! При деле буду. Отвык от деревни, тоскливо мне там. И уж раз сподобил господь всей семьей вам служить, то вы меня не обидьте! А я верой-правдой...
5
Расширенное заседание ЦК затянулось почти до рассвета. Начали расходиться лишь после того, как был создан Военно-революционный центр по руководству восстанием.
Первым, в сопровождении Шотмана и Рахьи, ушел Ленин. За ними, в некотором отдалении, шагал Дзержинский с тремя товарищами. Феликс Эдмундович хотел самолично убедиться, что возле управы нет засады и Владимиру Ильичу ничто не угрожает. Утренние улицы были пустынны. Тускло блестели мокрые тротуары. Ни казаков, ни юнкерских патрулей - все спали.
Катя Алексеева задержалась в управе, чтобы убрать и проветрить комнаты до прихода сотрудников. Никаких следов ночного заседания не должно остаться. А как здесь накурили-то за десять часов! Занавеси на окнах пропахли табачным дымом.
Было светло, когда Михаил Иванович добрался наконец до своей квартиры на Выборгском шоссе. Екатерина Ивановна уже встала, готовила завтрак. Черные волосы причесаны строго, на прямой пробор. Рукава просторного цветастого платья подвернуты, обнажены узкие в кистях руки.
Это платье с высоким воротником особенно нравилось Михаилу Ивановичу. Наверно, Екатерине вообще к лицу стоячие воротники. Или он просто привык? Когда первый раз увидел большеглазую девушку с крупными чертами лица, была на ней темная кофта с буфами, с глухим стоячим воротничком. Такой и вошла она в его память...
Жена ни о чем не расспрашивала Михаила Ивановича. Знала: что можно - муж сам скажет. Пока он умывался, она быстро и бесшумно собирала на стол.
Было время - Екатерина Ивановна волновалась, когда муж не приходил на ночь или вообще не появлялся несколько суток. И о нем тревожилась, и всякие нехорошие мысли лезли в голову. Но за долгие годы притерпелась, привыкла. Конечно, она и теперь переживала за него, однако научилась скрывать это, научилась верить и ждать.
Он поцеловал ее теплую, сохранившую девичью нежность щеку, сказал шепотом:
- Спасибо тебе!
- За что? - не поняла Екатерина Ивановна.
Он не ответил, засмеялся тихонько и на цыпочках прошел в комнату, где спали дети. Лида разметалась под простыней - жарко. Юля, наоборот, свернулась калачиком, лежит на правом боку, сунув под щеку ладошки. Губы приоткрыты, выражение такое, будто вот-вот засмеется. Наверно, что-то очень хорошее снится ей...
А как живется его мальчишкам в деревне у бабушки? Давным-давно не видел он Валерьяна и Сашу. Сюда бы их взять, да уж больно время тревожное. И голодно... Девочек тоже надо в деревню...
Поборов искушение поцеловать спавших детей - не хотелось раньше времени будить их, - Михаил Иванович вернулся к жене. На столе уже исходила паром тарелка с гречневой кашей: в углублении таял крохотный желтоватый кусочек масла.
- До чего вкусно! - сказал он. - По запаху чувствую!
- Ешь, пока горячая, - Екатерина Ивановна села рядом, участливо глядя в лицо. - Когда ложку-то в руках держал?
- Когда? - он задумался. - Кажется, вчера утром... Или позавчера? Но чай пью регулярно.
- Горе ты мое, - вздохнула она. - А еще власть называется. О самом простом для себя позаботиться не умеешь.
- Не до этого сейчас. Новости, Катюша, очень серьезные. Помнишь, прошлый раз я говорил тебе про ленинскую резолюцию?
- Еще бы такое не помнить!
- Обсуждали сегодня, - понизил он голос. - И приняли окончательное решение.
- Когда? - чуть вздрогнула Екатерина Ивановна. - Когда начало?
- В самые ближайшие дни.
- С оружием, значит?
- А как же иначе? В полную силу действовать надо.
- О господи, Миша! Сама ведь когда-то листовки носила, а с оружием не могу представить, как это вы... Про тебя вся деревня твоя знает, что ты крови боишься, курице голову ни разу не отрубил...
- Без сопротивления они нам не уступят.
- Я понимаю, но все равно страшно.
- Когда для себя - страшно. А ведь мы для людей, тут уж о себе не думаешь.
- А если неудача? Что они с тобой сделают? И с нами?
