Никто не проговаривал вслух намерение держаться вместе до последнего, но все четверо чувствовали это интуитивно. С ними происходило так много всего, что каждый новый час в дороге казался годом. Но их связывало нечто большее. Единство пережитой травмы, разделенный опыт, который невозможно описать словами. Что бы ни случилось дальше, никто другой не смог бы по-настоящему понять, каким тяжким было это паломничество, какие персонажи встречались им на пути, как их неустанно сопровождал страх, как их пожирали горе и усталость. Не смог бы понять их общей решимости двигаться на север. Все это так сплотило девочек и Лидию с сыном, что они стали друг другу почти родными. Кроме того, более эгоистичная и расчетливая половина Лидии надеялась, что два лишних человека придают их компании еще один слой маскировки и помогут сбить с толку тех, кто заподозрил бы в ней ту самую пропавшую вдову репортера. Перед сном Лидия закрыла в своем сознании самую уродливую дверь и разрешила себе поразмыслить о будущем, о Соединенных Штатах. Вместо Денвера ей виделся маленький белый домик с толстыми саманными стенами, стоящий посреди пустыни. Ей вспомнились фотографии Аризоны: кактусы и ящерицы, подрумяненный солнцем красный пейзаж и горячее синее небо. Она представила себе, как Лука – с новой стрижкой и чистым рюкзаком на плечах – садится в желтый школьный автобус и машет ей из окна. Затем в белом доме возникла третья комната для сестер. Соледад с новорожденным, возможно девочкой. Запах подгузников. Купание в раковине на кухне.

Когда они достигли страшного места, Макхардис приказал Сэнди ожидать его возвращения под огромным и приметным деревом, а сам, испытывая непривычную слабость от страха, двинулся к отверстой пещере. Душа Макхардиса трепетала в ужасе; чудовищные порывы ветра сгибали стволы вековых деревьев; гром грохотал над его головою, и вдруг ослепительная голубая змея молнии с глухим шипением всколыхнула землю у его ног и разломилась надвое. Макхардис отшатнулся, ошеломленный, и бросился прочь; но тропа, ведущая из леса, выскользнула у него из-под ног и исчезла; в беспамятстве, не зная, куда он идет, Макхардис блуждал во мраке сырого леса, когда неожиданно увидел перед собой подрагивающий на ветру огонек. Задыхаясь от усталости, он шел на мерцающий свет, надеясь, что тот выведет его из проклятого леса.

Все они мечтали отделаться от Лоренсо, в особенности Лидия. Не будь его, они бы, может, задержались в убежище еще на день-два. Но хоть в доме мигрантов было удобно и все четверо были переутомлены, они поднялись затемно. Очень осторожно, не издавая ни звука, девочки и мать с сыном проскользнули мимо двери в мужскую спальню. Они отправились в путь еще до рассвета.

Скоро он вышел к подножию утеса, в зияющей расселине которого что-то тускло поблескивало; он подошел ближе и увидел приоткрытую дверь. Она легко подалась, и он ступил в густой светящийся туман, заполнявший огромную пещеру; сияние, исходящее со всех сторон, медленно разгоралось, пока не стало невыносимым; нервы Макхардиса были готовы лопнуть от напряжения, когда перед ним сгустились тени Призрачных Парок, сестер-ведьм, кивающих ему и приветствующих его нестройным хором дребезжащих голосов:

Лидии страшно хотелось как можно скорее выбраться из Гвадалахары, и не только из-за Лоренсо. Этот город был словно венерина мухоловка; торопливо шагая по синим улицам, они не раз видели тому подтверждение. Мигранты попадали в Гвадалахару проездом по пути на север и находили тут радушный прием, возможность немного передохнуть и отдышаться вдали от ужасов железной дороги; многие решали задержаться на денек, чтобы восстановить силы. Потом еще на три. И еще на сто. Вон там, растянувшись на куске картона в углу парковки, спали босая мать и маленький ребенок в грязной одежде. А вон там, вцепившись в коричневый бумажный пакет бог знает с чем, лежал мальчик-подросток со стеклянными глазами, побитый и исколотый. Там, там и там, в укромных переулках, пошатываясь на высоких каблуках, стояли совсем еще юные девчонки, посверкивая в темноте белками ярких глаз. Воздух постепенно наполнялся светом; Лидия подгоняла Луку и сестер к железной дороге, подальше от убежища.



Хэй! Мы знаем, зачем ты здесь.
Трясется от страха коварный Тан.
Убийца бежит, но избегнет ли он
Призрака непокойного мертвеца?
Нет, в чаще, во тьме лесной
Восстань, Родерик, пред злодеем!
Яви страшные раны, что нанес он тебе;
Пусть раскаянье гложет его день и ночь!



Соледад и Ребеку, напротив, стали посещать сомнения: стоит ли двигаться вперед; прошлым вечером одна женщина в убежище рассказала, что скоро они попадут на территорию штата Синалоа, который среди мигрантов славился двумя обстоятельствами: частыми похищениями девушек и могуществом местного картеля. С другой стороны, невозможно было добраться до севера, миновав места с подобной репутацией, а тихоокеанский маршрут они выбрали как самый безопасный. То есть, вероятно, впереди их ждал наиболее опасный отрезок наиболее безопасного маршрута; да и вообще, чем скорее они отправятся в путь, тем скорее он останется позади. Соледад испытала новый прилив решимости: она ни за что не допустит, чтобы ее папи пострадал напрасно. Теперь девочка отчаянно стремилась поскорее добраться до севера, построить там себе великолепную жизнь, достойную тех жертв, на которые пришлось пойти ее семье.

Призрачные Парки спросили, что он хочет узнать от них. «Проси! — Требуй! — Спрашивай! — мы поведаем тебе будущее», — восклицали они.

Поэтому, двигаясь на северо-запад вдоль железнодорожных путей, они ощущали постоянно растущую тревогу и все время прислушивались, надеясь, что из-за спины вот-вот раздастся шум поезда. Лидия все чаще нервно оглядывалась, и, когда поезд наконец подъехал, все четверо легко забрались на него, без колебаний и лишних слов. Осознав этот факт, Лидия испугалась.

И Макхардис спросил в первый раз: «Суждено ли мне погибнуть от меча?»

– Мы ведь даже не раздумывали, сразу прыгнули, – обратилась она к Соледад, надежно привязав Луку к решетчатой крыше.

Первая Парка ответила: «Нет у людей такой силы, чтобы нанести вред Макхардису!»

– Мы становимся профессионалами, – ответила девочка.

Он во второй раз спросил: «Кто наследует земли страны после смерти моей?»

Лидия покачала головой:

Вторая Парка ответила: «Будут править законный наследник Родерика и Катарина, несравненная роза Шотландии».

– Нет, мы становимся равнодушными.

Замерло сердце в груди у Макхардиса, вздулися вены; и третья Парка, самая древняя, спросила его: «Что ты хочешь узнать от меня?»

– Но ведь это нормально? Привыкать к таким вещам? – Соледад нахмурилась. – Мы приспосабливаемся.

Отдышался Макхардис и задал третий вопрос: «Сколько лет осталось мне жить?»

Молчаливо кивали бородатыми лицами Парки, не отвечали прямо, только сказали ему: «Суждено тебе встретить призрак убитого Родерика».

