Вот в каких привлекательных чертах изображает Щапов цели, желания и стремления своих предков, еще и не думавших быть упорными, а твердо веривших, что, пережив тяжкие годы смутного времени, надобно жить, наконец, и по-божески. В уважение к требованиям земских людей учрежден был в Москве специально челобитный приказ, в который и стали поступать со всех концов русской земли и \"советы\", и \"просьбы\", и вопли, и даже \"требования\"… Кстати сказать, количество воплей или вопияний решительно преобладало над всякими советами и требованиями. Перечислению этих воплей, и притом в самых сжатых выражениях, посвящены в небольшой брошюре Щапова сплошь две страницы, начиная с 14-й и кончая 17-й. А с этой 17-й страницы начинается уже только описание отчаянного положения \"земских людей\", еще так недавно позволявших себе мечтать о каких-то советах и требованиях.

В то время, когда земские, люди вопияли о том и о другом, \"московская централизация успела уже сильно сдавить, \"стянуть\" и вообще поглотить областную жизнь\" (17). Повсюду в областях было введено уже воеводское управление, вместо выборного самоуправления и самосуда. Вольно-народная колонизация и свободное самоустройство городских и сельских общин окончательно заменилось приказно-правительственной колонизацией, казенным городовым делом, указным устройством городов, острогов. Равноправное, свободное экономическое саморазвитие земства сильно подрывалось несправедливым, вопиющим разъединением земства на тяглые и льготные общины. Неравные государственные условия экономического состояния общин и частных людей порождали вопиющее экономическое неравенство в народе, порождали множество голутвенных, обнищалых, оскуделых до конца людей, рядом с отяжелевшими от богатства привилегированными людьми. Экономические интересы земства поглощались интересами и прибылью казны. Доходы народные стягивались в казну разными сборами, податями и тяглами. Началась сословно-записная или сословно-разъединительная систематизация и рассортировка земства. Вольные народоправные волости к концу XVII века были окончательно разделены на классы крестьян: помещичьих, казенных и дворовых. Систематически совершалось сословное, хозяйственное и бытовое разъединение. Вследствие разделения земского и церковного дела духовенство теряло нравственную силу, и влияние его на земство нравственно падало. Наконец образовалось особое служилое сословие приказного городового дворянства. Бояре, дети боярские и приказные люди в приказных службах и поместьях владычествовали над народом, обогащались за счет народа; боярство стремилось приобрести перевес над земством. Московские знатные бояре делались при москов дворе временщиками. Произошло даже разделение между государевым, царственным и народным, земским делом, разделение, официально высказанное самим Алексеем Михайловичем (стр. 17–21).

Вот самое беглое, поверхностное изображение того трагического положения, в каком очутился великорусский земский человек во второй половине XVII века. Действительность, решительно ни в чем и ни малейшим образом не отвечавшая желаниям и мечтаниям земского человека, как бы ошеломила его. \"Не услышал он (так много ожидавший земский человек) ни одного желанного слова, ни одного успокоительного ответа, не получил правильного, прочного земского строения\" (стр. 26). И вот, вследствие нестройности и нескладности земского устроения, в земстве начался великий разлад и раскол. Ошеломленные в своих светлых мечтаниях и устрашенные быстрым натиском всякого рода противународных новшеств, земские люди не могли не противупоставить этим новшествам в той или другой форме своего упорного нежелания примириться с ними…

Прежде всего начались народные движения, то есть открытые и кровавые бунты… Раньше всех взбунтовалась Москва (1648 г., мая 25) всею землею земских людей. \"Вслед за московским бунтом последовал бунт коломенский, бунт в псковской земле, бунт в Устюге, бунт в Сольвычегодске. Словом — мир весь закачался, как говорил тогда один из бунтовщиков…\" (стр. 28). \"Когда были прекращены бунты, в тиши, на Московском печатном дворе, возник первый толк, первое согласие раскола, и никто тогда не думал, не гадал, что это родилась могучая общинная оппозиция податного земства, массы народной против нового, разделенного церковного и гражданского строя жизни\" (стр. 28). \"Из Москвы, из столицы древнего московского государства, раскол быстро распространился по всем великорусским областям и стал принимать областное направление и устройство. Он стал оседать, установляться путем новой колонизации пустынных мест, лесов в новые областные скиты, общины поморские: стародубские, донские, керженские, казанские, сибирские, саратовские и другие\" (стр. 29).

Для нашей небольшой заметки будет вполне достаточным ограничиться вышеприведенными (хотя, сознаемся, очень поверхностными) данными из прошлой истории \"упорного\" великоруса, чтобы иметь понятие о том основном тоне и сущности родовых преданий великоруса-сибиряка, которые неминуемо должны были, хотя бы и в самой малой степени, проникнуть в родовые семейные предания и дьячка села Анги, то есть родного отца А. П. Щапова. Человек \"свободного земского строения\", в его идеальных мечтаниях и в его практической борьбе в защиту дорогих идеалов, конечно, едва ли мог бы выясниться юному воображению Щапова в каких-либо ярких и осязательных признаках и формах. Но задушевное дело этого человека, его задушевная мечта, его сердечная любовь и тоска о прекрасном прошлом, — все это не могло не чуяться, хотя бы и в самых спутанных семейных пересказах, дополняемых не менее спутанными пересказами людей окружающей среды, и, следовательно, не могло не заронить в детскую душу сибиряка-великоруса зерна родственной любви к самой сущности дела и жизни его прародителей.

Это почти личное родство А. П. с \"упорными\" борцами за свободное земское строение и почти родовая связь его личности со всеми перипетиями борьбы за их идеалы, все это ярко запечатлено в каждой строчке его литературных произведений, в каждом слове, произнесенном с кафедры, и в каждом шаге его личной и общественной жизни. В этой личной близости к старине заключается его литературный и профессорский успех, в нем и личное его удовлетворение; но в нем же и источник его замкнутости в более или менее тесном кругу вопросов, преимущественно русской жизни, нескладной русской действительности, которая могла его только терзать. Эта замкнутость в излюбленных интересах излюбленного прошлого, составляя существенную особенность его литературной деятельности и личной жизни, делала его как бы одиноким тогда и там, когда и где излюбленные, сердечные печали не совпадали с печалями и скорбями живой действительности. Как-то одиноко стоял он в литературе, которая, хоть без пути и дороги, однакоже \"мчалась\" по следу нарождавшихся неожиданных, беспорядочных, но всегда многосложных, явлений новой русской жизни. Одиноким казался он и в жизни: ее беспорядочная многосложность не давала ему возможности воплотить в каком-либо живом деле его \"излюбленные\", сердечные идеалы. А раз отрешаясь от них и пробуя стать в ряды деятелей беспорядочной действительности, Щапов терял все свое обаяние. В 1862 году (после его казанской истории, о которой скажем подробно) он, попав в Петербург, пробует писать в \"Искре\" юмористические очерки \"из бурсацкой жизни\" и блещет в них \"литературными прикрасами\" и всякимц \"преувеличениями\" (стр. 5 биографии Аристова), то есть такими неожиданностями, которые не имеют решительно ничего общего с настоящим \"щаповским делом\". К настоящим щаповским трудам он опять-таки возвращается в своей родной сибирской среде, но, не мирясь с современной сибирской действительностью, оживает только в работе над теми же излюбленными темами.

Но там, где его личные и вместе с тем его общественные идеалы имели случайную возможность проявиться на деле, где временное стечение благоприятных обстоятельств не отрывало его задушевных убеждений и идеальных требований от требований действительности, от \"сегодняшнего дня\", где, напротив, действительность как бы сама взывала к правоте его сердечнейших симпатии — там только Щапов мог ощущать в себе действительную полноту жизни и тогда вырастал до значения народного вождя, обаяние которого было неотразимо.

Пересмотрев биографические материалы, касающиеся профессорской жизни Щапова и собранные г. Аристовым, читатель найдет там множество таких эпизодов из жизни Щапова, где личность его является положительно обаятельной. Это случалось всякий раз, когда и предмет лекций и настроение слушателей и, главное, не столько настроение, сколько самая сущность всей духовной жизни профессора, как нельзя лучше соответствовали одно другому, а все вместе находилось в непосредственной связи с главнейшими требованиями \"современности\". Приближалось освобождение крестьян, приближалось время обновления народной жизни, и никто лучше Щапова, великоруса-сибиряка, воспитанного в родовых преданиях о \"земско-союзной жизни великорусского народа\", — никто, иной не мог бы в это многосложное время, с такою \"необычайной энергией и силой убеждения\", — осветить размеры и глубину предстоящего обществу народного дела.