- Срыва не должно быть. Массы накалены, массы ждут действия. Или теперь, или никогда. Понимаешь? - Ласково посмотрел он на жену: - Раньше ты не жалела, что пошла со мной.
- И теперь не жалею. Только боюсь. И обидно мне. Ведь я помощницей у тебя была, а теперь дом, дети... Другая Катя теперь рядом с тобой.
- Но я не могу подставлять тебя под удар. Дети - самое главное, что у нас есть. Арестуют тебя - куда их? В сиротский приют? Нет-нет, разве так можно? Ты дома делаешь все за двоих, и за себя и за меня. А я за тебя - там...
- Ладно уж, - успокаивая его, улыбнулась она. - Иди отдыхай. Когда разбудить-то?
- В двенадцать, - сказал Михаил Иванович. - Даже в половине двенадцатого. Мне до завода нужно еще в ЦК успеть.
Он уснул мгновенно, едва коснувшись подушки. Екатерина Ивановна села возле него, всматриваясь в серое от усталости дорогое лицо. Мужчины обычно начинают седеть с висков. А у Михаила светлые пряди появились сперва в бороде и в усах. Теперь их заметно прибавилось.
Давно ли совсем молодым было это лицо? Волосы длинные, густые, аккуратно зачесанные назад. Что тогда особенно нравилось ей? Высокий лоб, добрые ясные глаза. Пиджак на нем был черный, рубашка-косоворотка тоже черная с белыми пуговицами. Ему в ту пору исполнилось тридцать, это Татьяна Словатинская сказала, а сама Катя и не догадалась бы, что он «разменял» четвертый десяток.
Так получилось: сначала она услышала о нём, а увидела лишь много дней спустя. И все благодаря Татьяне, которая многое сделала в их судьбе.
В начале первой революции Катя вместе со всей своей семьей жила в Нарве, работала на Балтийской мануфактуре. Совсем еще молодая была, задорная, энергичная. Принимала участие в забастовке ткачей. Полиция взяла ее на заметку.
Когда начались аресты забастовщиков, товарищи предупредили Катю: надо уехать. Дали ей явку в Петербурге. Быстро собрала Катя свои немудреные пожитки и вместе с сестрой села на пароход.
В большом шумном городе она растерялась немного. С трудом разыскала квартиру в Забалканском переулке. На звонок вышла элегантная дама, вероятно, собравшаяся погулять. Широкополая шляпа, длинное пальто с двумя рядами пуговиц. Лицо чистое, красивое, одухотворенное и, сначала показалось, даже надменное.
Но как сразу переменилась эта женщина, едва узнала, откуда и почему приехали сестры! Исчезла вся показная барственность.
Приняла их Татьяна Александровна с радостью, с открытой душой. Девушки почувствовали себя в ее квартире словно дома.
Много времени потом прожили сестры у Татьяны Александровны, и она заботилась о них, как о родственниках. Знакомила с городом, помогла устроиться на Охтенскую фабрику, исподволь приобщала к подпольной работе.
Потребовалось однажды доставить две кипы прокламаций через весь город в Нарвский район. Везти на извозчике рискованно. Повсюду полиция, шпики, проверяют поклажу у въездов на мосты, на перекрестках. Татьяна Александровна попросила девушек: нарядитесь горничными. Катя и сестра надели белые фартуки, белые наколки. Свертки с прокламациями аккуратно перевязали ленточками - ничем не отличишь от магазинной покупки.
Так и несли они прокламации по шумным улицам мимо жандармов, полицейских и шпиков. Даже на шутку какого-то городового ответили шуткой. А нервы были напряжены. Да и свертки оказались такими тяжелыми, что девушки выбились из сил. Зато домой возвратились довольные.
Татьяна Александровна Словатинская была не только старше Кати, но и гораздо образованнее, получила хорошее воспитание, много видела. Она училась в столичной консерватории. Недурно играла на рояле. Постоянная ненавязчивая забота старшей подруги, ее пример в будничной жизни, в работе - все это не могло не отразиться на девушке. Татьяна Александровна стала на какое-то время ее идеалом. И если раньше, в Нарве, Катя принимала участие в революционном движении скорее стихийно, нежели сознательно, не отличая экономических требований от политических, Не очень-то разбираясь в партийных программах, то под влиянием Татьяны Александровны поняла, поверила и навсегда приняла к сердцу ленинскую большевистскую правду.