Лидия потрогала густые волосы, торчавшие у Луки из-под отцовской бейсболки. Слишком длинные. Она обернула черный завиток вокруг пальца, и нежность этого момента мгновенно перенесла ее в сад матери. Лидия склоняется над безжизненным телом мужа, чувствуя, как в колено впивается металлическая лопатка. Она касается его лба, и жесткие волосы, которые по-прежнему растут из его фолликул, щекочут ей запястье. Себастьян пользовался шампунем с ароматом мяты. К горлу Лидии подкатил одинокий всхлип и тут же потонул в грохоте дороги. Она отвела взгляд от сына и снова посмотрела на Соледад.

Вспомнились Макхардису страшная ночь злодейства и труп окровавленный; затрясло его тело крупной дрожью, и глаза полезли у него из орбит.

– Теперь перед каждым прыжком я буду напоминать, чтобы ты боялась, – сказала она девочке. – И ты тоже мне напоминай: это ненормально.

«Помни! — провозгласили Парки. — Увидишь призрак в третий раз, не жить тебе более!» — Сказали так и исчезли. Ужаснулся Макхардис темноте, нащупал стену и попытался выбраться из пещеры, но не сделал и трех шагов, как призрак убитого Родерика преградил ему путь.

– Это ненормально, – кивнула Соледад.

Макхардис со смертной мукой посмотрел на ужасающее видение; холодный пот выступил на лице его; ноги его подкосились, и он рухнул на камни.

Бездыханным был найден он Сэнди, который, обеспокоившись долгим отсутствием Тана, покинул свое убежище и отправился на поиски. В тревоге он бродил по лесу и перепугался, когда наткнулся на Трех Сестер; они позабавились его испугу, но указали дорогу.

Светало. На горизонте протянулась бледно-рыжая лента, но там, где железная дорога соприкасалась с небом, по-прежнему держались сумерки. На крыше поезда сидела горстка людей, совсем немного по сравнению с предыдущим днем; возможно, причиной тому был ранний час, но Лидия лишь укрепилась в мысли, что Гвадалахара отсеяла часть их попутчиков. По мере того как поезд удалялся от города, у Лидии в груди разрасталось нечто вроде облегчения. Полчаса спустя пейзаж оккупировали приземистые колючие растения, тянувшиеся по обе стороны путей на многие мили вокруг. Их серо-зеленые листья трепетали, будто море вскинутых рук. Возле небольшого городка с ухоженными домиками в старинном стиле поезд сбросил скорость. Лидия почувствовала сладкий, насыщенный аромат забродившей агавы. Текила. На соседнем вагоне двое мигрантов спустились по боковой лестнице и стали ждать подходящего момента для прыжка. Лука хотел за ними проследить, но поезд неожиданно завернул, и мужчины скрылись из виду; мальчику пришлось самому домыслить, что те успешно приземлились. Ему пришлось создать эту реальность собственным усилием воли.

Он нашел своего господина очнувшимся от смертного обморока, поднял его; Макхардис огляделся кругом и, не увидев призрака, испытал огромное облегчение. С большим трудом, напрягая все силы, он выбрался из ужасной пещеры; когда он достиг с помощью Сэнди замка Дангиван, он уединился в своих покоях и два дня приходил в себя после увиденного.

Поезд громыхал через Тепик, Акапонету, Эль-Росарио. Потом очень долго вокруг не было вообще ничего. Только трава, земля, деревья и небо. Одинокое здание, изредка – корова. Умиротворение, красота и свежий утренний воздух. В груди у Лидии предательски кольнуло счастье, она почувствовала себя туристкой, словно они с Лукой отправились в отпуск и теперь разглядывали экзотические пейзажи. Очень скоро это ощущение ушло.

Со дня смерти Аллана Дональд жил в вынужденном уединении: ему еще не представился случай испытать себя на военном поприще, но он ожидал его с юношеским нетерпением.

Томясь одиночеством, он совершал дальние прогулки по окрестным горам, и нередко ему приходилось встречать там прелестную леди Катарину, сопровождаемую служанкой Магги Камерон.

Несмотря на то что расстояние между ней и Лоренсо все увеличивалось, Лидия по-прежнему с тревогой ощущала его присутствие. Ей не давала покоя мысль, что этот парень так легко, по чистой случайности нашел их. Ведь он даже не искал. А вот Хавьер искал, бросив на это все свои внушительные ресурсы и связи. Лидия повернулась к югу. Как глупо. Ведь не стоит же он на крыше поезда. Не подойдет к ней, поправляя на переносице очки. Нет, конечно, все будет иначе. Он не появится лично, такой улыбчивый, в кардигане, прижимая к груди томик стихов. Он пошлет за ними какого-нибудь безликого убийцу, мальчика в толстовке с капюшоном, который хладнокровно приведет в действие смертный приговор. Засадив пулю в Луку, этот sicario даже ничего не почувствует. Может, она всего лишь белка в колесе. Лидия знала, что палач может находиться на том же поезде, но все же мечтала, чтобы он ехал быстрее, чтобы они сумели обогнать селфи с Хавьером, прыгавшее с телефона на телефон по всей Мексике. Лидия сгорбилась, сидя между сестрами. И просунула палец в обручальное кольцо мужа.

Горячая, пылкая страсть с первого взгляда захватила юношу, и сколько ни убеждал он себя в безнадежности своей любви к высокопоставленной леди, чувства его не ослабевали и все рассуждения холодного рассудка были напрасны. Каждая встреча наполняла его душу неизъяснимым блаженством и соблазняла надеждой.

Леди Катарина была совсем не так холодна, как то могло показаться со стороны Дональду; часто она взволнованным шепотом обращала молитву к Богу, моля его, чтобы происхождение юноши оказалось не ниже ее.

Возле крошечной деревушки, окруженной манговыми садами, «Ла-Бестиа» без предупреждения пересек границу штата Синалоа. Рядом с Лидией, подложив под голову рюкзак и оплетя пальцами решетку, лежала Соледад. Ее лицо залило болезненной серостью.

Незаметно пролетели пять недель со дня первой их встречи. Однажды утром, когда леди Катарина каталась по реке в маленькой лодочке под парусом, неожиданный и сильный порыв ветра перевернул лодку. Юная леди оказалась в воде, одежды ее намокли, и она медленно погружалась в пучину.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила женщина.

Она понимала, насколько неподходящими были эти слова, доставшиеся ей от предыдущей жизни. Но других она не знала.

Дональд, следуя повсюду за девушкой, в этот момент стоял на берегу и любовался красиво выгибавшимся на ветру белым парусом; увидев, какая опасность угрожает его избраннице, он не раздумывая бросился в стремнину, чтобы спасти возлюбленную от неминуемой смерти. К счастью, он прекрасно плавал, и его сильное тело легко расшвыривало волны. Он вынес девушку невредимой на берег, донес ее до ворот замка Дангиван и там неожиданно оставил; она даже не успела выразить ему свою признательность за счастливое спасение и была сильно разочарована и удивлена его поспешным уходом.

Соледад открыла рот и снова закрыла, так ничего и не ответив, и лишь молча покачала головой.

С этого дня в сердце леди Катарины расцвела любовь; однако благоразумие советовало ей избегать встреч с Дональдом: она видела бедность его; ее друзья питали высокомерное предубеждение к нему; безнадежность ее любви пугала юную леди; и она решилась подавить в себе нежные чувства к Дональду, забыть и никогда более не встречать его.

