— Гэри сказал, когда Крис сообщил детективу Маррону, что это двойное самоубийство, он навлек на себя подозрения. Он заявил, что они с Эмили были одни — никого постороннего, и тем самым превратился в подозреваемого.

— Это абсурд, — заявила Гас.

— Гас, я же не говорю, что Крис совершил то, в чем его подозревают, — мягко возразил Джеймс. — Но полагаю, мы должны быть во всеоружии.

— Я не стану нанимать адвоката, — срывающимся голосом сказала Гас, — когда никакого преступления не было совершено.

— Гас…

— И ты не будешь. Я не позволю. — Она крепче обхватила себя руками, которые практически сомкнулись на спине. — Если полиция узнает, что мы наняли адвоката, то решит, что Крису есть что скрывать.

— Они и так уже решили. Полиция проводит вскрытие Эмили и отправила оружие на экспертизу. Послушай. Мы с тобой знаем, что произошло на самом деле. Сам Крис знает, что произошло. Разве нам не следует обратиться к знающему человеку, чтобы донести до полиции, что случилось?

— Ничего не случилось! — взвизгнула Гас и повернулась лицом к кухне. — Ничего не произошло! — повторила она.

«Скажи это Мэлани», — посоветовал ей внутренний голос.

Она неожиданно вспомнила тот день, когда Крис проснулся и обнял ее за шею — она поняла, что он больше не пахнет, как младенец. Его дыхание было несвежим и обычным — от него больше не пахло сладко молоком, и она инстинктивно отпрянула от него, как будто эта перемена была вызвана не переходом на твердую пищу, а свидетельствовала о том, что это крохотное тельце способно согрешить.

Гас сделала несколько глубоких вдохов и повернулась к обеденному столу в столовой. Кейт, словно ива, склонилась над тарелкой, слезы капали на тусклую посуду. Сервировочное блюдо осталось нетронутым. А стул Джеймса был пуст.



Кейт неловко топталась в дверях больничной палаты брата, не отпуская ручку, на тот случай, если Крис находится полностью «в отключке» и у него «съехала крыша», как у того блондина с сальными волосами, который бился головой о каталку, когда они шли с мамой по коридору. Честно признаться, ей совершенно не хотелось сюда приходить. Криса уже во вторник выписывают. Еще врач говорил о том, чтобы окружить его любящими людьми, однако Кейт не думала, что это относится и к ней. Их отношения за последний год трудно было назвать дружескими: они постоянно скандалили из-за ванной, ругались, если другой врывался в комнату без стука, повздорили из-за того, что она застала их с Эмили, когда руки Криса находились у соседки под свитером.

Ей было неуютно при мысли о том, что Крис в смирительной рубашке, — ладно, пусть не в смирительной, но тем не менее. Он был сам не свой: круги под глазами, этот затравленный взгляд, как будто все на него охотятся. Уж точно не звездный пловец, который в прошлом году выиграл заплыв за две минуты баттерфляем. Кейт почувствовала, как что-то кольнуло внутри, и мысленно пообещала себе каждое утро уступать Крису ванную комнату. Как часто она кричала ему: «Чтоб ты сдох!» — и вот он чуть не умер.

— Привет, — выдавила Кейт, устыдившись того, как дрожит ее голос. Она оглянулась через плечо, но, к ее удивлению, мама куда-то исчезла. — Как ты себя чувствуешь?

Крис пожал плечами.

— Дерьмово, — ответил он.

Кейт прикусила губу, пытаясь вспомнить наставления матери. «Утешь его. Об Эмили ни слова. Поговорите о погоде, о разных пустяках».

— Наша команда выиграла.

Крис поднял на сестру хмурый, тяжелый взгляд. Он не сказал ни слова. Да и к чему слова? «Кейт, Эмили умерла, — говорили его глаза с презрительной усмешкой, — неужели ты думаешь, что мне интересен твой глупый футбол?»

— Я забила три гола, — запинаясь, продолжила она.

Может, если не смотреть ему в глаза… Кейт отвернулась к окну, выходящему на мусоросжигательную печь, из которой валил густой черный дым.

— Боже! — выдохнула она. — Я не стала бы помещать больного, склонного к самоубийству, в подобную палату.

Крис издал какой-то звук. Кейт обернулась и зажала рот рукой.

— Господи, я не это хотела сказать… — пробормотала она и тут поняла, что Крис улыбается. Она заставила его улыбнуться.

— О чем тебе велели со мной беседовать? — спросил Крис.

Кейт опустилась на край кровати.