Сближало Катю Лорберг и Татьяну Александровну еще и то обстоятельство, что Словатинская бывала в Эстонии, в Нарве, иногда даже говорила с Катей по-эстонски. С трудом, конечно, безбожно путая слова, но Кате все равно было приятно.
С особой охотой рассказывала Татьяна Александровна о своей жизни в Ревеле, и Катя любила слушать об этом: когда была маленькая, родители несколько раз возили ее в этот древний красивый город. Повзрослев, ездила и сама.
Татьяна Александровна попала в Ревель не по собственному желанию. В 1902 году туда был выслан ее муж Лурье, революционер-подпольщик. Словатинская с маленьким сыном на руках последовала за ним.
Муж давал частные уроки математики. Татьяна Александровна - уроки музыки. Тем и жили. Едва осмотрелась на новом месте, пошла на явочную квартиру - адрес ей дали еще в Петербурге. Вот тут и встретилась Словатинская с руководителем ревельских социал-демократов Михаилом Ивановичем Калининым. И такое впечатление произвела на нее эта встреча, что она каждый раз волновалась и радовалась, вспоминая о ней.
Михаил Иванович обдуманно выбрал для жительства Ревель после того, как кончилась кавказская ссылка. В Ревеле много предприятий, близко столица, можно восстановить прерванные связи, начать активную политическую деятельность. Словатинская не переставала удивляться, как это он все успевал. Работал на заводе, потом в железнодорожных мастерских по десять - двенадцать часов в сутки. К тому же находился под надзором полиции, ему нужно было взвешивать каждый шаг. Один срыв - и снова тюрьма, снова ссылка. Несмотря на все это, он вовлек в марксистские кружки значительную часть ревельских рабочих, революционную интеллигенцию, сосланных в Ревель студентов Московского университета, гимназистов. Начали печатать листовки и прокламации, проводили собрания, маевки.
С первых дней своего существования организация, созданная Михаилом Ивановичем, стала интернациональной, в ней объединились русские и эстонцы, латыши и поляки. Калинин не жалел сил и времени, разъясняя людям, кто является их общим врагом и что надо делать, чтобы этого врага - царское самодержавие - одолеть.
Для латышей, поляков, эстонцев печатались специальные листовки на их языке.
Ну и конечно - постоянная связь с «Искрой», распространение ленинской газеты среди рабочих.
«Август из Ревеля» - такова была его подпольная кличка. Он настолько тщательно соблюдал конспирацию, что охранка долго не могла «прицепиться» к нему. В конце концов жандармам удалось использовать провокатора. Еще до первой ссылки Калинин работал на Путиловском заводе с Николаем Янкельсоном, жил одно время у него на квартире. Их даже арестовали вместе. Ну и, естественно, когда Янкельсон появился в Ревеле, Михаил Иванович радушно встретил его, привлек к работе, не подозревая, что этот человек продался врагу. Доверил Янкельсону переписку с «Искрой». Провокатор знал даже, в каком потайном кармане носит Калинин особо важные документы, нелегальную литературу.
Знал, да просчитался. Михаил Иванович, придя утром в мастерские, раздал литературу товарищам. Начал работать у станка - вдруг по бокам два жандарма! Третий бросился к пиджаку, висевшему на гвозде, и сразу - в потайной карман. А там пусто. Только свою осведомленность выдал сыщик.
Повели Калинина домой. Рылись в комнате, все перевернули, а улик нет. Забрали книги, штук пятьдесят. Не запрещенные, а так, «тенденциозные», по жандармской терминологии. Михаил Иванович сам веревку достал, простыню дал, помог упаковывать. Лишь бы ушли скорей.
Дело двигалось к благополучному завершению. Разочарованный полковник сел к столу составлять протокол. Рассеянно (ручка, может, понадобилась?!) выдвинул ящик стола и ахнул от изумления: в ящике нелегальные брошюры, а под ними - шифр для тайной переписки! Янкельсону было известно, что этот шифр находится у Калинина, но где он спрятан, провокатор мог только предполагать.
Возрадовались жандармы: нашли то, что искали. А Михаил Иванович разозлился. Решительно развязал книги, отобрал у жандармов свою простыню и веревку: раз вы такие дотошные - таскайте сами, без помощи обойдетесь!
В железнодорожных мастерских тем временем один товарищ намочил в воде свою красную рубашку, вроде бы выстирал, и повесил сушить над крышей. Ведут жандармы Калинина в тюрьму, а над мастерскими развевается красный флаг! Пришлось блюстителям порядка лезть на крышу...