– Это не то, - перебил Облакова социолог, - вы описываете, как воспринимают ваше состояние другие люди. Меня пока не интересует эта сторона дела. Меня интересует, что чувствуете вы. Опишите ваше психологическое состояние.

Теперь Дональд не видел своей возлюбленной. Он чувствовал, что она переменилась к нему; и глубокое отчаяние завладело им. В ночной тишине блуждал он по горам, с тоскою заглядывав в мрачные пропасти. Случай привел его к пещере Фингала, которую несколько часов назад покинул Макхардис, получивший аудиенцию у Призрачных Парок. У входа в пещеру Дональд увидел трех безобразных старух, одна из которых обратилась к нему по имени. Удивленный, Дональд с некоторою холодностью начал разговор с ними, но заботливые взгляды и доброжелательность Трех Сестер смягчили его. С глубоким уважением он выслушал старшую из них, поведавшую ему о преступлениях нынешнего Тана и о его жестоком намерении принудить к браку леди Катарину. Старшая Сестра предупредила Дональда о коварном замысле Макхардиса погубить его.

– Когда я была беременна Лукой, от тошноты мне помогали оливки, – тихо сказала Лидия.

– Мое психологическое состояние, - сказал Облаков, - похоже на поэму. Я чувствую, что мир и я это одно и то же. Как в хорошей поэме, где нет логических перегородок между явлениями, внутренние события текут свободно, как река.

Три Сестры подарили ему белый шелковый платок с вытканными на нем магическими знаками. «Помни, — сказала одна из них, — этот платок действенен только один раз, не торопись испытать его магическую силу. Когда в смертельной опасности все усилия твои окажутся тщетны, все старания друзей твоих бесплодными — только тогда воспользуйся им. Помни об этом!»

У нее в голове возник длинный список возражений. Когда я была беременна Лукой, мне было не пятнадцать. Когда я была беременна Лукой, мне не пришлось проехать тысячи миль на крыше товарного поезда. Когда я была беременна Лукой, зачатие не случилось в результате изнасилования.

– Вы в это время творите? - спросил социолог.

Потрясенный услышанным, Дональд возвратился домой; никогда не предполагал он, что его самые фантастические мечты воплотятся в действительность: рождением своим он не уступает знатнейшим шотландским лордам! Он чувствовал, сколь близко желанное счастье, о котором недавно он не смел и думать.

– Оливки? – Соледад поморщилась.

– Не я творю, а мною движет что-то более сильное, чем я.

На следующий день он встретил странного человека; незнакомец был искренне обеспокоен его судьбою и утверждал, что Макхардис открыл тайну происхождения Дональда и лично поручил наемным убийцам расправиться с ним. Утаив от наемников истинную причину своей ненависти, Макхардис сказал им, что разыскивает соблазнителя леди Катарины. Еще незнакомец сказал Дональду, что сейчас леди Катарина томится под стражею и выслушивает признания ненавистного ей Макхардиса.

Затем, повернув голову, она уложила подбородок на рюкзак и закрыла глаза, но это не помогло. После двух глубоких вдохов девочка бросилась к краю поезда; ее вырвало.

– Вы убегаете от моего вопроса. Я хочу знать, какие ощущения вы испытываете. Вам больно или, наоборот, приятно? Вас угнетает это или примиряет с моментом? Вы чувствуете себя утомленным?

В волнении выслушал Дональд это сообщение и решил отправиться ко двору короля Малькольма просить его защиты. Просматривая бумаги покойного Аллана, он обнаружил документ, свидетельствующий о спасительной предусмотрительности его приемных родителей; в одной из бумаг содержался перечень примет на теле маленького Дональда; заботливою рукою к свитку была прикреплена цепочка с портретом Родерика.

Глаза Ребеки в ужасе округлились. Передав Луке свой рюкзак, она подползла к Соледад и положила ладонь ей на поясницу. Она гладила сестру и ждала, пока прекратятся рвотные позывы.

– Я чувствую себя как сад. Деревья стоят десятки, а иногда и сотни лет. Вряд ли им хочется изменить свою позу, присесть или прилечь. Они стоят. Я тоже стою. Но в отличие от них я могу уйти. Сознание, что я не привязан к почве, тоже играет роль.

– Мы не понимаем друг друга, - сказал раздраженно социолог. - Вы убегаете от моего вопроса, от железной логики. Отдохните. Покурите. Минут десять посидите в полном покое, соберитесь с мыслями.

Найденные доказательства его высокого происхождения утешили Дональда и укрепили его силы; с легким сердцем он отправился в дорогу со всею быстротой, на которую был способен. Полуденное солнце пекло немилосердно, и он уже преодолел значительную часть своего пути, но невыносимая жара отбирала силы, и он едва передвигал ноги, когда впереди показался придорожный трактир. Он постучал в запертые двери, надеясь найти за ними спасение от палящего солнца и дождаться вечерней прохлады; но в этой просьбе ему отказала дородная хозяйка. Он просил ее, но все увещевания были напрасны, она не пускала его в дом. Однако в разговоре женщина неосторожно обмолвилась о том, что ее нерадушие связано с пребыванием высокопоставленной постоялицы, бежавшей из замка Дангиван и теперь укрывшейся здесь от шпионов Макхардиса; сюда ее привела служанка, Магги Камерон, дочь хозяина этого заведения. Еще она проговорилась о том, что беглянку зовут леди Катарина. При упоминании имени своей возлюбленной Дональд так пылко стал выражать свою радость, что почтенная женщина, встревоженная возможными последствиями своей болтливости, поспешно вошла в дом и затворила за собою двери. Отчаяние овладело Дональдом; он так надеялся встретиться с милой Катариной и показать ей подарок своих странных покровительниц. Последние силы оставили его, и он упал без чувств. Постояльцы трактира, обнаружив его лежащим у порога, привели Дональда в чувство и внесли вовнутрь.

Дорога спустилась к океану, и в воздухе запахло солью. Манговые рощи уступили место пальмам на песке; возле одной деревушки пара десятков мигрантов стояли большим лагерем. Заметив приближение поезда, они сперва обрадовались, но быстро поняли, что этот Зверь слишком быстрый и запрыгнуть на него не получится; мужчинам ничего не оставалось, как провожать грохочущий состав унылыми взглядами. Лука помахал рукой, и кое-кто ответил тем же. Большинство вернулись в жиденькую тень, чтобы продолжить отдых и дожидаться следующего поезда, но один мужчина все же решился попытать судьбу. Остальные наблюдали, как он рванул с места и побежал вдоль дороги. Мигранты кричали и ругались, образуя какофонию противоречивых советов. Парню удалось схватиться за одну из боковых лестниц, однако нижняя половина его туловища не поспевала за верхней. Рука была на перекладине, а ноги висели над землей. Наблюдавшие закричали еще истошнее и громче.

Социолог раскрыл блокнот и записал: \"Гипертрофированная образность. Мысленное перебрасывание из одной ситуации в другую. Облакову присуще соощущение. Мир его представлений слишком предметен. Эйдетизм? Возможно, Облаков живет в странном промежутке между действительностью и мечтой\".