11-го ноября 60 года была первая лекция Щапова в Казанском университете. Публики собралось такое множество, что \"ни одна из аудиторий не могла вместить всех слушателей, и все принуждены были перейти в актовую залу\" (стр. 56). Впечатление этой лекции было потрясающее (стр. 57), и с этого времени толпа очарованных слушателей постоянно окружала кафедру Щапова. На этой первой лекции он сделал совершенно самобытный обзор исторической русской жизни с древних времен До освобождения крестьян. Областной земско-союзный элемент был выставлен им как главнейший мотив истерического движения до времени централизации. Он ярко очертил вековую борьбу земско-союзного строя с соединительной, централизующей силой государства. Указав, в какие моменты истории и в каких формах эта борьба выразилась с особенным напряжением, он сделал обозрение этой борьбы от времени междуцарствия и постепенно проследил ее на земских соборах XVII века, в областных демократических и инородческих бунтах. Обозрев все хлопоты правительства с проявлением этой протестующей силы в течение всего XVIII и половины XIX столетия, он высказался и о тайных обществах, о конституционных проектах, а в конце концов вновь сосредоточил напряженное внимание своих слушателей на \"земско-союзном строении\", оставшемся, по его мнению, до сих пор без всякого общественного внимания, но таящего в себе задатки зиждительной, плодотворной нашей будущей цивилизации. [16]. С этого дня он стал \"царить в университете\". Когда он читал — все аудитории пустели, городская публика стремилась слушать Щапова (стр. 58). Дело было живое; все общество, от мала до велика, желало знать — как оно должно жить при новых порядках? И не могло не видеть, что Щапов делает большое патриотическое дело. Не ограничиваясь чтением лекций в университете, он посещал частные студенческие сходки, появлялся и говорил на собраниях у частных лиц и везде энергично и любовно продолжал свою проповедь о забытом обществом земско-союзном строе. Весь проникнутый любовью к своему делу и неотразимо убежденный в его общественной важности, он поражал и увлекал своих слушателей неслыханной откровенностью, искренностью, смелостию; говорил открыто о лицах и событиях, что сам знал…[17]

Путь, по которому повело Щапова его задушевное сердечное дело, далеко не был усеян только розами. Отвечая с кафедры на жгучие вопросы жизни, — он нажил себе врагов в ученом сословии, требовавшем от кафедры только науки. Но, уступая этим требованиям специалистов и принимаясь трактовать о каких-нибудь вопросах чистой науки, он вновь возбуждал негодование, на этот раз уже среди своих поклонников, которые жаждали живого знания жизни. Пытаясь удовлетворить и тех и других и раздваиваясь в своем чувстве и деле, — он иногда ощущал невыносимый душевный гнет, \"томительную тяжесть на сердце\" (63). Недовольство его осложнялось еще и собственным сознанием того, что знания его недостаточны, что он еще \"не доучился\" до прочного положения профессора. Односторонность собственного образования (63) крайне мучила его. Все это повергало его иногда в совершенное отчаяние, омрачало душу и побуждало прибегать \"для облегчения\" к общерусскому \"средству\". Потребность увеличить свои знания, наконец, привела его к мысли ехать в Петербург для занятий в архивах и в библиотеках, о чем 12 апреля 61 года он и подал факультету прошение.

Но жизнь опять схватила его за сердце, за самое больное, самое жизненное место его души. Дело только что освобожденного народа шло не вполне тем путем, какой мечтался Щапову как \"излюбленный\". Крестьяне охотно верили толкователям, которые обещали им много льгот, в ущерб льготам помещиков (стр. 65). Ожидание \"полной воли\" сменилось недоверием к манифесту, где говорилось о срочном обязательном выкупе крестьян от помещиков. Явилось подозрение, что настоящая \"золотая грамота\" спрятана… (65). По поводу этих слухов возникли сильные недоразумения и волнения в Пензенской, Симбирской, Саратовской и других губерниях. Но самый выдающийся бунт разгорелся в селе Бездне Спасского уезда Казан губ.

\"Там, — говорит г. Аристов, — раскольничий начетчик Антон Петров, благодаря недоразумениям между помещиками и крестьянами, стал во главе движения недовольных и еще более подзадоривал их к упрямству и неповиновению. \"Земля божья, — твердил он, — а человека бог поставил над белы руку своею: владать землей, водой, зверями лесными и рыбами морскими. Нельзя земли отнять от народа, нельзя отнять и души\". Для усмирения собрались войска. Антон Петров вышел к народу с иконой на груди, стал на возвышение, убеждал не сдаваться, а стоять за правду, как один человек. На это зрелище стекалось множество крестьян из соседних деревень. Несмотря на \"увещания\", \"убеждения\", толпа упорно стояла на своем. Приглашение разойтись и выдать Антона Петрова не было удовлетворено крестьянами. Сделан был залп из ружей, и сразу пало несколько убитых и раненых. Толпы народа в ужасе бежали в разные стороны, второпях бросились через речку, где многие и потонули, потому что весенний лед был хрупкий\".

Когда эта печальная весть была получена в Казани. Горькое и тяжелое впечатление охватило все общество. \"Щапов впал в страшное волнение и плакал навзрыд о невинно убитых крестьянах, называя их страдальцами и мучениками\". Виновниками прискорбного дела считали лиц, которые не умели даже говорить с народом, на умели убедить простодушных, непонимающих людей. Под горячим впечатлением решено было отслужить торжественную панихиду по убитым в с. Бездне, и Щапоз вызвался приготовить и сказать надгробную речь. Панихида отслужена была в вербное воскресенье, после вечерни, 16 апреля (а 17 в с. Бездне расстреляли А. Петрова). Народу собралось множество. \"Богослужение совершалось соборне, двумя священниками и иеромонахом в сослужении дьякона и иеродиакона. На кратких ектениях священнослужители поминали \"рабов божиих, во смятении убиенных\". \"Вечную память\" пропела вся толпа молельщиков, находившихся в церкви. Щапоз, взойдя на амвон, взволнованным голосом произнес одушевленную речь, в которой коснулся бездненской истории… Эта речь произвела на слушателей сильное впечатление и потом в рукописи ходила по рукам\" (стр. 66).

Профессорская деятельность Щапова должна была прекратиться, а литературные работы, быть может, и выигравшие против прежних трудов Щапова в литературном отношении, с этого времени и до конца его жизни, кажется, не были достаточными для того, чтобы Щапов чувствовал себя довольным, счастливым и спокойным. Он был живой человек, слово и мысль которого были пламенны и животворны лишь тогда, когда и в деле жизни могли быть осуществимы в какой бы то ни было степени, а главное-неразрывны с нею, но дальнейшая жизнь А. П. не баловала его в этом отношении.

На этом мы и кончим нашу, сознаемся, весьма поверхностную характеристику духовной жизни и литературно-общественной деятельности Щапова.

Особенности родовых сибирских преданий, сохранившихся в живой действительности, до такой степени жизненно воепитали и укрепили в нем веру в правоту старинного земского союзного строя, что он не мог не стремиться проявлять своих симпатий к нему не только в слове и печати, а прямо в деле живой действительности.

Но \"дела\" для Щапова не было и не могло еще быть. Не было еще ни земства, ни обновленного суда, ни городского самоуправления; не было ничего такого, что впоследствии, постепенно, было вызвано таким большим, по старинному образцу сделанным, делом, как освобождение крестьян.

Европейская Россия кое-как дожила до некоторых попыток изменения в земском строении. Доживет до них и Россия Азиатская, и великорус-сибиряк вновь когда-нибудь встретится с учреждениями, напоминающими те, во имя сохранения которых \"упорствовали\" его предки…

Необходимо свято хранить эти родовые предания колонизаторов Сибири, чтобы дело бумажное могло преобразиться в дело живое, а забывчивым потомкам коренных сибиряков литературные произведения А. П. Щапова и его жизнь как нельзя лучше могут напомнить сущность этих преданий и докажут им, что предания эти не заглохли в великорусском народе и по сей день.

Томск, 20 июля.

ГОРЬКИЙ УПРЕК

(Письмо Карла Маркса,

\"Юридический вестник\", 1888 г., № 9)

Письмо это, найденное в бумагах К. Маркса после его смерти, заслуживает самого глубокого внимания всякого русского человека, которого крепко и искренно заботят судьбы русского народа. Несколькими строками, написанными так, как написана каждая строка в его \"Капитале\", то есть с безукоризненной точностию и беспристрастием, — К. Маркс осветил весь ход нашей экономической жизни, начиная с 1861 года. Без малейшего колебания в понимании подлинной сущности фактов нашей действительности, без малейшего снисхождения к нашим экономическим бессмыслицам, — он посылает нам из-за могилы грозный и горький упрек в том великом грехе, который русское общество совершает против самого же себя.