Увезли Михаила Ивановича в Петербург, потом сослали на север, а организация, созданная им, продолжала действовать. Месяц спустя пришли в Прибалтику очередные номера «Искры», и там в разделе «Хроника революционной борьбы» прочитали подпольщики коротенькое сообщение: «Ревель. 15 января арестован рабочий Михаил Калинин (в третий раз)».
Столько хорошего и удивительного рассказывала Словатинская о Калинине, что он представлялся Кате каким-то необыкновенным человеком. И вот в один прекрасный (именно прекрасный!) день к Татьяне Александровне пришел в гости очень скромный моложавый мужчина в рубашке-косоворотке с белыми пуговками. Он оживленно разговаривал, весело смеялся и совсем не был похож на сурового опытного подпольщика, за спиной которого многочисленные тюрьмы и ссылки. Катя поразилась, узнав, что это тот самый Калинин, о котором рассказывала Словатинская. И весь вечер не сводила с него восторженных, удивленных глаз.
Как-то само собой получилось, что они вместо вышли из дома. Михаил рассказывал об Олонецкой губернии, о том, какая суровая там зима, как он скучал без книг и газет. Пришлось написать товарищам об этом. В ответ поступила посылка из Ревеля, от эстонских друзей: тяжеленный ящик с литературой. Вот уж дорвался тогда до чтения!
Прощаясь с Катей, спросил, можно ли повидаться с ней завтра? И обрадовался, услышав быстрый ответ. На следующий день он принес ей букет цветов: первый букет, полученный Катей не от родных и не от подруг.
Время было напряженное. В Москве восстание. На Путиловском заводе, куда опять устроился работать Михаил Иванович, ждали сигнала к выступлению. Вместе с товарищами из боевого центра Нарвского района Михаил Иванович готовился взорвать мост на Николаевской железной дороге, чтобы царь не мог перебросить войска в Москву. Но при всей своей занятости он все-таки два или три раза в неделю приезжал к Кате. Скоро стало ясно, что они любят друг друга, не могут больше жить порознь. Однако Михаил не решался заговорить о свадьбе. Согласится ли Катя связать свою судьбу с беспокойной судьбой профессионального революционера, для которого собственное благополучие на втором плане?
Катя хорошо знала, какой он смелый. Били его в тюрьмах, запугивали, заставляли отказаться от убеждений, обещали райскую жизнь. Но он твердо стоял на своем. В какую угодно дискуссию с каким угодно противником вступал не колеблясь, а вот с любимой своей объясниться не мог... Потом уж, когда Михаил Иванович перевелся работать на Трубочный завод, большевики избрали его членом Василеостровекого районного комитета партии и членом Петербургского комитета. И вот в апрельский вечер девятьсот шестого года пришел он к Кате взволнованный и грустный. Все порывался сказать что-то. Она тоже разволновалась - сейчас услышит долгожданные слова. А он повел речь о том, что должен на некоторое время уехать и это связано с риском. И вдруг спросил, глядя прямо в глаза: «Если что случится, навестишь в тюрьме?» - «Навещу». - «Но посторонних не пускают, могут пустить только невесту...» Михаил Иванович напрягся, ожидая ответа. «Что ж, скажу, что невеста твоя...» - улыбнулась Катя.
Вот так и объяснились. А через несколько дней Михаил Иванович уехал. В Стокгольм, на Четвертый съезд партии. Об этом съезде, о встрече с Владимиром Ильичем он рассказал ей позже, в июне, когда они уже поженились.
Скромная была свадьба. Пригласили друзей, пили чай с пирогами. И жили потом скромно. Родился Валерьян, пришлось, избегая жандармских преследований, уехать к матери Михаила, в Верхнюю Троицу. Бедствовали там. Михаил жег в лесу уголь, возил продавать в город Кашин. Спустя время перебрались в Москву, удалось мужу устроиться помощником монтера на Лубянской электроподстанции. Сняли две комнаты в мезонине на Большой Полянке. Ни посуды, ни мебели - хоть шаром покати. За гроши купили несколько ящиков из-под яблок. Михаил сам смастерил из них кроватку для Валерьяна и вполне приличный стол.
А потом снова арест, ссылка в деревню. И еще арест, и еще. Сколько их было всего? Кажется, четырнадцать...
В спальне послышались голоса детей. Быстро и весело говорила Юленька. Надо идти к ним, а то начнут шуметь, разбудят отца.