Леди Катарина сразу же узнала в ослабевшем бродяге верного Дональда; он очень скоро оправился от слабости, и юная леди с большим удивлением выслушала его рассказ. Но счастье вновь изменило им: наемники Макхардиса, посланные за беглецами, ворвались в трактир, схватили всех находившихся в нем и препроводили в замок Дангиван. Дональда заключили в ту же темницу, что и Сэнди, попавшего туда за то, что он тайно пытался помочь молодой леди. Часовые охраняли их, и только благодаря успешным действиям Магги, которая подпоила тюремщиков и подобрала ключи к запорам, узники снова обрели свободу и бежали из замка.

– Лука. – Мами попыталась отвлечь внимание сына, но тщетно: тот вытянул голову и завороженно следил за болтанием несчастного парня. Как и остальные.

Социолог вздохнул и закрыл блокнот.

Ведомые Магги, они вскоре достигли уединенной хижины, отстоящей на две мили от Дангивана. Меньше чем через час к ним присоединились леди Катарина и ее сопровождающие; им удалось обмануть шпионов Макхардиса, пройдя подземным ходом из северной башни в небольшой грот, которым оканчивалась одна из аллей замка.

Было очевидно, что у него ничего не получится: подтянуться из такого положения просто невозможно. Зацепившись рукой за Зверя, он стал заложником его скорости. Все смотрели затаив дыхание. Мужчина задрал голову к небу, и Лука увидел выражение его лица, увидел, как решимость сменяется принятием. Он выпустил перекладину не сразу, оттянув неизбежное на один короткий миг; у Луки сложилось впечатление, что он смаковал момент – последние несколько секунд, когда его жизнь еще сохраняла цельность. Наконец силы его оставили, и мигрант сорвался вниз. Поначалу еще была надежда, что он приземлится рядом с путями. Иногда такое случается. По счастливой воле физики и биологии. Но нет. Мужчину сразу затянуло под колеса Зверя.



Они бежали два дня, едва останавливаясь, чтобы передохнуть, когда — увы! — их снова опутал сетями злодей Макхардис, на этот раз лично возглавивший погоню.

Сквозь шум поезда прорвался истошный крик. Лука оглянулся и увидел, как мигранты сбились в кучу на дороге, вокруг изувеченного тела. Лидия не стала плакать, но помолилась за несчастного. Помолилась о том, чтобы он не выжил после падения, чтобы Господь сжалился и подарил ему быструю смерть. С еще бо́льшим усердием она затем помолилась о том, чтобы этот случай, каким бы ни запомнил его Лука, не причинил сыну вреда. Без сомнения, такими темпами даже очень выносливый ребенок однажды достигнет предела, когда распад личности уже нельзя будет остановить.

7

Как только они прибыли в замок, Макхардис отрядил несколько человек перевезти Дональда на лодке в пещеру Фингала (длинный скалистый грот, скрывавший один из рукавов реки) и там умертвить его. Тщетно Катарина, пав перед ним на колени, молила отложить исполнение приговора; Макхардис был непреклонен. Прекрасная леди, не помня себя от отчаяния, бежала из замка, и Тан не мог задержать ее. Сэнди, не отходивший ни на шаг от своей леди, последовал за нею; добыв лодку, они направились в пещеру Фингала и прибыли туда первыми. Спрятав лодку в одном из протоков, леди Катарина укрылась за выступом скалы и оттуда наблюдала за Таном, прибывшим вскоре в сопровождении всего одного человека. Вопреки надеждам Катарины Макхардис сразу же заподозрил неладное и очень скоро нашел ее убежище. Грубо втащив девушку в свою лодку, он направился к месту, где находились Дональд и его будущий убийца.

– Не волнуйся, золотко, – сказала Лидия. – С ним все будет в порядке.



По пути в лодке завязалась борьба. Катарина, выскользнув из объятий Тана, упала в холодную воду и непременно погибла бы, если бы не верный Сэнди: он помог ей взобраться обратно в лодку и повез дальше — туда, откуда Дональд, связанный по рукам и ногам, в отчаянии наблюдал происходящее.

– Но, Мами, его разрубило пополам! – возразил Лука.

Прошел всего-навсего год. Но в жизни Сида Николаевича Облакова и его жены Нины произошли большие перемены. Во-первых, Облаков перестал превращаться в сад. Понемногу разучился. А потом и совсем отвык. Во-вторых, он перестал вспоминать о двадцать первом столетии. Воспоминания его переместились в прошлое и стали напоминать старинный семейный альбом. Картины его и акварели уже не поражали Нину и ее знакомых своей необычайной свежестью и новизной. Они были выставлены на продажу в магазин худфонда на Невском и висят до сих пор, несмотря на очень умеренные цены.

– Ничего, врачи все поправят. – Ее голос звучал беспечно.

В обмен на жизнь Тан предложил Дональду отказаться от владений и от прав на руку леди Катарины, но юноша отверг предложение с презрением, которого оно стоило. Тайные помыслы заставляли Макхардиса сохранить юноше жизнь, и он снова поклялся освободить Дональда и не чинить препятствий его дальнейшей судьбе, если леди Катарина сама откажется от Дональда и станет его женой. Девушка с достоинством отказала Макхардису, и взбешенный Тан приказал убийце задушить свою жертву. Сопротивляться силе не имело смысла, но юноша вспомнил слова одной из Сестер и три раза взмахнул платком. Призрак его духа-хранителя восстал из вод и произнес приговор злобному тирану; Макхардис вместе со своей лодкой погрузился в пучину и там нашел свою погибель.

Директор худфонда сказал Нине:

Как и любая мать, Лидия умела разыгрывать перед детьми абсолютную уверенность в своих словах. То была тяжелая броня материнской лжи. Затем, выждав ровно одно мгновение, она повернулась к Ребеке и сменила тему:

Когда Дональд и леди Катарина возвратились в замок, их встретили радостные лица домашних и слуг. Восторг и ликование сопутствовали восшествию сына Родерика на лордство, и все радовались избавлению от гнета Макхардиса.

– Народ избаловался. Все требуют Петрова-Водкина или Тышлера. А где их взять? Обычной продукции у нас скопилось на несколько миллионов рублей. Картины вашего мужа - капля в этом затоваренном море.

– А что вы, девочки, планируете делать на границе? Знаете, как перебраться?

Дональд без труда утвердил свой титул среди подданных, а союз его с прекрасной Катариной был счастлив как для них самих, так и для их потомков.

Нине стало грустно. Но она ничего не сказала Облакову, когда вернулась домой.

– Да. Наш кузен уехал в прошлом году, сначала в Аризону, а оттуда на машине в Мэриленд. Теперь он там живет, и мы собираемся остаться у него. Едем по тому же маршруту, с тем же койотом.

Облаков мирно спал. Нина тихо, на цыпочках, чтобы не разбудить его, собрала пустые бутылки, сложила их в кошелку и пошла на пустырь, в будку бутылочника.

На скамейке грелся рассудительный пенсионер-старичок и пожилая надменная дама, бывшая красавица, заведующая театральным буфетом в отставке.

– А как ваш брат нашел койота?

Неизвестный автор

Бывшая красавица сказала старичку пенсионеру:

ПЛЯСКА СМЕРТИ

– Пустырь, да еще такой неуютный. Хоть бы деревья насадили, цветы. Давно об этом мечтаю.

Лидия раз за разом убеждалась в бесполезности своего образования; на дороге ценилась совершенно другая информация, к которой у нее доступа не было. Среди мигрантов абсолютно все знали больше, чем она. Где вообще искать койота? И как убедиться, что он надежный? Как заплатить за переправу? И сделать это так, чтобы тебя не надули?