— Обо всем, что может тебя порадовать, — призналась она.

— Я буду очень рад, если узнаю, когда назначены похороны, — сказал он.

— На понедельник, — ответила Кейт, откидываясь назад и опираясь на локти: она испытала облегчение от этого нового доверительного уровня отношений. — Но я стопроцентно уверена, что не должна была тебе об этом говорить.

Крис вымученно улыбнулся.

— Не бойся, — заверил он. — Я зла на тебя не держу.



Когда в понедельник утром Гас с Джеймсом вошли в палату, Крис сидел на краю кровати, облаченный в плохо сидевшие на нем голубые трикотажные брюки и рубашку, в которой был в пятницу. Пятна крови отстирали, но они въелись в ткань и, словно привидения, отливали розовым в свете флуоресцентных ламп. Повязку на голове сменил небольшой кусочек лейкопластыря на брови. Волосы влажные, аккуратно причесанные.

— Отлично, — заявил он, вставая, — можем идти.

Гас опешила.

— Куда?

— На похороны, — ответил Крис. — Вы же не собирались оставить меня в больнице?

Гас с Джеймсом переглянулись. Именно это они и хотели сделать по рекомендации подростковых психиатров, которые взвесили все за и против того, чтобы Крис присутствовал на похоронах. С одной стороны, Крис имел право скорбеть, но с другой — не стоит бередить свежую рану напоминанием о том, что Эмили умерла, что он и сам не хотел жить. Гас откашлялась.

— Эм хоронят не сегодня.

Крис взглянул на темное платье матери, на строгий костюм отца.

— Видимо, вы собрались на танцы, — с издевкой сказал он и, покачиваясь, подошел к родителям. — Мне Кейт сказала. И я пойду туда.

— Дорогой, — начала Гас, протягивая к сыну руку, — врачи считают, что это не очень хорошая мысль.

— К черту врачей, мама! — надтреснутым голосом заявил Крис и сбросил ее руку. — Я хочу увидеть ее. Потому что больше никогда не смогу этого сделать.

— Крис, — сказал Джеймс, — Эмили умерла. Лучше забыть о прошлом и самому встать на ноги.

— Вот так просто? — удивился Крис. Его голос становился все громче, а слова походили на стеклянные нити. — Значит, если мама умрет, а ты будешь в день ее похорон лежать в больнице и доктора скажут, что ты болен и не можешь уйти, то ты свернешься калачиком и будешь спать дальше?

— Это совсем другое дело, — возразил Джеймс. — Ты же не ногу сломал.

Крис не собирался уступать родителям.

— Почему вы просто это не скажете? — визжал он. — Вы думаете, что я хочу пойти на похороны Эм и броситься вниз с ближайшего утеса?

— Как только тебя выпишут, мы поедем на кладбище, — заверила его Гас.

— Вы меня не остановите! — выпалил Крис, бросаясь к двери.

Джеймс вскочил и схватил сына за плечи, но тот оттолкнул отца.

— Пусти! — задыхаясь, прохрипел он.

— Крис! — Джеймс не собирался отпускать. — Перестань.

— Я сам могу выписаться.

— Тебя не выпишут, — сказала Гас. — Врачи знают, что сегодня похороны.

— Вы не можете так со мной поступить! — завопил Крис, отталкивая отца и нанося ему удар в челюсть.

Джеймс, зажав рот рукой, отшатнулся. Крис выбежал из палаты.

Гас рванулась за ним.

— Держите его! — крикнула она медсестрам за стойкой ординаторской.

Она услышала за спиной какое-то движение, но не могла оторвать от сына взгляд. Ни тогда, когда запертые двери не дрогнули под натиском его ударов; ни тогда, когда санитары заломили ему руки за спину и воткнули в руку иглу; ни тогда, когда он тяжело упал на пол, — в его сверкающих глазах горел укор, на губах застыло имя Эмили.



Идея устроить поминки принадлежала Майклу. Поскольку Мэлани отказалась заниматься организацией похорон, он все взвалил на свои плечи: заказ рогаликов и копченостей, салатов, кофе и печенья. Какая-то из соседок — не Гас — накрыла стол в столовой к тому времени, когда они вернулись с кладбища.

Мэлани сразу же отправилась наверх, прихватив флакон валиума, а Майкл опустился в гостиной на диван, принимая соболезнования от своего стоматолога, коллеги и некоторых клиентов. Друзей Эмили.

Они подошли все сразу, большая бесформенная масса, которая, казалось, в любую секунду расступится и в центре окажется его дочь.