Осторожно поправила подушку Михаила. Когда теперь снова увидит его? И увидит ли вообще? Вооруженное восстание - это самый серьезный шаг. Середины не будет: или все, или ничего!
Подавив вздох, она встала и направилась к двери, за которой смеялись дети.
6
Иван Евсеевич Евсеев возвращался к себе на Франко-Русский завод. И авроровцы направлялись туда же - их крейсер после капитального ремонта стоял у заводской стенки.
Длинный сутуловатый Федя Демидочкин засыпал на ходу после бессонной ночи. Товарищи подталкивали его - не упади! Сосредоточенно шагал широкоплечий неразговорчивый богатырь - машинист Григорий Орехов, надежный помощник Евсеева.
Иван Евсеевич подшучивал над ними:
- Эх вы, иваси-караси, одну ночь не поспали, а уж носами клюете. А вот нам, когда с японцами схлестнулись, трое суток, безусловно, глаз сомкнуть не пришлось. И ничего, выдержали.
- Ты кем служил-то? - оживился Федор.
- Гальванером на крейсере. Порядки в ту пору, до японской войны, жестокие были. Вы царской каторжной службы хлебнули, а тогда - хуже каторги. Чуть что - боцман цепочкой от дудки по казенному месту. А то и кулаком в зубы. Месяцами на рейде стояли, суши не видели.
- Расскажи ему, как в госпиталь попал, - посоветовал Орехов.
- И вспоминать неохота!
- Нет, расскажи: молодому полезно послушать для полного понимания.
- Ну, если для полного, - усмехнулся Иван Евсеевич. - Я в ту пору тоже, безусловно, не старше Федора был. Утром как-то поднялся до побудки по своей надобности. Одеваться не стал. Решил, что и так добегу, начальство не заметит, - кому охота шастать по палубе в такую рань? И как раз налетел на вахтенного офицера - чуть головой не двинул в живот. Вытянулся перед ним, безусловно, в ботинках на босу ногу. «Т-э-э-кс, - проскрипел лейтенант. - Ты это в каком виде, свиное рыло? Ты что же это на военном корабле кабак разводишь?» - «Виноват, ваше благородие!»
Иван Евсеевич передохнул немного и продолжал:
- Вахтенный офицер этот, с длинной немецкой фамилией, до сих пор у меня перед глазами. Такой придира и зануда, что матросы мало только не плакали от него. А в тот раз он, видно, не выспался или поднялся с левой ноги. Долго читал мне нотацию, потом вызвал боцмана и велел дать работу потяжелей - драить ржавчину на якорной цепи... Было это в декабре, уже выпал снег, и морозы по ночам прихватывали порядочные. А меня так и погнали на полубак в белье. Правда, сжалился боцман, дал вместе с железной щеткой брезентовые рукавицы и старую шинель, чтобы хоть малость прикрыться... Ну, работал я, безусловно, как зверь: не до отдыха - чуть остановишься, сразу мороз прохватывает. Наконец из сил выбился, решил присесть в затишье на минутку. И надо же так случиться - как раз в это время вахтенный офицер явился. Увидел, что я сижу, побелел от злости, ткнул пальцем в крайнее звено якорь-цепи: «Это что такое?»
- «Контрфорс, ваше благородие!» - «Нет, свиное рыло, это ржавчина, ты сам видишь, а врешь! Два часа бездельничал, негодяй!..» Щеки у него стали сизыми, глаза навыкате. Глотнул воздуха полную грудь, будто команду рявкнуть хотел, а произнес шепотом, еле слышно: «На колени! Вылизывай!» - «Мороз ведь!» - «Лижи, говорю!» - закричал лейтенант и ударил меня сапогом... Совсем он озверел в ту секунду, за револьвер схватился. Ну, закрыл я глаза и ткнулся губами в металл, к которому и голыми руками не прикоснуться. Иней на нем... Язык будто пламенем обожгло. Рванулся назад, остались на ржавчине клочки кожи. Месяца три потом говорить не мог. В госпитале лежал, молчал, а сам все одну думу думал: где справедливость?
- Лейтенанта того не видел больше?
- Нет. Перевели его с повышением куда-то. А ненависть, безусловно, на всю жизнь осталась. Товарищи, которые постарше да поумней были, на многое мне глаза открыли, особенно пока в ревельском экипаже отправки во Францию ждали.
- Во Францию? - удивился Федор.