Перевод А. Бутузова

– А что толку? - возразил пенсионер. - Нам все равно не дождаться, когда деревья вырастут. Слишком длинная это процедура.

К счастью, осведомленность Ребеки не знала границ.

Когда-то давным-давно, если верить старинным немецким хроникам, в небольшом силезском городке Нейссе остановился странствующий волынщик. Жил он неприметно и очень скромно; все дни проводил в маленьком саду около домика, а по вечерам играл для собственного развлечения. Такое размеренное существование, однако, длилось недолго: соседи, привлеченные чудесной игрой, частенько коротали около домика музыканта теплые летние вечера, и неудивительно, что очень скоро мастер Виллиболд перезнакомился со всеми в городе и теперь играл ко всеобщему удовольствию и к собственному процветанию.

Нина услышала горькие слова пенсионера, когда сдавала бутылки, и почему-то снова огорчилась. Не то ей было жалко старичка, что он не увидит сада, не то жаль себя за то, что ее жизнь с Облаковым, начавшись так необычно и сказочно, вдруг стала очень обыкновенной.

– Куча людей из нашей деревни обращались к нему. Нам его посоветовали. Потому что выбирать кого попало нельзя. Сначала тебя ограбят, а потом продадут какому-нибудь картелю.

Юные ухажеры и их избранницы, которым посвящалось и посвящается немало пусть и не совсем изящных, зато искренних стихов, были самыми постоянными из слушателей волшебных мелодий мастера Вилли. Нередко и свидания назначались у его окон, и потому паузы, если случалось им вкрасться в ход мелодии, в избытке заполнялись нежными переливами вздохов.

Вернувшись домой в свою комнату, Нина увидела, что Сид Николаевич уже встал и принялся за работу. Он уже давно писал картину из жизни начинающих волшебников, которые учились тому, как делать чудеса. Волшебники на картине выглядели довольно прозаично и почему-то имели сходство с тем сумрачным человеком из будки, который принимал пустые бутылки.

Лидия в жизни не видела ни одного койота. Вполне возможно, что она никогда не видела даже людей, которые видели бы хоть одного койота.

Нина осмелилась и спросила робко:

– Вам тоже стоит договориться с нашим человеком, – заметила Ребека. – Если, конечно, у вас уже нет кого-то на примете.

Добрые же горожане буквально засыпали старого волынщика приглашениями на торжественные вечера и званые обеды, без его музыки не обходился ни один праздник, даже свадьба не считалась сыгранною, если мастер Виллиболд не исполнял в честь молодых знаменитый танец собственного сочинения. Замысловатая его мелодия как брызгами обдавала собравшихся искрометной радостью и в то же время звучала серьезно и даже строго, веселое ликование в ней смешивалось с тихой грустью, в общем, музыка создавала ту не передаваемую словами атмосферу, что всегда и всюду отличает супружескую жизнь. Слабые отголоски этой мелодии и теперь можно узнать в дошедшем до нас старонемецком «Дедушкином танце». Во времена наших бабушек он тоже исполнялся в честь новобрачных и кое-где украшает свадьбу по сей день. Но вернемся в тихий, спокойный Нейсс. Обычно, стоило мастеру Виллиболду выдуть первые звуки из своей верной волынки, — самым старым из старых дев не удавалось усидеть на месте, пускались в пляс даже изрядно раздавшиеся за годы семейной жизни матроны и седовласые мужи обретали такую сноровку и живость, что ничуть не уступали в танцевальных па розовощеким отпрыскам своих взрослых детей. Казалось, волшебная музыка возвращает молодость, и потому, сначала в шутку, а потом и всерьез, ее назвали «Дедушкин танец».

– Сид, почему твои волшебники имеют сходство с продавцом, который только что забраковал у меня две бутылки?

– Никого. – Лидия покачала головой.

Она надеялась, что, отвечая, Облаков скажет: \"Ты неправильно поставила свой вопрос\".

Ребекка улыбнулась:

В том же городе вместе с мастером Вилли в его домике жил юный художник по имени Видо; горожане считали его сыном старого музыканта. Может показаться странным, но чудесные мелодии не трогали сердце молодого человека, и он оставался мрачен и молчалив, как ни старался Виллиболд развеселить его. Даже шум празднеств, печальным свидетелем которых порой оказывался юноша, не мог рассеять его задумчивость. Сидя в углу, вдали от круга танцующих, он весь вечер, не отрываясь ни на миг, любовался одной из девушек, однако не решался ни заговорить с ней, ни тем более пригласить на танец. Отец девушки, мэр города Нейсса, слыл человеком гордым и даже надменным, если не сказать спесивым, и он счел бы себя глубоко оскорбленным, если бы какой-нибудь бедняк осмелился бросить влюбленный взгляд на его дочь. К счастью, прелестная Эмма думала иначе и любила со всем жаром первого и неразделенного чувства очень красивого и очень застенчивого юношу. Нередко она замечала восторженный взгляд Видо, украдкой любовавшегося ею, и тогда замедляла танец, чтобы дать влюбленному возможность полнее насладиться красотой и прелестью ее черт. Искреннее восхищение, которым дышало лицо художника, заставляло ее, краснея, отворачиваться прочь, но яркий румянец и блеск быстрых глаз юной красавицы успевали вызвать новый пожар и вместе с тем посеять новую надежду в сердце ее несчастного поклонника.

Но Облаков давно уже перестал интересоваться логикой. Он ответил, позевывая:

– Тогда мы могли бы пойти вместе. Мой кузен Сесар говорит, что этот парень – лучший в своем деле. Всего два дня пешком, а на третий, уже по ту сторону границы, их подобрал фургон и отвез в Финикс. Там всем выдали билеты на автобус, и мигранты разъехались, кому куда надо. Недешево, конечно, зато безопасно.

Мастер Виллиболд уже давно обещал юноше помочь добиться ее руки, но до сих пор не мог выбрать способ, как это сделать. То он хотел, подобно старым колдунам, зачаровать мэра танцем и заставить его плясать до тех пор, пока не будет исполнено любое желание, в другой раз он предлагал увести невесту из дома ее отца, подобно тому, как греческий Орфей когда-то увел из ада свою Эвридику. Но все его планы отвергал Видо — он не хотел причинять зло родителям невесты и надеялся в конце концов расположить их к себе постоянством и добропорядочностью.

Однажды мастер Вилли в сердцах сказал ему такие слова: «Ты ничего не добьешься, если просто предложишь свои чувства; твоей любви мало, чтобы победить этого надутого дурака. Тут необходима напасть навроде египетских — тогда, пожалуй, он уступит. Увидит, что Эмма уже твоя и ничего тут не поделаешь, — тогда только и отдаст ее. Эх, жаль, что я обещал не делать того, что не понравится тебе. Слово свое я сдержу. Но смерть все прощает, а там… кто знает, думаю, я помогу тебе, хотя с условием, что сделаю тогда все по-своему».

Бедный художник был не одинок в безнадежном своем чувстве. Не меньше шипов и колючек было рассыпано на пути других претендентов на руку дочери мэра. К слову сказать, все горожане испытывали мало приязни к своему голове, и ни один не упускал случая заступить ему дорогу. А всё потому, что градоначальник настроил всех против себя неумеренным и неумным правлением. Взятки и штрафы, непомерные налоги и наказания по ничтожным пустякам возмущали души даже самых миролюбивых из нейссцев.