— Мистер Голд, — сказала одна девочка, Хезер или Хейди, с печальными сейчас, в иное время дерзкими голубыми глазами, — мы не знаем, как такое могло случиться.

Она коснулась его руки своей мягкой белой ладонью. Ее рука была размером с руку Эмили.

— Я тоже, — ответил Майкл, впервые почувствовав, что говорит истинную правду.

Внешне Эм была умным, увлеченным подростком с буйным темпераментом. Отцу нравилось то, что он видел, поэтому он не задумывался о том, чтобы копнуть глубже. Слишком боялся наткнуться на признаки наркотиков, секса и других взрослых вещей, которыми, по его разумению, ей еще рано было заниматься.

Он продолжал держать ладонь Хезер в своей руке. У нее были маленькие овальные ноготки — тусклые морские ракушки, которые можно спрятать в карман. Майкл поднес девичью ладонь к лицу и прижал к своей щеке.

Девушка отпрянула, отдернув руку, щеки ее пылали. Она отвернулась, тут же затерявшись в стайке подружек.

Майкл откашлялся, намереваясь объяснить. Но что объяснять? «Ты напомнила мне дочь. Жаль, что ты не моя дочь». Любые слова казались глупыми. Он встал и пошел мимо соболезнующих гостей и заплаканных родственников в прихожую.

— Прошу прощения, — решительным тоном сказал он. — От лица Мэлани и от себя я хочу поблагодарить вас за то, что пришли. Мы ценим ваши добрые слова и поддержку. Пожалуйста, оставайтесь здесь столько, сколько сочтете нужным.

А потом на глазах у пятидесяти изумленных людей, которые хорошо его знали, Майкл Голд покинул собственный дом.



В закрытом психиатрическом отделении посещение было разрешено два раза в день: в половине десятого утра и в три дня. Матери Криса не только удавалось быть здесь в это время, но и уговорить медсестер позволить ей остаться в отделении позже отведенного времени. Поэтому, возвращаясь после того, как побеседовал с психиатром или принял душ в общей душевой, Крис частенько заставал мать в палате.

Но когда Крис очнулся после укола в день похорон Эмили, матери рядом не оказалось. Он не знал, то ли нет еще трех, то ли врачи в свете утренней драмы запретили ей навещать сына, то ли она просто боится показываться здесь, после того как обманула его. Он приподнялся на кровати и потер лицо рукой. Во рту — как будто песка насыпали, голова кружится, словно внутри бьется муха.

Медсестра осторожно приоткрыла дверь.

— Вот и хорошо, что ты очнулся, — сказала она. — К тебе пришли.

Если это пришла мать, чтобы рассказать, как прошли похороны, — он не хочет ее видеть. Он желает знать все: как был оформлен гроб, какие стихи выбрали для молебна по Эмили, какая текстура земли, в которую закопали гроб. Мать, скорее всего, не помнит подобных мелочей, а если самому додумывать ее рассказ, так лучше вообще его не слышать.

Но когда медсестра отошла, пропуская визитера, в палате появился отец Эмили.

— Крис… — сказал он и остановился, испытывая неловкость, в шаге от кровати.

Крис почувствовал, как в животе похолодело.

— Наверное, мне не следовало приходить, — сказал Майкл. — Откровенно признаться, я знаю, что приходить не стоило. — Он положил куртку на краешек стула и засунул руки в карманы брюк. — Ты знаешь, сегодня хоронили Эм.

— Слышал, — ответил Крис. Он был рад тому, что голос не дрожит. — Я хотел прийти.

Майкл кивнул.

— Она была бы рада.

— Меня не пустили, — признался Крис дрогнувшим голосом.

Он попытался втянуть голову в плечи, чтобы Майкл не заметил в его глазах слез, полагая, что отец Эм, как и его собственный, примет слезы за проявление слабости.

— Не думаю, что настолько важно твое присутствие на кладбище сегодня, — медленно сказал Майкл. — Ты был с Эм в самый важный для нее момент.

Он смотрел на Криса, пока тот не встретился с ним взглядом.

— Расскажи мне, — прошептал Майкл. — Расскажи, что произошло в пятницу вечером.

Крис не сводил глаз с лица Майкла. Его держала не сама сила заданного вопроса, а то, насколько сильно Эмили походила на отца: те же холодные голубые глаза, такой же решительный подбородок, а ее улыбка просто спряталась за усталым изгибом отцовских губ. Крису легко было представить, что спрашивает сама Эмили, а не Майкл. «Скажи мне, — молила она влажными от сочащейся из виска крови губами. — Скажи, что произошло».