- Там в Тулоне крейсер «Баян» строился, на него команду собирали. В девятьсот третьем году. Туда мы налегке уезжали, а оттуда два тюка подпольной литературы доставили. Вот в ту пору я и с Михаилом Ивановичем познакомился.
- Это с Калининым? Который ночью к нам приходил?
- С ним самым.
- То-то я гляжу, беседуете словно брательники.
- Безусловно, - усмехнулся Иван Евсеевич. - Братья по партии. Давно уж в большевиках состоим. Я как с флота на завод перешел, так сразу в партию записался. А Михаил Иванович и того раньше.
Они приближались к Дворцовому мосту.
- На коробку, братишки? - окликнул их. моряк, лихо спрыгнувший с подножки трамвая.
- Домой, - неохотно ответил Орехов.
- Колька-колосник? - обрадовался Демидочкин. - Откуда тебя выкинуло?
- У Зойки отлеживался. А вы где дрозда давали?
Федор хотел ответить, но осекся под сердитым взглядом Орехова. Пробормотал неопределенно:
- Так, по службе...
- Ну, я за вами в кильватер!
Этот матрос-кочегар служил на номерном тральщике, который с самой весны стоял возле «Авроры», частенько бывал на крейсере и примелькался, как свой. Фамилии его никто не знал, зато прозвище «колосник» неотделимо пристало к нему.
Клеши у Кольки шире ботинок, бушлат подогнан по фигуре, бескозырка без каркаса, смята в блин по высшему балтийскому шику и сдвинута на затылок. Вооружен - больше некуда. Винтовка - это само собой. Пулеметная лента переброшена через плечо и дважды обернута вместо пояса. Две гранаты. Из-под бушлата высовывается деревянная коробка маузера.
Федор Демидочкин взирал на столь грозного вояку с некоторым почтением. Григорий Орехов насмешливо поглядывал сверху вниз. Спросил:
- У вас все еще эсеры верх держат?
- Нет. Этих мы скинули, - ответил Колька. - Теперь анархистов в комитет выбрали.
- А чем они лучше? - поинтересовался Иван Евсеевич.
- По мне один черт, хоть те, хоть другие, была б только жизнь веселая.
- Чтобы выпить да закусить? - прищурился Евсеев.
- Этого нам мало. Душе простор нужен; Какая партия больше воли обещает, за ту и стоим.
- Сам-то ты в какой?
- А ни в какой. Балтийский моряк - и точка!
Они миновали проходную завода, повернули вправо, где виднелась стальная громадина крейсера. Колька-колосник зашагал к тральщику.
- Ох и отосплюсь нынче! - зевнул Федор. - А ты-то где спать будешь, в цеху, что ли? - спросил он Ивана Евсеевича.
- Я ночью вздремнул часа два.
- Сидя-то? Что это за отдых?
- Пойдем с нами, - предложил Орехов. - И место, и харч найдем.
- Спасибо, но не могу, безусловно. Мне сейчас в отряде Красной гвардии занятия проводить. Время не терпит!
Глава вторая
1
Сырой ветер освежал щеки, проникал под пальто. Михаил Иванович стоял на крыльце Смольного, поджидая товарищей, с которыми собрался ехать на заседание Петроградской городской думы. Было многолюдно и шумно. Матросы, дежурившие возле пулеметов, громко смеялись, толкали друг друга, чтобы согреться. Гудели моторы броневиков, механик осматривал машины и нещадно ругал своего помощника. Прошел рабочий отряд. Красногвардейцы, непривычные к строю, шагали сосредоточенно, стараясь попасть в ногу. С отчаянными криками носились над куполами собора галки.
Так было и утром, когда Михаил Иванович приехал в Смольный, так было и два часа назад, когда он выходил на улицу, чтобы проводить Евсеича, посланного встретить моряков, прибывших из Гельсингфорса. Ничего вроде бы не изменилось. То же серое, холодное небо, те же матросы возле пулеметов, птичий грай и треск моторов. Тот же поток шинелей, пальто, бушлатов, непрерывно втекавший и вытекавший из Смольного. Никаких внешних перемен.
А между тем за это время свершилось многое. Большевики объявили Временное правительство низложенным. В 14 часов 35 минут в Смольном открылось экстренное заседание Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Встреченный аплодисментами, к трибуне быстро подошел Ленин.
- Товарищи! - он подался вперед. - Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась!