Каждый год после праздничной январской ярмарки мэр имел обыкновение облагать горожан чудовищными налогами, оправдываясь при том крупными тратами на проведенные торжества. Но, когда в очередной раз сей тиран объявил свою волю, долготерпению его подданных пришел конец. Кипящая ненавистью толпа сильно напугала злосчастного экзекутора. Затворившись в доме, он в страхе прислушивался к гневным выкрикам бунтовщиков, призывавших сжечь его вместе с награбленным им добром.

Как только произошли описанные события, к Виллиболду пришел Видо и сказал: «Старина, пришло время показать твое искусство, ты ведь часто предлагал мне помощь. Если твоя музыка действительно так сильно действует на людей, то пойди освободи мэра и успокой беснующуюся толпу. В награду за спасение мэр отдаст любую вещь, какую ты ни пожелаешь. Тогда ты расскажешь ему обо мне и о моей любви и попросишь для меня руки Эммы». Старый волынщик улыбнулся и снял со стены волынку, при этом он пробормотал себе под нос: «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало». Затем не торопясь направился к площади, где вооруженные факелами и копьями мятежники все плотнее обступали дом городского головы.

На площади мастер Виллиболд прислонился к одной из ратушных колонн и принялся наигрывать «Дедушкин танец». И только он заиграл — свершилось чудо: вместо злобных гримас засветились улыбки; грозно сведенные брови разошлись; ненависть и гнев оставили лица, искаженные черты разгладились и смягчились. Острые пики и горящие факелы были отброшены руками, до того угрожающе их сжимавшими, а музыка все лилась и лилась из кожаных мехов; уже ноги нетерпеливо переступали ей в такт, и, наконец, вся площадь, не в силах удержаться, пустилась в пляс. От недавнего недовольства не осталось и следа; город выглядел как в большие праздники — все радовались и танцевали. А старый мастер, не переставая играть на волшебной волынке, отошел от ратуши и зашагал по одной из улиц, — люди, приплясывая, двинулись за ним, и каждый, пританцовывая, входил в свой дом, который незадолго до того оставил совсем в ином настроении.

– Я разучился работать без натуры. Я не доверяю фантазии. Фантазия может увести меня от жизни и завести бог знает куда.

Спасенный от неминуемой гибели мэр не знал, как благодарить избавителя. Он пообещал отдать Виллиболду все, что бы тот ни пожелал, пусть даже это будет стоить половину его состояния. Смеясь, музыкант отвечал, что искусство его не стоит таких огромных денег, да и вообще для себя лично он ничего не хочет, но раз его милость, господин мэр, поклялся отблагодарить спасителя, чего бы это ему ни стоило, то старый Виллиболд смеет просить руки его дочери, прелестной Эммы, для своего Видо. Самолюбие правителя оказалось сверх меры уязвлено такою просьбой, и, как только мог вежливее, он отказал, но мастер настаивал и даже напомнил про обещание. Что ж, правитель поступил так, как все деспоты того мрачного времени, да и нашего, светлого, имели и имеют обыкновение поступать: сочтя себя оскорбленным, мэр объявил мастера Виллиболда возмутителем спокойствия и врагом всеобщего благополучия, после чего отправил его в городскую тюрьму поразмыслить над тем, что ему было обещано, а что — нет. Не удовлетворившись, однако, содеянным, мэр обвинил волынщика в связях с нечистой силой и заявил, что следует проверить, не тот ли это дудочник, что увел всех детей из злополучного Гаммельна. «Единственным отличием» в искусстве двух музыкантов мудрый правитель нашел лишь то, что в Гаммельне под дудку плясали только детишки, а здесь все, и старые и малые, подпали под власть колдовских чар. Посредством столь искусно проведенного сравнения мэр отвратил от доброго участия в судьбе пленника самые мягкие из сердец. Страх таинств некромантских наук и боязнь второго исхода детей были тогда так сильны, что судьи и присяжные тотчас же засели за работу; секретарь уже подсчитывал похоронные издержки; звонарь подал прошение на замену колокольной веревки и был готов хоть сейчас звонить по душе бедного грешника; плотники сооружали подмостки на месте предполагаемой казни; а прокурор в трехсотый раз репетировал обвинительную речь. Смерть колдуна-крысолова была не за горами. Но как ни торопились экзекуторы и судьи, мастер Виллиболд оказался проворнее всех; от всей души он посмеялся над их поспешными приготовлениями — как-то раз лег на свою соломенную подстилку в камере да и помер.

Перед смертью друга навестил Видо, и вот что тот сказал ему: «Теперь ты убедился, что нельзя строить планы, предполагая только доброе в человеческой душе: в этой же душе немало и злого. Здесь я плохой тебе помощник, да и устал порядком от тех неприятностей, что свалила на мою голову твоя прихоть. Теперь моя очередь просить тебя об одолжении, хотя, если не захочешь — можешь не исполнять его. Когда я умру, мой мальчик, посмотри, чтобы волынку положили в гроб со мною. Как память она не слишком много будет значить, если ты сохранишь ее у себя, а если она останется со мною, кто знает, быть может, счастье улыбнется тебе». Видо обещал исполнить последнюю волю, и они расстались навеки.

– Но это же волшебники!

Едва известие о смерти мастера Виллиболда распространилось по городу, все жители от мала до велика собрались у тюрьмы и с облегчением узнали, что это правда. Больше всех этой вести радовался достопочтенный мэр. Безразличие, с которым узник воспринимал приготовления к собственной казни, рождало в душе жестокого правителя дурные предчувствия. Порой он как наяву видел пустую тюремную камеру и стражников, застывших у порога с разинутыми от изумления ртами. В другой раз его мозг обжигала мысль о коварстве хитрого колдуна, сжигающего вместо себя соломенное чучело. Посему было решено как можно быстрее предать земле тело волшебника и тем избегнуть возможного обмана. Таким вот способом честь судей славного города Нейсса была спасена от посягательств чародея.

– Ну и что? От волшебников нет никакого проку. А тот человек в будке делает полезное и интересное дело - он принимает пустые бутылки.

Для упокоения останков Виллиболда отвели неосвященный участок кладбища у самого края церковной ограды. Начальник тюрьмы, по закону наследовавший имущество заключенных, осмотрел небогатый скарб музыканта и спросил, что делать с волынкой.

Слова Облакова прозвучали логично, и Нина не нашла, что ему возразить.

Присутствовавший при том Видо оказался избавленным от труда самолично исполнять волю покойного, потому что речь, произнесенная мэром, звучала так: «Для того чтобы, в будущем избежать каких бы то ни было бед и неприятностей, зловредный инструмент надлежит похоронить вместе с хозяином». Волынку положили в гроб, пастор прочел подобающую случаю молитву, и дюжий могильщик торопливо закидал землей свежую яму с телом музыканта.

– Сид, - спросила она тихо, - а ты не мог бы превратиться в сад, хотя бы на полчаса?

И следующей же ночью произошли очень странные события. Часовые на городской башне, по обычаю тех мест наблюдавшие за округой, были неприятно поражены, увидев мастера Виллиболда, поднимавшегося из своей могилы. С волынкой под мышкой он прислонился к могильной плите и, освещаемый взошедшей луной, принялся дуть и перебирать трубки своего инструмента совсем так, как это делал, будучи живым.