Он опустил глаза.

— Не знаю.

— Ты должен знать, — возразил Майкл.

Он схватил Криса за подбородок, но, словно обжегшись об инфракрасное излучение юности, тут же убрал руку. Он целых пять минут пытался заставить Криса заговорить, рассказать хоть что-нибудь, любую деталь, чтобы он мог унести ее с собой, как уносят в нагрудном кармане любовную записку или талисман. Но когда Майкл покинул палату, единственное, в чем он был уверен, — Крис избегает смотреть ему в глаза.



Анна-Мари Маррон закрыла дверь своего кабинета, сбросила туфли и села изучать полученные по факсу результаты вскрытия Эмили Голд. Она подобрала под себя одну ногу и закрыла глаза, пытаясь отбросить посторонние мысли, чтобы исключить предвзятое отношение, когда будет читать отчет. Потом провела рукой по волосам и читала, пока перед глазами не поплыло.

Пациентка — семнадцать лет, белая, доставлена в бессознательном состоянии после пулевого ранения в голову. За считаные минуты после поступления давление пациентки упало до 50/70, пульс едва прощупывался. Пациентку признали мертвой в 11.31.

В результате макроскопического исследования обнаружены следы пороха вокруг входного пулевого отверстия на правом виске. Пуля не прошла навылет, а задела височные и затылочные доли мозга, зацепила мозжечок и вышла прямо по центру задней части черепной коробки. Характер ран соответствует пулевому ранению из оружия сорок пятого калибра, выстрел был произведен в упор.

В общем и целом, смерть в результате попытки самоубийства, как и говорил Кристофер Харт.

Анна-Мари прочла вторую страницу отчета и почувствовала, как волосы на затылке встали дыбом. При наружном осмотре были выявлены синяки на правом запястье. Под ногтями Эмили эксперт обнаружил частички кожи.

Следы борьбы.

Она встала, думая о Крисе Харте. Она еще не получила результатов экспертизы кольта, но это не имело значения. Оружие он принес из дома, на нем повсюду отпечатки его пальцев. Осталось узнать, есть ли на нем отпечатки пальцев Эмили.

Какая-то мысль не давала ей покоя, и детектив вернулась к первой странице. Патологоанатом лишь ориентировочно описал входное и выходное отверстие, но Анна-Мари почувствовала какое-то несоответствие. Она подняла правую руку и приставила ее к виску, как будто это пистолет. Подняла вверх большой палец, словно курок, сделав вид, что стреляет. Пуля должна была выйти где-то у левого уха девушки, а вышла в районе затылка, всего в нескольких сантиметрах от правого уха.

Анна-Мари вывернула запястье, чтобы воображаемый пистолет был направлен по той же траектории. Ей пришлось поднять локоть и странным образом отставить его, так, чтобы пистолет оказался практически параллельно виску, — чрезвычайно неудачная и неестественная поза для того, чтобы выстрелить себе в голову.

Однако траектория пули абсолютно понятна, если человек, который стреляет, стоит перед тобой.

Но зачем?

Она открыла последнюю страницу и прочла результаты экспертизы содержимого желчного пузыря, желудочно-кишечного тракта, репродуктивной системы. И затаила дыхание. Потом скользнула назад в туфли, подняла телефонную трубку и набрала номер приемной генерального прокурора.



— Миссис Голд, — сообщила Анна-Мари по телефону, — пришли результаты вскрытия тела вашей дочери. Я бы хотела подъехать и ознакомить вас с ними.

Мэлани взвешивала слова детектива. Что-то в просьбе Маррон ее насторожило: она так и эдак вертела предложения, не понимая, что же ей показалось странным, пропускала просьбу сержанта через различные фильтры, как будто разум ее был сродни калейдоскопу. Вероятно, все дело в учтивости детектива: ее поведение совсем не вязалось с тем, как последние несколько раз Маррон бесцеремонно нарушала их траур. Может, все дело в том, что на одном дыхании были произнесены слова «вскрытие» и «тело вашей дочери»?

Мэлани с Майклом с удивленными глазами сидели на диване, держась за руки, словно беженцы. Детектив Маррон расположилась напротив, в кресле со стеганой обивкой. На кофейном столике разложено заключение по телу Эмили — последнее, что она могла сообщить.

— Перейду сразу к делу, — сказала детектив. — У меня есть все причины полагать, что смерть вашей дочери не самоубийство.