Этот горький и грозный упрек необходимо слышать великому русскому человеку, чтобы, так сказать, \"опомниться\", \"очувствоваться\" в понимании своих личных и общественных обязанностей. Строгий, беспристрастный взгляд такого человека, как К. Маркс, на \"нас, русских\", на наш русский народ, на его экономические особенности и на его поистине священные обязанности к самому себе, — такой взгляд не может не заслуживать самого глубочайшего внимания, потому что он не затуманен никакими \"временными веяниями\", никакими не подлежащими определению (а иногда даже и пониманию) случайностями русской жизни, которые играют в условиях нашей жизни несомненно значительную роль и не дают возможности, даже и в литературе, судить о ней с полным беспристрастием. \"Кому из российских обывателей не известно, — писал я недавно в одной газете, касаясь вопросов, подходящих к настоящей заметке, [18] — что иногда статистические \"данные\" о благосостоянии или неблагосостоянии того или другого угла могут изменяться до неузнаваемости единственно только от \"карахтера\" г исправника? У одного исправника \"карахтер\" жестокий, горячий, — да и жена у него франтоватая, любящая иметь в обществе \"значение\", — и вот он, чтобы получить повышение или денежную награду к празднику, начинает \"выбивать\" подати безо всякого милосердия и в такое время, когда все хозяйственные продукты не имеют настоящей цены, когда продавать их значит прямо разориться на весь будущий год; он, конечно, взыщет, представит раньше прочих, отличится и награду получит, — но народ отощает, изболеет, измается, и, таким образом, статистические таблицы обогатятся цифрами смертности и болезненности. Другой же исправник, добрый, мягкий и холостой, повременит, даст мужикам время продать продукт подороже, — и не только не разорит, а, напротив, улучшит положение крестьян, расстроенных \"энергическим\" предшественником, и обогатит цифрами столбцы не смертности и болезненности, а столбцы прибыли и прироста. Но ведь среди цифр нельзя упомянуть, что в разорении крестьян д. Палкиной виноват \"карахтер\" исправника Ароматова? И нельзя также сказать, что прирост населения произошел потому, что новый исправник человек добрый, что он даже музыкант, попискивает на флейте, да и под фисгармонию подпевает? Без этого же объяснения разноречивые цифры из одной и той же местности на пространстве времени двух-трех лет — не могут дать точных указаний ни о процветании, ни об упадке и невольно ставят исследователя в недоумение\".

Да простит мне читатель эту не совсем подходящую к делу шутку: я просто желал обратить его внимание на огромное значение в условиях нашей жизни такого рода \"данных\", которые никоим образом не могут быть объясняемы при посредстве строго научных приемов. Подлежат ли каким-либо достоверным научным выводам, положим, статистические данные о преступности по тем деревням Горбачевского уезда Нижегородской губ., крестьяне которых (бывшие шереметьевские) до сих пор с 61 года, кажется, не имеют даже утвержденных уставных грамот и владенных записей? Дела \"о сопротивлении властям\" идут в этих шереметьевских деревнях постоянно. Из одной этой местности несколько лет подряд препровождалось под суд и в тюрьмы немалое количество народа. Можно ли взять цифру \"горбатовской преступности\" в общую сумму преступности в России и делать на этом оснований какие-нибудь общие выводы о падении народной нравственности? Кто, наконец, не слыхал этой характернейшей фразы: \"Нет! При Михаиле Петровиче порядки были не те! Куда!.. А как этот, нонешний чорт, приехал, — все пошло шиворот-навыворот!\" Всякий слыхал эти слова, и всякий должен знать, что именно за \"данными\", которыми наполняют статистику \"карахтеры\" большого и малого размера, трудно видеть подлинное положение дела, трудно выводить заключения, не подлежащие сомнению. Ввиду такой посторонней примеси к подлинным данным — огромный статистический материал, накопившийся в настоящее время, при разработке его большею частию невольно заставляет исследователя оставлять без объяснения цифры, не поддающиеся ясному определению, устранять их и придавать своему исследованию несколько односторонний оттенок. Среди зловещих цифр, рисующих известное явление народной жизни в самом безнадежном виде, нежданно-негаданно (добрый исправник) и тут же рядом стоят такие цветы лазоревые, такие идут от этих цветов благоухания, — что, оглядывая то и другое, остается только руками развести. Мы до настоящего времени не имеем ясного представления хоть бы о том, что творится с нашей крестьянской общиной: то она распалась, вконец развратилась и разложилась, изворовалась, разбрелась и исчахла, — то, напротив, оказывается, что она процветает, плодится, множится, крепнет, умнеет, добреет и полнеет. Все это сказано на основании точных, не подлежащих сомнению \"данных\", — и все-таки, несмотря на обилие такого рода исследований, мы решительно не можем иметь определенного понятия, о том, что именно творится в нашем народе.

Ввиду такой неясности в понимании действительного положения страны нам не может не быть дорого беспристрастное слово такого человека, как Маркс, не разделяющего явлений нашей жизни на отрадные и безотрадные, но берущего их в полном объеме и извлекающего из них ничем не прикрытую, подлинную сущность. Письмо Карла Маркса прежде всего поражает читателя именно желанием его показать своим почитателям и противникам, что он вовсе, так сказать… не марксист… как об нем полагают те и другие, и что его \"теория\" будто бы \"фатальна для всех народов\". Нападая на Н. К. Михайловского, которому и предназначалось это загробное письмо, [19] он, за один только легкий намек нашего писателя на то, что теория Маркса может подлежать сомнению, — обрушивается на него с таким жестким упреком: \" — Ему (Н. К. М.) надо преобразить мой очерк (\"Капитал\") происхождения капитализма в Западной Европе в историко-философскую теорию общего хода развития, в теорию, которой фатально должны подчиниться все народы, каковы бы ни были исторические условия, в которых они находятся, чтоб в конце концов придти к такому экономическому строю, который обеспечивает наибольшую свободу проявления производительных способностей общественного труда и всестороннего, развития человека\". Определив этими словами собственную свою теорию так, как ее понимают его противники и почитатели, — он тут же заявляет, и даже довольно грубо, что такое понимание его деятельности он считает бесчестием для него (honte) (стр. 273).

Я обращаю особенное внимание читателя именно на этот порыв гнева против возможности только подозревать его, К. Маркса, в создании такой теории, потому что Н. К. Михайловский в самой статье своей цитирует того же самого Маркса именно для доказательства той самой мысли, которую выражает в своем гневе и сам Маркс: то есть, что \"история происхождения капитализма в Западной Европе\" не дает основания для \"теории, которой Фатально должны подчиняться все народы\". Именно это и говорится в статье Н. К. Михайловского, и в доказательство этого Н. К. берет материалы из той же книги \"Капитал\", о которой идет речь.

\"Поправки к теории Маркса можно заимствовать у самого Маркса, — говорит Н. К. Михайловский в той же статье. — В предисловии к \"Капиталу\" читаем: \"В Англии процесс преебразования очевиден до осязательности. Дойдя до известной высоты развития, он должен отразиться на континенте. В каких формах проявится он там, в грубых или гуманных, это совершенно зависит от степени развития самих работников. Следовательно, независимо от высших мотивов, собственный интерес самих господствующих классов требует устранения путем закона всех препятствий, мешающих развитию рабочих классов\". \"Одна нация может и должна учиться у другой\". Спросим, какого же рода урок можем получить мы (Маркс говорит о Германии); из истории экономических отношений в Англии? И с особенным вниманием относится к английскому фабричному законодательству, то есть к тому, насколько в Англии подвинулся вопрос о правительственном вмешательстве в регулирование рабочего дня, женского и детского труда. Здесь, — говорит Н. К. Михайловский, — именно лежат те поправки к фатальной неприкосновенности исторического процесса, которые могут быть заимствованы у самого Маркса\".[20] И далее: \"С этими поправками, заимствованными у того же Маркса, его теория, как видим, оказывается уже не такою, чтобы опускать руки и приветствовать ниспровержение зачатков собственного идеала\" (в той же статье Н. К. Михайловского}.