– Зачем?

Пока озадаченные стражники переглядывались между собой, отверзлось множество соседних могил; их обитатели молча глядели из тьмы черными провалами белеющих в лунном свете черепов. Они осматривались, покачивались в такт, наконец, они покинули свои ветхие ложа и пустились, гремя болтающимися суставами, в безудержный пляс. Из стрельчатых окон церковного придела, из ниш фамильных склепов таращились безликие маски благородных жителей подземелий. Иссохшие руки раскачивали и трясли створки железных решеток, болты и шарниры, удерживавшие их, отлетали прочь с грохотом; кладбище наполняли толпы восставших скелетов. Извиваясь и корчась, проносились они в жутком танце. Новые и новые гости, раздвигая могильную насыпь, лезли из-под надгробий. Отряхиваясь, они вставали в весело вальсирующий хоровод — только саваны колыхались, развеваемые ветром на их лишенных плоти телах. Так продолжалось до тех пор, пока часы на башне не пробили полночь — с последним ударом все танцоры, и большие и маленькие, нехотя возвратились в свои мрачные жилища; музыкант переложил инструмент в другую руку и тоже вернулся в могилу. Все стихло.

– Мне очень хочется.

– Глупости. Пустая забава. Высказывать такие желания даже неэтично.

Задолго до рассвета, сотрясаемый крупной дрожью, один из стражников разбудил мэра и прыгающими губами поведал ему об увиденном. Строго-настрого приказав держать все в секрете, правитель решил сам провести следующую ночь на башне. Однако предосторожности оказались напрасны — в городе множились и ползли невероятные слухи. Ближе к вечеру крыши прилегавших к церкви домов были усеяны зеваками; коротая время, они горячо спорили о том, что должно произойти.

Нина обождала, пока Облаков вымыл кисть и положил ее сушить на подоконник. Потом они пошли в ресторан \"Палуба\" обедать.

Ресторан уже не походил на корабль и никуда не плыл, а, как и полагалось ресторану, стоял на месте. Скатерти уже не отличались чистотой и официантки подавали, не улыбаясь.

И мастер Виллиболд не обманул ожиданий — с первым ударом часов, отбивавших одиннадцать, он не спеша поднялся, оперся на могильную плиту и заиграл. Мертвецы, казалось, только того и ждали — камням и надгробиям было не сдержать их; с первыми, звуками волынки кладбище зашумело и наполнилось, как в прошлый раз. Полуистлевшие трупы и совсем скелеты, в саванах и без, высокие и низкие, женщины и мужчины — толпа восставшей нежити кружила вокруг музыканта. Хоровод замедлял бег или, наоборот, убыстрял, смотря по тому, какая звучала мелодия. И так продолжалось до тех пор, пока часы не пробили полночь; с последним ударом колокола танцоры и волынщик вновь упокоились в могилах. Живые же свидетели жуткого представления убедились воочию, что «много есть на земле и в небе такого, что и не снилось нам». Мэр долго не уходил со сторожевой площадки, а перед тем как сойти, приказал немедленно схватить художника и бросить в тюрьму, чтобы пытками вырвать у него признание, как избавить Нейсс от проделок его названого отца. На первом же допросе Видо напомнил о невыполненном обещании и тем вызвал заметное смущение в умах членов магистрата. Однако мэр был непреклонен и вместо того, что сдержать слово, решил перезахоронить останки умершего музыканта в освященном приделе церковной ограды.

– Сид, - спросила тихо Нина, - ты, кажется, был у начальника паспортного стола в милиции.

– Да, - ответил он лениво.

И вновь не обошлось без происшествия: местный пономарь по собственному почину вынул из гроба волынку и повесил ее у себя дома в изголовье кровати. Теперь заколдованный музыкант, если бы и захотел, не смог бы сыграть волшебную мелодию без инструмента. Той же ночью, только часы пробили одиннадцать, в дверь к пономарю постучали. Призывая на помощь всех святых и угодников, злополучный служка, обливаясь холодным потом, отворил дверь и увидел стоящего на пороге мастера Виллиболда. «Мою волынку», — проговорил мертвец и шагнул в комнату. Сняв инструмент со стены, он возвратился к своей могиле и принялся играть. Все было как в предыдущие ночи: вылезшие из-под земли гости уже приготовились лихо отплясать свой танец, когда вместо вальса мастер заиграл марш и двинулся прямо в город, и следом за ним двинулась жуткая процессия. В полном параде отшагав по пустынным улицам вымершего от ужаса города, покойники, как и раньше, ровно в полночь возвратились в свои, жилища.

– Зачем?

Ужас охватил горожан; еще одна ночь — и мертвецы войдут в их дома. Многие из членов магистрата пытались убедить мэра исполнить обещанное, но самонадеянный упрямец и слышать не желал о том, а про Видо сказал: «Художнишке больше подойдет осиновый кол, чем брачное ложе».

– Как зачем? Не могу же я ходить с паспортом, где написано, что я родился в две тысячи третьем году? Согласно моему документу меня еще нет. Где же тут логика?

На следующую ночь город вновь заполнила пляшущая нежить. Хотя затворенные окна и не пропускали звуков, по движениям танцующих угадывались фигуры «Дедушкиного танца». Эта ночь была страшнее предыдущих; скелеты останавливались напротив домов, где жили невесты, и начинали, приплясывая, кружиться вокруг зыбкой тени, постепенно обретавшей сходство с несчастной девушкой, в чью честь игралась ночная свадьба.

– Но мне это очень нравилось, Сид, что ты родился в еще не наступившем веке. И мне было так хорошо, что ты умел превращаться в сад.

Разгоравшийся день горожане Нейсса встречали в трауре — все девушки, чьи тени танцевали среди мертвецов, неожиданно умерли. Новая ночь принесла новые смерти; бедные невесты встречали рассвет в убранных цветами похоронных дрогах.

– Это было дико, Нина! Нелепо!

– Не знаю. Но когда ты превращался в сад, ты был другой и картины у тебя тоже были другие. Тебя как подменили.

Долее подвергать опасности жизни своих дочерей и жен нейссцы не могли; городского правителя заставили дать согласие на свадьбу. Задолго до начала ночного бала приглашенные сидели за праздничным столом. Часы на башне пробили одиннадцать, и к неописуемому ужасу присутствующих на улице зазвучала до дрожи знакомая мелодия. Опрокидывая стулья, испуганные гости бросились к окнам: в свете фонарей по мостовой шагал старый волынщик, а за ним — длинная вереница закутанных в белые саваны фигур. У самых дверей музыкант остановился, но не перестал играть, и вся процессия, не торопясь, прошествовала в залу. И там, недоуменно озираясь и протирая в изумлении глаза, они остановились, подобно толпе внезапно разбуженных лунатиков. Ледяные цепи сковали сердца людей, в гробовом молчании они наблюдали открывавшиеся им метаморфозы. Бледные щеки вошедших заметно порозовели, побелевшие губы постепенно обрели свой естественный цвет и напоминали теперь нераскрывшиеся розовые бутоны. С радостным удивлением ожившие привидения окликали друг друга и собравшихся, ибо то были те самые девушки-невесты, чьи смерти уже несколько дней оплакивал Нейсс.