Мэлани почувствовала, как обмякло тело, словно масло, которое оставили на солнце. Неужели это именно то, на что она надеялась? На это отпущение грехов от судмедэксперта, который как бы говорил: «Ты ни в чем не виновата, ты не заметила признаков суицидального поведения у дочери, потому что нечего было замечать».

— Штат Нью-Гемпшир считает, что располагает достаточными уликами, чтобы представить это дело суду присяжных и официально предъявить обвинительный акт в убийстве, — продолжала детектив. — Хотите вы или нет, будучи родителями Эмили, участвовать в процессе, но дело передадут в суд. И мы надеемся, что вы пойдете навстречу всем просьбам генерального прокурора, если возникнет необходимость.

— Я не понимаю, — сказал Майкл. — Вы намекаете…

— Что вашу дочь убили, — не моргнув глазом, подтвердила детектив Маррон. — Вероятнее всего, Крис Харт.

Майкл покачал головой.

— Но он утверждает, что Эмили застрелилась сама. Они собирались застрелиться вместе.

— Мне известно, что он говорил, — более мягко ответила детектив. — Но ваша дочь утверждает иное. — Она подняла первую страницу результатов вскрытия, испещренную непонятными пометками и измерениями. — Если в двух словах: судмедэксперт подтвердил, что смерть Эмили наступила в результате выстрела в голову. Тем не менее… — Она указала вниз страницы, где подчеркивалось, что на теле обнаружены следы насилия и остатки кожи под ногтями у Эмили.

Мэлани перестала слушать. Она опустила руки на колени и представила, что Крис Харт — крошечный человечек, укрывшийся между ее сложенными вместе ладонями. Она сжимала и раздвигала их, задыхаясь от боли.

— Постойте, — возразил Майкл, качая головой, — я не верю. Крис Харт не мог убить Эмили. Он и мухи не обидит. Ради всего святого, они же выросли вместе!

— Замолчи, Майкл, — сквозь зубы бросила Мэлани.

Он повернулся к жене.

— Ты же знаешь, что я прав, — возразил он.

— Замолчи.

Майкл опять перевел взгляд на детектива.

— Послушайте, я смотрю по телевизору «Судебные дела». Знаю, что случаются ошибки. И понимаю, что каждой улике, обнаруженной во время вскрытия, существует совершенно логическое объяснение, которое не имеет никакого отношения к убийству. — Он медленно выдохнул. — Я знаю Криса, — негромко продолжал он. — Если он сказал, что они с Эмили собирались свести счеты с жизнью, — не знаю, по какой причине, меня самого потрясло это известие! — я верю, что именно это они и собирались сделать. Он не стал бы лгать, говоря о столь тягостном решении.

— Кто знает, — возразила Анна-Мари, — может, от этого зависит его собственная жизнь.

— Детектив Маррон, — ответил Майкл, — не хочу показаться невежливым, но вы увидели этих ребят всего несколько дней назад. А я знаю их всю жизнь.

Майкл чувствовал, что Анна-Мари Маррон следит за его реакцией. Какой отец станет ручаться за парня, который, возможно, убил его дочь?

— Вы утверждаете, что отлично знаете Криса Харта, — констатировала она.

— Как свою собственную дочь.

Детектив кивнула.

— В таком случае, — невозмутимо продолжала она, открывая последнюю страницу отчета патологоанатома, — для вас не будет открытием, если я скажу, что Эмили была беременна.



— Одиннадцать недель, — тупо повторила Мэлани. — Она знала больше двух месяцев. Я должна была догадаться. Она не просила купить тампоны. — Она повертела документ в руках. — Я даже не знала, что они спят.

Равно как не знал и Майкл. После ухода детектива Маррон он только об этом и думал. Не о крошечной жизни, зародившейся в теле Эмили, а о том, что породило это семя: поцелуи и ласки, которые помогли девочке превратиться в женщину, о существовании которой все остальные предпочитали не думать.

— Вероятно, это и стало причиной ссоры, — пробормотала Мэлани.

Майкл повернулся на бок, лицом к жене. Ее профиль, утопающий в глубине подушки, украшенной лентами, казался размытым.

— Какой?

— Криса и Эм, — ответила Мэлани. — Он требовал, чтобы она избавилась от ребенка.

Майкл пристально посмотрел на жену.

— А ты бы не потребовала? За год до поступления в колледж?

Мэлани фыркнула.

— Я бы хотела, чтобы она поступала так, как считала нужным.