Из всего этого читатель видит, чем именно задела \"за живое\" К. Маркса статья Н. К. Михайловского: несколько раз в ней употреблено слово \"теория\", тогда как сам Маркс считает свой труд только \"очерком происхождения капитализма в Западной Европе\" и вовсе не возводит в теорию, да еще фатальную, всех язв капиталистического строя жизни. На глазах всего света, в недавние от нас времена весь Париж был сожжен коммунарами, и прекращение этого \"фазиса\" капиталистического строя жизни потребовало истребления 23 тысяч воспитанных этим же строем его врагов. Я сам видел живые следы этого \"фазиса\", приехав в Париж в скором времени после подавления восстания, когда военные версальские суды беспрерывно, в десятках отдельных судебных камер, приговаривали виноватых [21] по два, по три человека на каждую камеру в течение одного часа. Можно ли предположить, даже принимая произведение Маркса за теорию, фатальную для всех народов, чтобы такие ужасы могли быть признаваемы им за обязательные даже для тех народов, которые не имеют \"никаких оснований ниспровергать зачатки своего собственного идеала\". В брошюре, написанной вместе с Энгельсом специально для выяснения этой кровавой парижской бойни, вполне выяснено шушуканье Франции с Германией относительно взаимного участия в подавлении этого восстания, так как это продукт общеевропейского капиталистического строя, одинаково тревожащего обе эти страны. В то же время как \"нации\" они были врагами и поколачивали друг у друга солдат под стенами Парижа, главным образом \"для газет\" и для соблюдения дипломатических формальностей. Признавая труд Маркса за теорию, надобно признать и неизбежность всех этих ужасов, но Маркс и писал свою брошюру в поучение нациям, еще не дожившим до этих ужасов, веруя, что одна нация \"должна учиться у другой\". Все это вполне совпадает с тем, что написано в статье Н. К. Михайловского, а Маркс все-таки \"осерчал\" на него, и единственно за то, что он мог говорить ему о том самом, что он и сам исповедует.

Но не довольствуясь доказательствами того, что он вовсе не проповедник \"фатальной теории\", ссылками, заимствованными из его же книги \"Капитал\" и из дополнений и примечаний к последующим новым изданиям этой книги, — он, наконец, прямо, просто, с полным беспристрастием высказывает свое мнение и об экономическом положении России, страны, которая вовсе не входила до сих пор в его \"очерк происхождения капитализма\", — и вот тут-то мы слышим глубоко поучительные и в то же время неоспоримо укоризненные для всех нас слова:

\"Так как я не люблю оставлять \"quelque chose a deviner\", [22] то выскажусь без обиняков: чтобы иметь возможность судить с знанием бела об экономическом развитии современной России, я выучился по-русски и затем в течение долгих лет изучал официальные и другие издания, имеющие отношение к этому предмету. Я пришел к такому выводу: если Россия будет продолжать идти по тому же пути, по которому она шла с 1861 года, то она лишится самого прекрасного случая, который когда-либо предоставляла народу история, чтобы избежать всех перипетий капиталистического строя\" (\"Юридический вестник\", № 9, стр. 271).

Нет! Это не московский \"патриот своего отечества\", вопиющий о поощрении \"прызводства\" средствами казначейства; это не \"народник\" с искреннею любовью к прекрасному, тщательно собирающий цветочки радующих душу [23] действительно благообразнейших явлений нашей народной жизни; это и не \"марксист\", полагающий, что цветочки, собираемые народниками, должны все-таки погибнуть ввиду фатальности теории капитализма. Это именно самая подлинная, самая светлая и самая горькая правда обо всем нестроении всей нашей жизни во всех отношениях. Несомненно, в наших руках есть немало и очень немало оправдательных документов, о которых даже и Карл Маркс не мог бы иметь понятия. Но, имея их в руках, мы все-таки не можем не видеть \"сущей правды\" нашей жизни именно в этом горьком упреке К. Маркса: мы лишаемся самого прекрасного случая, который когда-либо предоставляла народу история, чтобы не переживать всех перипетий европейского зла.

О чем же он жалеет и скорбит, говоря такие слова, касающиеся только ошибок в экономическом развитии? Я думаю, что он скорбит о личности человеческой, которая непременно должна быть жертвой этих ошибок. Для обороны этой личности в Европе он особенно тщательно изучил и развитие капитализма в Англии. Интересуясь участью нравственного развития русского человека и общества, — он изучил и экономическое положение России. И если мы примем его характеристику нашего положения без разделения явлений нашей жизни на отрадные и безотрадные, а только в том виде, как его понимает К. Маркс, то есть в виде соединения в каждой отдельной личности здоровья и гнили, отрадного и безотрадного, — то мы можем с достаточной ясностью объяснить себе, почему вся наша жизнь во всех своих проявлениях представляется нам самим то как бы одним сплошным упадком во всех отношениях, то, напротив, едва приметным, но могучим развитием самобытных форм жизни.

На самом же деле любовь к Купону и желание, чтобы эта любовь не имела неразрывно связанных с Купоном последствий, предлагаются нашему обществу как идеал, которому оно должно бы следовать. Одновременное дружелюбное сожительство в наших сердцах Христа и антихриста, как кажется, и есть та наша система личной и общественной морали, которою наше общество должно руководствоваться в своих взаимных отношениях. Если \"по-европейски\" такое, положим, купонное дело, как ситцевая фабрика, проявляет себя не только \"прызводством\" ситца, а еще и так называемым \"рабочим вопросом\", \"стачками\", сопровождающимися столкновениями с войсками! и т. д. и т. д., то то же дело \"по-нашему\" должно быть поставлено совершенно иначе: фабрика будет, ситец будет, этому никто не будет препятствовать, а всего прочего не должно быть ни в каком случае. Почему? Да просто потому… \"чтоб не было!..\" И так во всем: всякое европейское зло приемлем, но европейский против этого зла крик — не приемлем и стараемся утвердить такое положение дел, чтобы каждый делал только свое дело [24] и в чужое не мешался, не осложнял бы его неподходящими к делу соображениями. Все это, как видим, и отражается на неподвижности нашей жизни, на тягостной суете сует выполнения необобщенных и неосмысленных обязанностей, не подвигающих вперед ни личного, ни общественного благосостояния.

И хотя, повидимому, влачение жизни во имя таких идеалов и может быть иной раз принимаемо за тихое и благообразное житие, но иногда не мешает и \"очувствоваться\", освежить в себе представление о человеческом достоинстве, и вот почему загробное слово Маркса, прямо указывающее на ненормальное состояние нашей мысли и совести, освежая и оздоровляя то и другое, заслуживает нашей глубокой благодарности.



Единственно лишь там, где есть великие надежды и великие идеи, великие мысли о будущем, — там только и есть в умах тот принцип литературной жизни, который помешает им окаменеть и не допустит дойти литературу до истощения,

В наше время в моде удалять радость из всякого рассказа. Наше время печально, а писатели выражают чувства избранных. Но это недолго продлится: во всяком случае это не последнее слово человечества в деле поэзии и искусства, потому что это противоречит психологическому закону, по которому память уклоняется от печальных воспоминаний и так часто, как только можно, возвращается к счастливым моментам. Придет время, когда в поэзию снова станут заносить неоцененные моменты радости, часы счастия. Когда пройдет теперешняя мода, родится искусство, которое будет служить оправой для этих моментов, как бы бриллиантов, и тогда они будут издали ярко сверкать как в книгах, так и в жизни.

Я нисколько не осуждаю того, что поэзия перестала изображать идеальные фигуры. Но последствием этого стало то, что человеческий уровень принизился в современных романах. Слишком часто характеры так незначительны, что наилучшее описание не может сделать их интересными.

В настоящее время все соглашаются, что в художественном отношении умственное значение изображаемых лиц совершенно безразлично. Это верно лишь до известной степени, потому что высшие умы всегда будут привлечены более возвышенными и более трудными задачами.

Великий поэт не откажется всходить на какую угодно высоту, до которой поднимались его современники. Он захватит в свою сеть все сокровища ума и души. В настоящее время, можно сказать, вечно женственный переходит в стоны и плач по человеку, а мужественный представляет или то, что грубо, или то, что жалко.

ОТ АВТОРА

Предисловие к первому изданию сочинений

В настоящем издании очерки мои печатаются, по возможности, в том виде, а главное, в том порядке, в каком следовало бы их печатать и ранее. К сожалению, при появлении их как в журналах, так и в отдельных изданиях, не всегда можно было соблюдать последовательность, а иногда приходилось печатать их вовсе не в том виде, какой они имели в рукописи.

Времена, пережитые русскою журналистикою за последние 20 лет, были преисполнены всевозможных случайностей, беспрестанно расстраивавших правильное ее течение и развитие. Мои очерки много пострадали от этих невзгод журнального дела чисто во внешнем отношении. Правда, аргусам нечего было в них искоренять: цензурные беды обрушивались не на такого рода литературные явления. Но в общем водовороте ничто не может оставаться нетронутым. Нет никакого сомнения, что эти очерки вышли бы рельефнее, полнее и осмысленнее, если бы журнальная жизнь была устойчивее и представители печати могли чувствовать себя поспокойнее.