Да, революция стала фактом. Та энергия, которую долго аккумулировала партия, пришла теперь в действие, выплеснула на улицы Питера многие тысячи вооруженных бойцов. Были взяты под контроль подступы к городу, перехвачены железные и шоссейные дороги. Революционные отряды заняли Главный телеграф, Главный почтамт, другие государственные учреждения, мосты через Неву. В руках Временного правительства оставался только Зимний дворец. Да еще Петроградская городская дума, где преобладали эсеры и меньшевики, продолжала поддерживать Керенского. Хотелось бы Михаилу Ивановичу побывать сейчас на Дворцовой площади, где развертывались главные события, но партия дала ему другое поручение. Он - гласный городской думы, там его поле боя.
Людской поток вынес из дверей худощавого, похожего на студента Анатолия Васильевича Луначарского. За ним - Дмитрия Захаровича Мануильского. У обоих пальто нараспашку, разгоряченные лица.
- Застегнитесь, - посоветовал Михаил Иванович. - Сразу сырость охватывает.
- Благодарю! Мы пешком? - спросил Луначарский.
- Зачем же, на трамвае быстрее. Или на извозчике.
- Да, - улыбнулся Мануильский. - Если есть деньги, надо тратить. Все равно будем менять. Все будем делать заново!
2
Министр внутренних дел, почт и телеграфов Никитин вот уже битый час не мог дозвониться до городского головы Шрейдера, находившегося на заседании эсеровской фракции думы. Черт бы их побрал, этих болтунов! Столица в опасности, а они знай себе толкут воду в ступе!
Никитин бросил на рычаги телефонную трубку и пошел к своим коллегам в Малахитовый зал. Возле двери какой-то юнкер протянул несколько бумажек.
- Что еще? - недовольно спросил Никитин.
- Листовки. На площади их много разбросано. - Юнкер старался заглянуть в глаза министра, мальчишеское лицо его выражало удивление и испуг.
Никитин двумя пальцами взял листок и быстро прошел к своему креслу. Посмотрел. Воззвание «К гражданам России!». Чья-то очередная агитация.
Он лениво скользнул взглядом по первой строчке и вдруг, как от толчка, откинулся на мягкую спинку.
«Временное правительство низложено, - читал он. - Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов - Военно-революционного комитета, стоящею во главе петроградского пролетариата и гарнизона...»
- Заживо хоронят правительство, негодяи! - Никитин скомкал листовку. - Откуда такая наглость?!
- От сознания собственной силы, - сухо и бесстрастно ответил военный министр генерал Маниковский, стоявший возле окна вместе с морским министром: Вердеревским и начальником штаба Петроградского военного округа генералом Багратуни.
- Вы переоцениваете их возможности, - пожал плечами Никитин.
- Посмотрите сами, - Маниковский жестом пригласил его к окну. - Дворец окружен, все выходы перекрыты, Петропавловская крепость в их руках, к мосту подошла «Аврора».
- Против этого сброда у нас полторы тысячи штыков. Разве мы не продержимся сутки, пока прибудут войска с фронта?
- У нас не штыки, - желчно усмехнулся генерал Маниковский. - Вашими молитвами и стараниями всевозможных социалистов армия превратилась в вольную организацию граждан свободной России. Доказательства? Пожалуйста. Артиллерийская батарея я сто пятьдесят юнкеров самовольна покинули дворец. Остальные митингуют. Сам заместитель министра-председателя гражданин Коновалов и новоиспеченный особоуполномоченный диктатор гражданин Кишкин изволят уговаривать защитников дворца не бросать нас.
- Хороши же юнкера у военного министра! - не остался в долгу Никитин.
- Зачем пикироваться, - примирительно произнес адмирал Вердеревский. - Сил, чтобы выиграть сражение военным путем, у нас сейчас нет, это ясно. Мы условились, что будем ждать помощи.
- Ждать и действовать! - крикнул министр земледелия Маслов.
- Будем ждать, - устало повторил адмирал Вердеревский и отвернулся к окну.
Никитин хотел сказать адмиралу что-нибудь колкое, но сдержался: какая польза от такой грызни? Странно, что военные первые пали духом. Утром премьер-министр Керенский уехал на фронт, навстречу войскам, двигавшимся на помощь правительству. Уехал в машине американского атташе, под чужим флагом: так было безопасней. Узнав об этом, военный и морской министры потеряли надежду... Впрочем, их можно понять. У них есть положение в обществе, люди они состоятельные, обойдутся и без министерских портфелей... Им лишь бы жизнью не рисковать. А каково министрам-социалистам? И Маслову, и Гвоздеву, и самому Никитину?! Только всплыли на поверхность, вкусили государственной власти, и снова превращаться в ничто?! Нет-нет, надо держаться до последней возможности.