— Ты лжешь, — ответил Майкл. — Ты говоришь так только потому, что это уже не имеет значения. — Он приподнялся на локте. — Не уверен, что она вообще сообщила Крису о беременности.

Мэлани села в кровати.

— Да что с тобой? — прошипела она. — Твоя дочь умерла. Полиция считает, что ее убил Крис. А ты его постоянно выгораживаешь.

Майкл отвел взгляд. Простыня была вся в складках, как будто время так же нещадно оставило свой след на брачном ложе, как оставляет на лице. Он тщетно пытался разгладить складки.

— На похоронах ты сказала, что новомодной мишурой Эмили не воскресишь. Знаешь, если распять Криса, — тоже. Как я понимаю, он все, что у нас осталось. Я не хочу присутствовать и на его похоронах.

Мэлани уставилась на мужа.

— Я тебя не понимаю, — прошептала она, схватила подушку и опрометью бросилась из спальни.



Во вторник утром с первыми лучами солнца Джеймс был уже на ногах и полностью одет. Он стоял на крыльце, у лица клубились облачка пара, в руке он сжимал желтые флажки. Сезон охоты на оленя практически подошел к концу, но Джеймс был настроен решительно. Он наконец разместил флажки, которые купил давным-давно, но они так и валялись на чердаке. Заткнув за пояс молоток и прислушиваясь к звону гвоздей в кармане, он направился к границе своего участка.

У первого дерева, растущего вдоль подъездной дорожки, он достал молоток и прибил первый флажок. Потом двинулся ко второму дереву, всего в нескольких метрах от первого, и прибил следующий. «НЕ СТРЕЛЯТЬ!» — значилось на флажке. Более строгое предупреждение, чем традиционный знак «ОСТОРОЖНО», — он уведомлял охотников о том, что в ста метрах находится жилой дом. Шальная пуля может привести к необратимым последствиям.

Джеймс подошел к третьему дереву, к четвертому. Последний раз он занимался подобными вещами, когда Крис был еще совсем маленьким, и развешивал предупреждающие флажки каждые пять метров. На этот раз он разместил предупреждающие знаки на каждом дереве. Они шуршали на ветру, сто желтых предостережений, пестрых и непристойно ярких на фоне темных стволов деревьев.

Джеймс вышел на дорогу, чтобы полюбоваться делом рук своих. Он смотрел на флажки, а сам думал об амулетах, красных, потертых, призванных отгонять «дурной глаз». Думал о том, как евреи обмазывали дверные косяки кровью ягненка, и пытался понять, какую именно беду он пытается отвратить.

Прошлое

1989 год



Они вместе ухватились за телефонную трубку.

— Трусиха, — шептал он, пока в ухо несся длинный гудок.

— Нет, я не трусиха, — бормотала она.

На том конце сняли трубку. Крис почувствовал, как пальцы Эмили задрожали на его запястье.

— Алло.

Эм понизила голос:

— Мне нужен мистер Лонгвангер[2].

— К сожалению, — ответила женщина на том конце провода, — он сейчас не может подойти. Ему что-нибудь передать?

Эмили откашлялась.

— А у него он на самом деле длинный?

— Что длинное?

— Длинный член.

Эм бросила трубку и покатилась со смеху, шелестя страницами телефонной книги.

Крис не сразу смог унять смех.

— Не думал, что ты позвонишь, — признался он.

— Потому что ты придурок.

Крис улыбнулся Эмили.

— По крайней мере, моя фамилия не Лонгвангер. — Он провел рукой по странице, на которой раскрылся, упав, телефонный справочник. — Кому еще позвоним? Есть Ричард Ресслер. Можем позвонить и спросить: а член дома?

Эмили перевернулась на живот.

— Я знаю, — сказала она. — Позвонишь своей маме, представишься мистером Чемберсом, скажешь, что у Криса неприятности.

— Так она и поверила, что я директор школы.

Эмили медленно растянула губы в улыбке.

— Трусло, трусло, трусло! — напевала она.

— Позвони ты, — бросил Крис. — Голоса секретарши директора она не знает.

— А что мне за это будет? — спросила Эмили.

Крис порылся в кармане.

— Пять баксов.

Эм протянула руку, они скрепили договор рукопожатием, и Крис отдал ей телефонную трубку.

Она набрала номер и зажала нос.

— Ал-ло, — подчеркнуто медлительно произнесла она, — мне нужна миссис Харт. Это Филлис Рей из приемной директора. У вашего сына неприятности. — Эмили озорно взглянула на Криса. — Какие? Ну, мы бы хотели, чтобы вы приехали и забрали его домой. — Она быстро повесила трубку.