Укажу на один пример. \"Нравы Растеряевой улицы\", задуманные мною в 1866 году, только что начали печататься в \"Современнике\" (No№ 2 и 3, 1866 г.), как журнал этот был закрыт. Продолжение этих очерков, приготовленное для \"Современника\", должно было явиться в сборнике \"Луч\", изданном редакцией \"Русского слова\", которое также было прекращено, причем все, что имело \"связь\" с очерками, напечатанными в \"Современнике\", надо было уничтожить, обрезать, выкинуть, для того, чтобы \"продолжение\" имело вид работы отдельной и самостоятельной; вот почему действующие лица были переименованы в других, им \"сделана\" иная обстановка, и самое название изменено. Затем дальнейшее продолжение той же серии рассказов печаталось в журнале \"Женский вестник\", так как тогда (1866 г.) почти совершенно не было других литературных журналов. Судите поэтому, что должна была претерпеть \"Растеряева улица\" с своими пьяницами, \"сапожниками и мастеровщиной\", появляясь в журнале, посвященном женскому развитию, женскому вопросу! При всем моем глубоком желании, чтобы пьяницы мои вели себя в дамском обществе поприличт ней, все они до невозможности пахли водкой и сокрушали меня. Но что ж было делать? Я их умыл и приодел, и они стали только хуже, а правды в них меньше. Наконец, очень много материала, приготовленного для \"Растеряевой улицы\", было разбросано в виде очерков и сценок по всевозможным газетам и листкам. Я их не собирал и не собираю в настоящем издании: все это было продуктом тогдашней литературной \"бесприютности\". Сплоченных литературных кружков, к которым могли бы пристать начинающие писатели, — ничего тогда налицо не было. Все удручало вас и делало одиноким. А между тем общество, вступившее в совершенно \"новый период жизни, требовало от литературы, — и имело на это право, — многосложной и внимательной работы…\"

Таким образом, как отсутствие \"школы\", так и глубокое внутреннее сознание, что \"теперь\" обновлявшаяся жизнь требует больших дарований и задает им огромные задачи, — делали то, что незначительная способность написать \"рассказец\" или \"очерк\" ослаблялась внутренним сознанием ненужности этого дела. \"Все это не то!\" — думалось тогда, и вследствие этого материал обрабатывался плохо, \"кой-как\", появляясь в виде \"отрывков\" без начала и конца.

В настоящем, издании этот материал первых лет моего литературного труда приведен, повторяю, в возможный порядок. Все, что совершенно плохо и вполне незначительно, — выпущено. Все, что было разрознено, но имеет некоторую связь, — восстановлено. Что касается собственно настоящего 1-го тома, к которому главным образом относятся все вышеизложенные замечания, то \"Нравы Растеряевой улицы\", составляющие этот том и печатавшиеся в прежних изданиях под тремя различными названиями, теперь приведены в тот порядок, в котором им следовало бы быть. Но все-таки они местами оборваны: \"Растеряева улица\" еще долго \"дописывалась\" во многих отрывках и очерках последующих лет; много \"растеряевского\" перешло и в \"Разорение\", которое есть в сущности та же \"Растеряева улица\", только в новых условиях жизни.

Вот таким-то образом писались и издавались почти все эти очерки. Приведенные в порядок, то есть написанные по хорошо разработанной программе, — они бы могли дать более или менее полную картину нравов русской провинциальной разночинной толпы за последние годы; но я знаю, что и теперь, когда я привел их в желательный порядок, они не дают этой полноты и, к сожалению, не могут уже быть ни лучшими, чем были, ни более наглядными.



Глеб Успенский.

С.-Петербург. 1 октября 1883 г.

ОТ АВТОРА

(Заметка о втором издании)

В состав настоящего двухтомного издания, кроме восьми томов, изданных в промежуток времени с 1883 по 1886 год, вошло почти все, что было написано мною до самого последнего времени. К прежде изданным восьми томам прибавлено теперь такое количество нового материала, которое, по счету печатных листов первого издания, могло бы составить еще два новых тома — девятый и десятый. То, что в отдельном издании могло бы составить том девятый, помещено в конце первого тома настоящего издания, а материалы тома десятого — в конце второго. Такое разделение сделано частью для более равномерного объема обоих томов, а частью и по следующему соображению: собственно беллетристических произведений во всем написанном мною мало, а, напротив, очень много такого рода наблюдений, которые передаются мною в форме небеллетристической. Все, что касается крестьянства, изложено именно в виде заметок, дневников и вообще без притязания на какую-нибудь внешнюю литературную отделку. Вот почему все, написанное исключительно в этом роде и касающееся почти только народной жизни, помещено во втором томе; к первому же прибавлено из написанного мною после 1886 года все, что, во-первых, носит на себе отпечаток хотя какой-нибудь более или менее определенной литературной внешности — очерка, рассказа, — и, во-вторых, касается не исключительно только вопросов крестьянской жизни.

Некоторые из моих читателей неоднократно выражали желание, чтобы все написанное мною было издано в хронологическом порядке. К сожалению, ни в первом, ни в настоящем издании это справедливое желание не могло быть исполнено по причинам, о которых я уже подробно сказал в предисловии к изданию 1883 года.

\"Времена, — писал я тогда, — пережитые русскою журналистикою в шестидесятых годах, были преисполнены всевозможных случайностей, беспрестанно расстраивавших ее правильное течение… Я говорю здесь о тех чисто внешних затруднениях, благодаря которым нельзя было благополучно начать и кончить задуманную работу. Приведу один пример: \"Нравы Растеряевой улицы\", начатые в 1886 году, прекратились на четвертой главе, потому что \"Современник\" был закрыт. Продолжение этих очерков, приготовленное для \"Современника\", должно было явиться в сборнике \"Луч\", изданном редакцией \"Русского слова\", которое также было прекращено, причем все, что имело \"связь\" с очерками, напечатанными в \"Современнике\", надо было уничтожить, обрезать, выкинуть — для того, чтобы \"продолжение\" имело вид работы отдельной и самостоятельной; вот почему действующие лица были переименованы в других, им \"сделана\" иная обстановка и самое название изменено. Затем дальнейшее продолжение той же серии рассказов печаталось в журнале \"Женский вестник\", так как тогда (1866 г.) почти совершенно не было других литературных журналов. Можно поэтому судить, что должна была претерпеть \"Растеряева улица\" с своими пьяницами, \"сапожниками и мастеровщиной\", появляясь в журнале, посвященном женскому развитию, женскому вопросу! При всем моем глубоком желании, чтобы пьяницы мои вели себя в дамском обществе поприличней, все они до невозможности пахли водкой и сокрушали меня. Но что же было делать? Я их умыл и приодел, и они стали только хуже, а правды в них меньше\".

Вот основания того, почему я нашел более удобным для читателя в каждом томе первого издания собирать воедино все, что на известную тему было написано хотя бы в течение нескольких лет, не раздробляя однородной работы вставкою посторонних, но одновременно писавшихся статей, чего требует хронологический порядок. Очерки же и рассказы, которые писались в промежутках работ на какую-нибудь одну, более или менее определенную тему, — такие очерки прилагались к каждому тому как дополнения, но по возможности также более или менее однородного содержания.

Переиначивать этого порядка не оказалось возможным и в настоящем издании. Ввиду того же желания — дать каждому тому более или менее определенное содержание — я и в настоящем издании, вместо буквальной перепечатки \"Писем с дороги\", которые писались мною в течение трех лет и составили бы не менее двух томов объема первого издания, — исключив из них частые повторения об одном и том же вопросе, неизбежные при повторении этих явлений в дорожных встречах разных лет и разных мест, — выбрал из этих писем только то, что казалось мне наиболее заслуживающим внимания, а то, что в письмах этих не могло быть проверено личным наблюдением, дополнил на основании материалов, которые могла дать местная провинциальная пресса. В этих именно видах я и ввел под общую рубрику \"Писем с дороги\" три компилятивные дополнения (главы VI, VII и X); более подробно уясняющие такие явления жизни, которые пишущему \"с дороги\" нет возможности пополнить личным наблюдением.

Таким образом, все, что не вошло в это издание, — не вошло потому, что было бы повторением сказанного ранее в той или другой из помещенных уже в этих томах статей.

8 ноября 1888 г. СПб.