Военные прямолинейны, они не чувствуют полутонов. А политическая игра сложна, настроение масс переменчиво. Вот уже сутки восставшие хозяйничают в городе, а дворец-то не трогают, не решаются! Одно дело - захватить какой-нибудь вокзал, а другое - поднять руку на законное правительство. Оно хоть и «низложено» на бумаге, но по-прежнему существует. С часу на час Керенский приведет в столицу войска. Да и Никитин не будет терять время даром. В первую очередь надо связаться наконец с городской думой, потребовать помощи от Шрейдера; Затем позвонить в ЦК своей меньшевистской партии. А Маслов пусть звонит в ЦК эсеров. Там должны как можно скорее собрать надежных людей в частях гарнизона и прислать их с оружием в Зимний.
3
Двое суток подполковник Яропольцев провел в Могилеве, ожидая, пока ему выправят документы. И вдруг - вызов к начальнику штаба Верховного главнокомандующего генералу Духонину.
С чего бы такое внимание? Неужели вспомнил генерал их давнее кратковременное знакомство? В девятьсот пятом году встретились они в штабе Киевского военного округа. Яропольцев - совсем еще молодой офицер, а штабс-капитан Духонин прибыл тогда из Литовского полка для службы в отчетном отделе. О нем говорили, что умом не блещет,, но зело исполнителен и пунктуален.
Вскоре штабс-капитан прославился буквально на всю страну. Встретил где-то варшавского архиерея и не отдал при этом честь, как положено по уставу. Может, не заметил высокую духовную особу, а может, манкировал, будучи «под шафе».
Во всяком случае, архиерей обиделся и сообщил в Петербург об оскорблении его сана. Дело дошло до государя, и непочтительный офицер получил его высочайшее неодобрение.
С той поры в офицерской среде Духонина считали если не красным, то уж во всяком случае розовым. Вероятно, это и помогло ему выдвинуться после Февральской революции: в сентябре Верховный главнокомандующий назначил Духонина начальником своего штаба. И теперь вот генерал решил почему-то увидеть бывшего сослуживца.
Мстислав Захарович надел парадный мундир.
Духонин принял Яропольцева с подчеркнутым расположением. Предложил сесть и курить. Сказал несколько слов о Киеве, посетовал, что слишком быстро летят годы. И, согнав улыбку с лица, заговорил официально.
- Вы только что из столицы. Положение там весьма неясное. Ознакомьтесь, пожалуйста, вот с этим документом. Насколько он соответствует действительности?
- Что это?
- Телеграмма штаба Петроградского военного округа нам в ставку. Подписана Полковниковым и Багратуни сегодня утром.
На бланке чернели крупные машинописные буквы:
«Доношу, что положение Петрограда угрожающее. Уличных выступлений, беспорядков нет, но идет планомерный захват учреждений, вокзалов; аресты. Никакие приказы не выполняются. Юнкера сдают караулы без сопротивления...»
- Да, это их работа, - сказал Яропольцев. - Я имею в виду большевиков, господин генерал. Они действуют продуманно, основательно, берут под контроль узловые пункты, устраняют тех, кто им мешает. Гарнизон на их стороне, Советы с ними. Они почти у власти. Председатель Лесновской управы, хозяин того района, где стояли подразделения моего полка, видный большевик по фамилии Калинин. Он же гласный городской думы.
- Они проникли всюду, - сказал Духонин. - Здесь их тоже вполне достаточно, и влияние их на войска тлетворно.
- Они целеустремленные люди,
- Но что же правительство?
- По словам министра Никитина, правительство совещается и заседает постоянно с двенадцати дня до поздней ночи. Сборище демагогов и политических игроков.
- Так резко? - поморщился Духонин.
- Да, господин генерал. Управлять страной в военное время такое правительство не может. Оно вполне созрело для того, чтобы быть свергнутым. Но станет ли после этого лучше, судить не берусь. Большевики, меньшевики, эсеры, кадеты, левые, правые - слишком много интриг. Не с немцами дерутся, партия с партией. А стране сейчас, как никогда, нужны твердая рука и ясный ум, могущие довести нас до близкого теперь уже триумфа.
- Чья рука и чей ум? - спросил Духонин.