— Зачем ты это сделала? — простонал Крис. — Она сейчас приедет в школу, и окажется, что я уже час как ушел! Меня посадят под замок до конца жизни!

Он взъерошил волосы и повалился на кровать Эмили.

Она прижалась к Крису и уткнулась подбородком в его плечо.

— Если тебя накажут, — пробормотала она, — я буду рядом с тобой.





Крис сидел, понурив голову, а родители возвышались над ним, словно горы. Он задавался вопросом: неужели суть брака именно в том, чтобы один начинал кричать, а другой ему вторил, словно они были двухголовым великаном?

— Ну? — вне себя от злости воскликнула мать в конце своей тирады. — Что скажешь в свое оправдание?

— Извини, — автоматически ответил Крис.

— Одним «извини» за глупый проступок не отделаешься, — возразил отец. — Ты извиняешься, а маме пришлось отменить деловую встречу, чтобы поехать к тебе в школу.

Крис открыл было рот, чтобы возразить: если бы она подумала логически, то поняла бы, что в такой поздний час детей в школе уже нет, — но передумал. Он втянул голову в плечи и уже не сводил взгляда с узора на ковре, жалея лишь об одном: что они с Эм, разыгрывая людей по телефону, совершенно забыли, что его мать как раз начинает собственное дело. Но она занялась этим совсем недавно, как он мог помнить? И что это за работа — околачиваться в очередях, в которых не хотят терять время другие люди?

— Я была о вас с Эмили лучшего мнения, — заявила мать.

Что ж, и неудивительно. Никто от них с Эмили такого не ожидал, как будто всем окружающим была известна цель, к которой они с Эмили совсем не стремились. Иногда Крису хотелось подсмотреть, так сказать, в конец книги и узнать, чем все обернется, чтобы ему не нужно было выслушивать пренеприятные вещи.

— Тебе три дня запрещено выходить из комнаты, исключая посещение школы, — объявил отец. — Посмотрим, хватит ли у тебя времени подумать, скольким людям ваши невинные шутки доставили неудобство.

И двухголовый великан, его родители, вышел из комнаты.

Крис плюхнулся на кровать и закрыл лицо руками. Боже, они такие скучные! Ну и что, что мама захотела поговорить с мистером Чемберсом, который, разумеется, и слыхом не слыхивал о неприятностях Криса? Через месяц никто уже об этом случае и не вспомнит.

Он раздвинул занавески на одном из окон своей спальни. Глядя на восток, он смотрел прямо на спальню Эм. На таком расстоянии они, разумеется, друг друга видеть не могли, но, по крайней мере, был виден желтый крошечный квадрат окна. Он знал, что Эмили тоже было вынесено строгое предупреждение, но он не знал, воспитывали ее родители в спальне или в кухне. Он присел рядом с прикроватной лампой и погасил свет. Комната погрузилась в темноту. Потом он вновь включил свет. И выключил. И включил. И выключил. И включил.

Четыре долгих темных интервала. Потом три коротких.

Он встал у окна и стал ждать. В комнате Эмили желтый квадратик, изрезанный ветвями деревьев, погас. Потом опять вспыхнул.

Прошлым летом в лагере они выучили азбуку Морзе. В комнате Эмили продолжал мигать свет. «П-Р-И-В-Е-Т».

Крис вновь принялся жать большим пальцем на кнопку у основания лампы. «П-А-Р-Ш-И-В-О».

Окно Эмили дважды погасло.

Крис просигналил три раза.

Он улыбнулся и лег на кровать. Слова Эмили светили ему в ночи.





В коридоре, выйдя из комнаты, Гас с Джеймсом привалились к стене, едва сдерживая смех.

— Невероятно, — выдохнула Гас, — они позвонили человеку по фамилии Лонгвангер!

Джеймс усмехнулся.

— Не знаю, смог бы я сам сдержаться и не позвонить.

— Чувствую себя старой ворчуньей из-за того, что накричала на него, — призналась Гас. — А мне ведь только тридцать восемь, я словно Джесси Хелмс[3].

— Мы обязаны были его приструнить, Гас. В противном случае он стал бы звонить и спрашивать коробку принца Альберта[4].

— Что еще за принц Альберт?

Джеймс застонал и потянул ее по коридору.

— Ты никогда не станешь старой ворчуньей, потому что звание старого ворчуна принадлежит мне.

Гас вошла в спальню.