ПРИМЕЧАНИЯ

Первый раздел настоящего тома составляют статьи Г. И. Успенского на литературные и общественные темы; вместе с \"Письмом в Общество любителей российской словесности\", авторскими предисловиями к собраниям сочинений и \"Автобиографией\", также помещенными в данном разделе, эти статьи существенно дополняют те суждения по вопросам искусства и литературы, которые имеются в других произведениях Успенского (таковы, например, высказывания о народнической литературе в очерках \"Из деревенского дневника\", глаза \"Поэзия земледельческого труда\" в очерках \"Крестьянин и крестьянский труд\", очерк \"Выпрямила\" в цикле \"Кой про что\" и др.); вместе с тем эти статьи, разумеется, имеют и вполне самостоятельное значение.

Во втором разделе печатаются избранные письма Успенского. В данном собрании писем редакция стремилась отобрать все наиболее ценное из переписки писателя, что характеризует его литературно-общественные связи, что важно для понимания его взглядов, его отдельных произведений, что существенно для характеристики личности писателя, для ознакомления с важнейшими фактами его биографии. Из писем, характеризующих отношения Успенского к виднейшим представителям литературы его времени, целиком представлены письма к Некрасову, Салтыкову-Щедрину, Короленко.

Публикация эпистолярного наследия Г. И. Успенского началась сразу же после кончины писателя и продолжается вплоть до наших дней. Однако многие из писем Успенского остаются или еще не выявленными, или же их следует считать навсегда утраченными. Так, например, не обнаружено ни одного письма Успенского к И. С. Тургеневу, хотя о их переписке имеется ряд свидетельств. Наиболее полный свод писем Успенского ныне дан в Полном собрании сочинений писателя (тт. XIII и XIV, изд. Академии наук СССР, 1951 и 1954), сюда не включены лишь письма периода его болезни.

Тексты писем печатаются по первоисточникам (автографам или — в случае утраты подлинников — первичным публикациям). Даты писем и места их написания помещены справа перед началом текста; даты, не проставленные писателем, приводятся в угловых скобках; в таких же скобках раскрываются в тексте незаконченные слова, отдельные инициалы, названия и т. п. В примечаниях сообщаются данные о первой публикации письма и месте хранения автографа. Даты писем, не проставленные Успенским, устанавливаются на основании биографии писателя, его переписки, сведений о публикации упоминаемых произведений, архивных и иных историко-литературных данных.

Краткие справки об адресатах и упоминаемых лицах даны в указателе имен.



Список сокращений, принятых в примечаниях:

ЛБ — Государственная библиотека СССР имени В. И. Ленина (в Москве).

ГПБ — Государственная Публичная библиотека имени М. Е. Салтыкова-Щедрина (в Ленинграде).

ПД — Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский дом) Академии наук СССР (в Ленинграде).

ЦГЛА — Центральный Государственный литературный архив СССР (в Москве).

ЦГИАЛ — Центральный Государственный исторический архив (в Ленинграде).

Сб. АН — \"Глеб Успенский. Материалы и исследования\", 1, изд. АН СССР, М.-Л., 1938.

Сб. ЛЛМ — \"Летописи Государственного литературного музея\", т. 4, М., 1939.

Сб. \"Архив Гольцева\" — \"Архив В. А. Гольцева\", М., 1914.

Ст. Н. К. Михайловского — статья \"Материалы для биографии Г. И. Успенского\". — \"Русское слово\", 1902, № 3.

Полн. собр. соч. — Полное собрание сочинений Г. И. Успенского, тт. I–XIV, изд. Академии наук СССР, 1940–1954.

Тексты статей \"Федор Михайлович Решетников\", \"Николай Александрович Демерт\", \"Праздник Пушкина\", \"Секрет\", \"Подозрительный бельэтаж\", \"Смерть В. М. Гаршина\", \"А. П. Щапов\" и \"Автобиография\", а также примечания к ним подготовлены А. В. Западовым. Остальные статьи и раздел писем (тексты и примечания) подготовил Н. И. Соколов; ему же принадлежат составление \"Хронологической канвы жизни и деятельности Г. И. Успенского\" и \"Указателя имен и названий\".

СТАТЬИ

НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ ДЕМЕРТ

Смерть Н. А. Демерта 20 марта 1876 года вызвала в печати несколько некрологов, посвященных ему. Успенский, лично близко знавший Демерта, находился в это время за границей. Он возвратился в Россию в начале 1877 года и в марте, к первой годовщине смерти Демерта, написал о нем статью для журнала \"Пчела\". Цензура нашла статью \"тенденциозной\", выставляющей \"в безотрадном виде наш общественный строй\", и запретила ее к печати. Успенский написал другую статью, с учетом цензурных требований, которая была помещена в \"Пчеле\", 1877, № 15 (см. текст ее в Полн. собр. соч., т. VI, 1953, стр. 505–508).

Первоначальный текст статьи, публикуемый в настоящем томе был обнаружен советским исследователем А. А. Шиловым в архиве Петербургского цензурного комитета в виде корректурных гранок с пометками цензора, опубликован впервые в сборнике \"Глеб Успенский. Материалы и исследования\", I, Л., 1938. В настоящем издании статья печатается по корректурным гранкам (ЦГИАЛ, ф. 777, оп. 2, № 78) с восстановлением зачеркнутых цензурой мест и исправлением допущенных опечаток и неточностей.

Статья Успенского полна глубокого социального смысла и освещает невыносимо тяжелые условия литературного труда публициста-общественника 70-х годов, каким был Демерт, видный сотрудник демократических изданий. Именно потому она и не могла быть пропущена цензурой.

Стр. 60. …\"до смерти работает…\" — цитата из поэмы \"Кому на Руси жить хорошо?\".

— …г-ном К- — Имеется в виду некролог, написанный Н. С. Курочкиным.

Стр. 61. И сердцем и (даже!) мечом — неточная цитата из песни Н. В. Кукольника в его романе \"Эвелина де Вальероль\".

Стр. 62. …у помещика Д. — Возможно, имеется в виду помещик Дашков (Самарской губ.), в имении которого в 1860 году имело место крестьянское возмущение.

Стр. 65. Пишет и роман и комедию… — Имеются в виду комедия \"Гувернантка третьего сорта\" (\"Современник\", 1861, № 7) и начало романа \"Черноземные силы\" (\"Невский сборник\", 1867).

КОМУ ЖИТЬ НА ГУСИ ХОРОШО


Впервые опубликовано в \"Пчеле\", 1878, № 2, 8 января; в том же году без изменений перепечатано в сборнике \"На память о Николае Алексеевиче Некрасове\", СПБ., 1878, стр. 56–58. Печатается по тексту \"Пчелы\".


Данная заметка и последующая статья (\"Опять о Некрасове!\") — одно из ярких свидетельств глубокой идейной и творческой близости Успенского к поэту революционной демократии. В воспоминаниях об Успенском (Н. К. Михайловского, В. Г. Короленко, В. В. Тимофеевой-Починковской и др.) рассказывается 0 подлинном преклонении Успенского перед поэзией Некрасова, перед его личностью, как поэта и как организатора передовой журналистики.

Заметка написана в связи с появлением в газете \"Новое время\" статьи А. С. Суворина (писавшего под псевдонимом \"Незнакомец\") \"Недельные очерки и картинки\", о которой и упоминает Успенский в начале своей заметки.

ОПЯТЬ О НЕКРАСОВЕ!


Статья впервые опубликована в серии \"Литературные и журнальные заметки\" тифлисской газетой \"Обзор\", 1878, № 27, от 29 января, за подписью \"Г — в\"; печатается по тексту газеты.


Авторство Успенского установлено на основании его писем к издателю газеты Н. Я. Николадзе (см. \"Письма русских литературно-общественных деятелей к Н. Я. Николадзе\", изд. \"Заря Восюка\", Тбилиси, 1949, стр. 69–77; в настоящем томе — письма 64, 65).

Непосредственным поводом для статьи послужил некролог о Некрасове, появившийся в \"Обзоре\", 1878, № 2 от 3 января, и перепечатанный затем в упоминавшемся сборнике \"На память о Николае Алексеевиче Некрасове\". В этом некрологе содержались неверные утверждения о жизни и творчестве Некрасова. Статья Успенского, опровергая эти утверждения, вместе с тем была направлена и против всей реакционной и либеральной прессы, дававшей искаженное представление об умершем поэте. Значение выступления Успенского подчеркивается тем фактом, что многие положения его статьи (без упоминания имени автора) были процитированы на страницах \"Отчественных записок\" (1878, № 3, стр. 138 и след.) во \"Внутреннем обозрении\" Г. З. Елисеевым (подробнее о проблематике статьи и обстоятельствах ее появления см. в работе: Н. И. Соколов. Глеб Успенский и Некрасов. — \"Некрасовский сборник\", II, изд. Академии наук СССР, М-Л., 1956, стр. 458–471).

Стр. 72. …целый месяц… не имели… литературного обозрения. — Как очевидно, Успенский предполагал начать обозрения сразу же с нового года, фактически же осуществил свое намерение лишь к концу января.

— …новый литературный орган — журнал \"Слово\"; выходу первого номера этого журнала Успенским была посвящена следующая статья серии \"Литературные и журнальные заметки\" (\"Первая книжка журнала \"Слово\"),

Стр. 73. \"Там (у Пушкина) море звуков… \" — Подобное утверждение содержалось в статье Е. Белова, помещенной в \"С.-Петербургских ведомостях: \", 1878, № 8, 8 января.

Стр. 74. Ранние рассказы Л. Толстого. — Очевидно, имеются в виду \"Детство и отрочество\" и \"Военные рассказы\", вышедшие отдельными книгами в 1856 году; именно в связи с выходом этих произведений была написана известная статья Н. Г. Чернышевского о Толстом.

Записки Аксакова — \"Записки об уженье рыбы\" и \"Записки ружейного охотника Оренбургской губернии\" С. Т. Аксакова! но вероятнее, что Успенский имел в виду более известные произведения Аксакова — \"Семейную хронику\" и \"Детские годы Багрова-внука\", которые также написаны в форме \"записок\".

Стр. 75. …грубый, неуклюжий, однотонный стих Некрасова — перефразировка строк из стихотворения Некрасова \"Праздник жизни — молодости годы…\":

Нет в тебе поэзии свободной,

Мой суровый, неуклюжий стих!

— …\"в годину горя\" — выражение из стихотворения Некрасова \"Поэт и гражданин\".

Стр. 76. Я на все бесполезно дерзал — неточная цитата из стихотворения Некрасова \"Рыцарь на час\". У Некрасова: \"Я на все безрассудно дерзал\".

— Укоризненно смотрят со стен — из стихотворения Некрасова \"Скоро стану добычею тленья…\".

ПРАЗДНИК ПУШКИНА


Впервые опубликовано в журнале \"Отечественные записки\", 1880, кн. VI, под заголовком \"Пушкинский праздник (письмо из Москвы)\". Вошло в III т. Сочинений Успенского. Печатается по атому тексту.


СЕКРЕТ

(продолжение предыдущего)


Впервые опубликовано в журнале \"Отечественные записки\", 1880, кн. VII, под заглавием \"На родной ниве (очерки, заметки, наблюдения)\". Вошло в III т. Сочинений Успенского. Печатается по этому тексту.


Статьи Успенского посвящены открытию в Москве памятника Пушкину. Средства на создание памятника собирались с 1860 года, к 1870 году образован специальный комитет по постройке, работа была поручена скульптору А. М. Опекушину, и 6 июня 1880 года состоялось открытие памятника. В числе выступивших с речами были И. С. Тургенев, И. С. Аксаков, академик Я. К. Грот, академик М. А. Сухомлинов, Ф М. Достоевский. Речь последнего привлекла наибольшее внимание общественности. Достоевский истолковал Пушкина по-своему, и против его оценки возражает Успенский.

В условиях реакции 80-х годов русская общественность ждала от выступавших на открытии памятника каких-то ответов на волновавшие ее вопросы социально-политического порядка. Это была одна из немногих возможностей публичного обсуждения актуальных общественных проблем, однако ораторы не воспользовались ею. Н. К. Михайловский, подводя итоги праздника, писал: \"Мало кто думал о Пушкине и на пушкинском празднике. Что у кого болит, тот о том и говорит, а специально Пушкиным у нас, кроме разве П. Анненкова и Грота, никто не болен. Г. Достоевский, например, по этой части вполне здоров, он совсем другим страдает, он… самим собою болен\". [25]

Речь Ф. М. Достоевского, построенная на призыве: \"Смирись, гордый человек!\" и далекая от правильного истолкования вольнолюбивого и народного творчества Пушкина, явилась главной темой статей Успенского. Он глубоко разобрал ее содержание и верно определил попытки Достоевского обмануть аудиторию мнимым сочувствием идеалам Пушкина. С истинной проницательностью Успенский вскрыл ложный пафос Достоевского н как общественный деятель показал бесплодность его приглашения \"поработать на родной ниве\". Передовая молодежь, поняв тезис Достоевского как призыв позаботиться о \"народном деле\", вначале приняла его сочувственно. Изображая сцены посещения Достоевского представителями самых различных общественных группировок, из которых каждый сумел найти в речи мысль, его занимавшую, Успенский говорит о невозможности следовать советам знаменитого писателя. С полной убедительностью Успенский раскрыл \"секрет\" речи Достоевского и сделал ее безопасной для читателей, искренно заинтересованных вопросами общественного дела.

Стр. 78. \"Нечто сербское\" — то есть сходное с воодушевлением во время сербско-турецкой войны 1876 года, вызвавшей поток добровольцев из России в помощь братскому славянскому народу.

Стр. 82. …от любителей российской словесности… — Имеется в виду Общество любителей российской словесности.

Стр. 90. …поэтом-глашатаем… — Подразумевается Н. А. Некрасов.

Стр. 95. …один процесс в форме романа… — Речь идет о процессе \"нечаевцев\", материалы которого использованы Достоевским в романе \"Бесы\".

Стр. 103. …с ношей крестной исходил… — перефразировка строк из стихотворения Ф. И. Тютчева \"Эти бедные селенья…\".

Стр. 104. В поле бес нас водит, видно… — из стихотворения А. С. Пушкина \"Бесы\".

Стр. 109. …подобно Власу. — Имеется в виду герой стихотворения Н. А. Некрасова \"Влас\".

Стр. 110. …казней коммунаров… — то есть участников Парижской Коммуны.

Стр. 111. Сатори-Кайенны — место ссылки осужденных парижских коммунара 1.

ПОДОЗРИТЕЛЬНЫЙ БЕЛЬЭТАЖ


Впервые опубликовано в журнале \"Отечественные записки\", 1882, кн. VI. Вошло в III т. Сочинений Успенского и печатается по этому тексту.


Статья Успенского является ярким образцом выступлений писателя-демократа против буржуазно-дворянской идеологии и ее носителей. Она направлена против М. Н. Каткова, реакционного публициста, которого В. И. Ленин называл \"верным псом самодержавия\". [26] Успенский с гордостью говорит о том, что он не принадлежит к дворянской литературе \"бельэтажа\", и заявляет о своих демократических убеждениях.

Стр. 114. В газете \"Голос\", 1882, № 126, 13 мая в еженедельном фельетоне Аре. Введенского \"Литературная летопись\" была разобрана статья реакционного публициста П. К. Щебальского \"Наши беллетристы-народники\", помещенная в кн. V журнала \"Русский вестник\" за 1882 год. В ней говорилось о том, что беллетристика, печатающаяся в журнале, — это \"бельэтаж\", \"чистые комнаты\" литературного здания. \"Остальная беллетристика, это — чердаки и подвалы, грязные чуланы и никогда не вентилируемые, никогда не подметаемые спальни, задние дворы с кучами мусора\". \"Знаменем этой литературы является Салтыков-Щедрин, а во главе \"молодой фаланги\" идет Глеб Успенский\".

Арс. Введенский высмеивает критика \"Русского вестника\", разбирая недостатки повестей, помещенных в той же книжке журнала, и обвиняет его в доносе на молодую литературу за ее \"связи с нигилизмом\".

Стр. 116. Роман г-жи Толычовой (псевдоним писательницы Е. В. Новосильцевой). — Имеется в виду ее повесть \"Предсмертная исповедь\".

Стр. 117. Рассказы о 12-м годе. — Толычовой принадлежит ряд произведений об Отечественной войне 1812 года: \"Рассказы очевидца о двенадцатом годе\" (М., 1870, переизданы в 1880 г.), \"Приемыш, повесть из того времени, как французы брали Москву\" (М., 1870, переиздавалась в 1880 и 1886 гг.) и др.

Стр. 122. В Москве на Страстном бульваре помещались редакция и издательство М. Н. Каткова, выпускавшие реакционные издания — газету \"Московские ведомости\" и журнал \"Русский вестник\".

— …в номере газеты \"Новое время\", 1882, № 2231, статья, посвященная выступлениям \"Московских ведомостей\", называлась \"Охранители или отрицатели?\".

Стр. 129. …целое… исследование… — Имеется в виду книга А. И. Васильчикова \"О самоуправлении\" (1869).

ПИСЬМО В ОБЩЕСТВО ЛЮБИТЕЛЕЙ РОССИЙСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ


Впервые опубликовано в журнале \"Русская мысль\", 1888, III, стр. 236–240; при жизни писателя не переиздавалось; печатается по журнальной публикации.