— Отлично. Будешь старым ворчуном. А я безумной дамочкой, которая врывается в кабинет директора школы и настаивает на том, что ее сын совершил что-то нехорошее.

Джеймс засмеялся.

— Тебя что, действительно так достали?

Гас швырнула в него подушку.

Джеймс схватил ее за лодыжку, она вскрикнула и рванулась от него.

— Не следовало этого делать, — сказал он. — Может быть, я и старый, но не мертвый.

Он подмял ее под себя, почувствовал, как она обмякает, прикоснулся к изгибам ее груди и шеи. И прильнул к ее губам.

На Гас нахлынули воспоминания десятилетней давности, когда в доме еще стоял запах струганого дерева и свежей краски, а время было даром от того, кто назначал дежурства в больнице. Вспомнила, как они с Джеймсом занимались любовью на кухонном столе, в грязной комнате, после завтрака, — словно осознание того, что ты хозяин, вытеснило из него обостренную чувствительность потомка первых американцев.

— Ты слишком много думаешь, — прошептал ей в висок Джеймс.

Гас улыбнулась ему в шею. Ее редко упрекали в задумчивости.

— В таком случае, может, мне лучше почувствовать? — спросила она, скользя руками мужу под рубашку.

Он выгнулся в ответ. Она толкнула его на спину, расстегнула «молнию» и взяла в руки его «орудие». Потом подняла смеющиеся глаза.

— Мистер Лонгвангер, я полагаю?

— К вашим услугам, — усмехнулся Джеймс.

Он лег на нее, вошел в нее. Она затаила дыхание и больше уже ни о чем не думала.





Дорогой дневник!

У морской свинки Близарда родились малыши.

Сегодня в школе Мона Риплинг призналась, что целовалась с Кенни Лоуренсом за матами на физкультуре. Чистое безумие, ведь всем известно, что Кенни самый высокий на всей параллели.

За исключением Криса, но Крис не похож на остальных мальчишек.

Крис читает биографию Мухаммеда Али для своего доклада. Он спросил, что я читаю, и я начала рассказывать ему о Ланселоте и Гвиневере, о короле Артуре, но потом осеклась. Скорее всего, ему неинтересно слушать о рыцарях, поэтому несколько глав я пропустила.

Самые интересные главы о том, как Гвиневера проводила время с Ланселотом. У рыцаря темные волосы и карие глаза. Он помогает ей взобраться на коня и называет ее «моя госпожа». Держу пари, он относится к ней, как мама к хрустальному яйцу, на которое не позволено даже дышать. Король Артур — старик и тряпка. Гвиневере следовало убежать с Ланселотом, потому что она его любит, потому что они предназначены друг для друга.

Мне кажется это очень романтичным.

Если Крис узнает, что я без ума от сказок, я тут же умру.





В конце этой же недели по наущению Эмили Крис украл из библиотеки «Радости секса».

Он прятал книгу под курткой, пока они не добрались до своего секретного места. Большой валун в форме перевернутого правильного треугольника, широкая каменная плита наверху служила уступом, на котором можно было сидеть или под который можно было спрятаться, — в зависимости от воображения. В разные периоды детства они играли здесь в прятки, в пещеру пиратов, в жилище индейцев.

Крис набросал на землю мягких сосновых иголок. Вытащил книгу и сел рядом с Эмили.

Мгновение оба молчали, сидели, склонив набок головы, и рассматривали рисунки с изображением переплетенных ног и сцепленных рук. Эмили провела пальцем по нарисованному пером бедру мужчины, маячившему за женщиной.

— Ну, не знаю, — прошептала она. — Ничего радостного в этом я не нахожу.

— Должно быть, когда сам занимаешься, совсем другое дело, — ответил Крис. Он перевернул страницу. — Ого. Это похоже на гимнастику.

Эмили перелистала в начало книги и остановилась на странице, где женщина лежит на мужчине, их вытянутые руки сомкнуты над головой.

— Эка невидаль! — хмыкнул Крис. — Ты так наваливалась на меня миллион раз.

Но Эмили его уже не слышала. Она была поглощена титульным листом, на котором были изображены сидящие мужчина и женщина, ноги вывернуты, словно у двух крабов, руками они держат друг друга за плечи, чтобы не упасть. Их тела вместе напоминали большой кувшин, как будто весь смысл занятия сексом сводился к тому, чтобы создать нечто, что могло бы вместить их чувства друг к другу.

— Должно быть, совсем другое дело, когда кого-то любишь, — предположила Эмили.

Крис пожал плечами.

— Наверное, — согласился он.