\"Письмо\" явилось откликом Успенского на избрание его 16 ноября 1887 г. почетным членом Общества любителей российской словесности при Московском университете; одновременно писатель ответил на многочисленные приветствия, полученные им в связи с 25-летием литературной деятельности, отмечавшимся в ноябре 1887 года. Большой список этих приветствий Успенский приводит в письме к В. А. Гольцеву от 16–21 февраля 1888 года (см. настоящий том, письмо 168). Особенно писатель дорожил приветственным адресом тифлисских рабочих, выдержки из которого привел в своем \"Письме\" (полностью адрес опубликован в сб. АН СССР, стр. 366–370).

Адресу тифлисских рабочих и ответу Успенского большое значение придавал Г. В. Плеханов, использовавший эти документы в ряде своих работ (\"Предисловие к брошюре \"Первое мая. 1891\", \"Русский рабочий в революционном движении: \", \"Столетие со дня рождения В. Г. Белинского\" и др.); как яркое доказательство растущей активности рабочих масс.

А. П. ЩАПОВ


Впервые напечатано в \"Сибирской газете\", 1888, № 55, 22 июля. Воспроизводится по тексту газеты.


Предприняв поездку к сибирским переселенцам, Успенский в июле 1888 года прибыл в Томск. Редакция \"Сибирской газеты\", в которой участвовали представители политической ссылки, деятели народнического лагеря, готовились к большому культурному событию в жизни царской России — открытию первого сибирского университета в Томске. В номере газеты намечался отдел \"Замечательные сибиряки\", и для него Успенский написал статью о Щапове.

Афанасий Прокофьевич Щапов — выдающийся историк, разночинец-демократ, сформировавшийся как ученый в период революционной ситуации 1860-х годов, отличался огромным вниманием к изучению народных движений, общинного строя в России, истории раскола. Блестяще начавшаяся профессорская деятельность Щапова в Казани была прервана после его выступления по поводу расстрела 16 апреля 1861 года крестьян в с. Бездна, Казанской губ, не желавших признать разорявший их манифест об \"освобождении\" от крепостной зависимости. Щапов был арестован и препровожден в Петербург. Наказание, назначенное ему Александром 11 — \"подвергнуть вразумению и увещанию в монастыре\", было отложено вследствие энергичного протеста литературной общественности, организованного Н. Г. Чернышевским, но Щапов поплатился тюремным заключением и потерей профессорской кафедры.

В 1863 году Щапов был выслан из Петербурга на родину, в село Анга, за Байкалом, откуда ему удалось переселиться в Иркутск, где он и провел последние годы жизни.

Щапов предпринял ряд этнографических исследований края, участвовал в экспедициях и оставил ценные работы по вопросам изучения Сибири.

Успенский видит в Щапове потомка \"упрямых\" великорусов, не желавших смиряться под ярмом самодержавия и после безрезультатного протеста уходивших в Сибирь, подальше от центральной власти. Он отмечает у Щапова уважение к выборному началу общественного строя, потребность в создании \"соединенно-областного земского строения\", желание заставить царя выслушивать требования земских людей и выполнять их. Склонный переоценивать роль земских учреждений в своем горячем стремлении оказать живую помощь народу, Успенский с благодарным чувством вспоминает о Щапове, показавшем \"правоту старинного союзного земского строя\". Вместе с тем он осуждает общественный порядок царской России, не дававший места никаким попыткам облегчить тяжелую жизнь трудящегося народа.

При написании статьи Успенский широко воспользовался фактическими материалами, приведенными в книге II. Я. Аристова \"Афанасий Прокофьевич Щапов. Жизнь и сочинения\", СПБ., 1883.

Стр. 157. Книга А. П. Щапова \"Земство и раскол\", вып. 1, вышла в 1862 году в Петербурге, изд. Д. Е. Кожанчикова. В приводимой цитате слов: \"по наивным мечтаниям тогдашних земцев — у Щапова нет.

ГОРЬКИЙ УПРЕК


При жизни писателя статья не публиковалась; впервые в отрывках напечатана В. Н. Поляков в \"Саратовском листке\", 1902, № 74, 2 апреля; полностью опубликована Н. К. Пиксановым в журнале \"Новый мир\", 1929, № 3: в настоящем издании печатается по рукописи, хранящейся в ПД.


Статья написана в связи с перепечаткой в \"Юридическом вестнике\" в десятой книжке за 1888 год (Успенский ошибочно указывает № 9) письма Маркса в редакцию \"Отечественных записок\" (см. сборник \"Переписка К. Маркса и Ф. Энгельса с русскими политическими деятелями\", издание второе, Госполитиздат, 1951, стр. 220–223), Письмо Маркса вызвано статьей Н. К. Михайловского \"Карл Маркс перед судом г. Ю. Жуковского\", напечатанной в 1877 году в октябрьском номере \"Отечественных записок\". Маркс возражает против искажений его взглядов, допущенных в статье Михайловского, и высказывается по ряду вопросов пореформенного развития России. Письмо cfaлo известно лишь после кончины Маркса и затем широко дебатировалось в русских общественных и революционных кругах, особенно в период борьбы марксистов с народниками (см. В. И. Ленин, Сочинения, т. 1, стр. 129, 247–248).

Письмо Маркса привлекло Успенского глубиной анализа явлений русской действительности, критикой программных положений народничества. Вместе с тем очевидно, что Успенский далек от подлинного понимания марксистской теории, для него осталась непонятой и та борьба, которая уже в 80-е годы развертывалась между марксистами и народниками. (Подробнее о статье см. в работе Н. И. Пруцкова \"Г. И. Успенский о письме К. Маркса в редакцию журнала \"Отечественные записки\". — \"Вопросы философии\", 1953, № 3, стр. 81–87).

Работа над статьей относится к ноябрю-декабрю 1888 года (см. письма 227 и 231), в 20-х числах декабря она была послана в редакцию \"Волжского вестника\". Не пропущенная царской цензурой, статья все же стала известной в литературных кругах Казани. В. Н. Поляк сообщал Успенскому в январе 1889 года: \"Ваша статья \"Горький упрек\" ходит здесь по рукам. Меня просят спросить Вас, — не позволите ли ее списать в нескольких экземплярах, так как желающих прочесть ее — масса\". В дальнейшем А. И. Эртель пытался напечатать статью в \"Воронежском листке\", но также безуспешно.

Стр. 167….писал я недавно… — Имеется в виду очерк \"Не знаешь, где найдешь\" (\"Русские ведомости\", 1888, № 356, 27 декабря); статья была написана до опубликования очерка, и сам Успенский не был уверен, что процитированные строки редакция вставит в очерк (см. письмо 232); действительно, эти строки в печатный текст редакция не включила, очевидно, опасаясь цензуры.

Стр. 170….приехав в Париж… — Имеется в виду поездка Успенского в Париж в 1872 году.

Стр. 171. В брошюре, написанной вместе с Энгельсом… — Речь идет о воззвании Генерального совета Международного Товарищества Рабочих \"Гражданская война во Франции\", написанном Марксом в 1870–1871 годах; Энгельс в написании этого произведения не участвовал.



Набросок незаконченной статьи, без заглавия. Впервые полностью опубликован в Полном собрании сочинений, т. XII, изд. АН СССР, 1953, стр. 488–489, под заглавием \"О современной литературе\". Печатается по автографу, хранящемуся в ПД.

ОТ АВТОРА


Впервые напечатано в качестве предисловия к первому изданию Сочинений Г. И. Успенского в восьми томах, изд. Ф. Павленкова (СПБ., 1883–1886), т. I, СПБ., 1883. Печатается по тексту этого издания.


Стр. 176. Времена, пережатые русскою журналистикою… — Имеются в виду многочисленные цензурные гонения, последовавшие в результате подавления революционного движения 1860-х годов и наступления реакции; кульминацией этих гонений явилось закрытие в 1866 году журналов \"Современник\" и \"Русское слово\".

— Аргус — в греческой мифологии многоглазый великан; здесь под аргусами подразумеваются царские цензоры.

— \"Нравы Растеряевой улицы\". — Об истории печатания этого произведения см. в примеч. к т. 1 настоящего издания.

ОТ АВТОРА

(Заметка о втором издании)


Написано в качестве предисловия к изданию — Глеб Успенский. Сочинения. Издание второе, Ф. Павленкова. Дополненное. СПБ., 1889; перепечатано в третьем издании в том же году. Печатается по последнему изданию. В рукописном отделе ПД имеется черновой автограф заметки, содержащий некоторые разночтения с печатным текстом.