Сняв с чистых душ магическое заклятье, мастер Виллиболд освободил их из-под холодных надгробий и привел сюда, на веселую свадьбу. Сам же, доиграв чудесную мелодию, незаметно исчез, и больше его в тех краях не встречали.

Видо рассказывал потом, что познакомился со старым мастером во время одной из прогулок в горах. Добрый Волшебник Силезских гор, а это был именно он, проникся симпатией к юному художнику и обещал помочь его несчастной любви. Он сдержал слово, хотя, как мы видели, весьма и весьма своеобразно.

8

Со временем Видо стал известным и уважаемым в городе человеком. Богатство его росло вместе с его славой. Прекрасная Эмма каждый год дарила ему по сыну, а его картины продавались даже в Италии. «Пляска Смерти», полотна которой — предмет гордости галерей Базеля, Антверпена, Дрездена, Любека и многих других городов, — всего лишь жалкое подражание шедевру Видо, созданного в память описанных событий и названному «Пляска Смерти в Нейссе». Увы! Картина эта утеряна и до сих пор не найдена, к великому огорчению истинных ценителей искусства.



Чарльз Мэтьюрин

Социолог пришел в этот раз без портфеля и без анкет. Он был очень взволнован.

ЗАМОК ЛЕЙКСЛИП

– Сид Николаевич, - сказал социолог, не скрывая своей тревоги. - От вашей жены на днях я узнал, что вы перестали превращаться в сад?

Перевод А. Бутузова

– Перестал.

– Почему?

– Мое превращение или непревращение в сад уже самим фактом отрицает причинность. Оно алогично. Его нельзя объяснить с научных позиций вашего времени.

– Вы повторяете те слова, которые я вам говорил, когда изучал вашу психологию.

– Ну и что ж! Я усвоил ваши советы. И стал вести себя вполне обыденно, как ведут себя все остальные люди. Не понимаю, чем вы недовольны?

События этой повести — не просто пересказ каких-то фактов, они и есть факты не столь отдаленного периода в жизни моей семьи. Свадьба моих близких родственников, их внезапный и загадочный разрыв, полное отчуждение друг от друга вплоть до оставления ими земной юдоли — все это факты. Я не могу ручаться за правдивость иррационального объяснения этих загадок; однако эту историю я рассматриваю как замечательный образчик готического искусства, мне не забыть то впечатление, которое она произвела на меня, когда я впервые услышал ее среди множества других леденящих душу преданий. Ч. Р. М.
– А вы не могли бы еще раз превратиться в сад хотя бы на десять минут? Я очень вас прошу. Я был настолько неосторожен, что опубликовал статью о вашем свойстве в одном научно-популярном журнале. Назначена комиссия проверить мой эксперимент.

Умиротворение и спокойствие ирландских католиков в тревожные годы первой половины восемнадцатого столетия были весьма похвальны, но вместе с тем и весьма необычны; анализ возможных причин столь странного их поведения не занимает автора этой повести; ему представляется гораздо более интересным описывать сами события, нежели отыскивать для них сомнительные основания. В ту пору многие католики, не удовлетворенные существовавшим положением дел, покидали фамильные резиденции и странствовали, подобно лишенным крова бродягам, терпеливо ожидая возможных перемен к лучшему.

– Ваш эксперимент?

– Ну, не мой, а ваш. Вернее, вашу способность полиморфизма. Сегодня вечером специальная комиссия приедет к вам познакомиться с вашими феноменальными особенностями.

Однако некоторые из приверженцев короля Иакова II еще оставались на севере острова, и среди них был один якобитский баронет, сэр Редмонд Блейни. Утомленный раздражающим соседством вигов, их нескончаемой болтовней о героической обороне Лондондерри и о варварстве французских генералов, изнуренный назойливыми проповедями преподобного мистера Уолкера, пресвитерианского священника, которого местные жители называли не иначе, как «Евангелист», этот баронет решил оставить родовое поместье и пожить в более спокойном крае. Для этого в январе 1720 года он снял на три года Лейкслипский замок (тогда он принадлежал муниципалитету Коннолиса и сдавался внаем по трехгодичным контрактам), после чего переехал туда со всей семьей, кроме него, состоявшей из трех дочерей; мать их умерла задолго до описываемых событий.

– Я разучился. Отвык. У меня может не получиться без тренировки.

В те годы замок Лейкслип поражал своей красотой и величием, и мало замков в Ирландии могли соперничать с ним. Теперь, увы, его стены разрушило безжалостное время. Расположенный всего в семи милях от Дублина, Лейкслип окружен природой столь тихой и восхитительной, что досужее воображение равно может отнести замок и за сотню миль от города. После целой мили (ирландская миля равняется примерно двум английским) утомительной езды от Лукана до Лейкслипа дорога, с одной стороны огороженная высокими стенами — владения Вишесов, с другой — ветхими столбиками низкого забора, за которым нет ровным счетом ничего, на что бы следовало обратить внимание, неожиданно сворачивает к Лейкслипскому мосту, где путешественнику открывается необычайно восхитительный вид. Воспоминание о нем, доведись вам хотя бы раз увидеть его, будет питать ваше воображение еще долгие годы. Некрасивое, но еще крепкое сооружение, Лейкслипский мост круто опускается на противоположный, значительно более низкий берег реки Лиффи. Справа поток отделяет земли Машфилдов и прихода святой Катерины от владений Вишесов, которые здесь больше не скрывает высокая ограда. Растущие вдоль берегов реки деревья сплетают в ее темной глубине свои ветви. Слева к реке сбегают садовые лесенки ухоженных домиков замка. Сверкая на солнце бриллиантами брызг, волны играют прогулочными лодками, причаленными под стрельчатыми арками летних строений замка. Чуть ниже река плавно огибает низкую в этом месте церковную ограду, и дальше, насколько можно различить, гладь ее полностью скрывают окаймляющие берега густые заросли. Противоположный замку берег являет разительную противоположность описанному ландшафту; покрытые редким кустарником холмы, заброшенные башни и чаща, скрывающая подступы к воде, — теперь эти земли принадлежат полковнику Марли.

– А вы потренируйтесь. Я засекаю время.

Социолог взглянул на часы.

Если смотреть поверх городских крыш, то хорошо видны развалины замка Конфи, отстоящего от моста на четверть мили; хищные очертания его башен напоминают о прошедших веках, когда кровь лилась, как вода в Лиффи. Как только вы минуете мост, ваше внимание, конечно же, привлечет водопад (Лососевая стремнина, как его называют здесь); сияние его струй, будь то солнечный день или лунная ночь, едва ли будило восторг грубых душ, живших в те мрачные времена, когда замок Конфи был «неприступной скалой»; вряд ли они даже взглядывали в сторону водопада, когда, грохоча копытами коней по бревенчатому настилу Лейкслипского моста, возвращались с разбойной вылазки, и тем паче не думали они о нем, когда моста не было и поток приходилось преодолевать вброд.

Облаков ленивой походкой вышел на пустырь. Вдруг стало темно. Ветви внезапно возникшего на пустыре сада заслонили небо. В окно влетел запах сирени и влажных листьев.

– Здорово! - сказал социолог Нине. - Получилось! Сработало! Смотрите! Действительно необычный феномен. Не знаю только, как его теоретически обосновать. Идемте вниз, походим возле деревьев, подышим свежим воздухом, подумаем об этом необъяснимом факте духовного и физического полиморфизма.

То ли уединение, в котором пребывал сэр Редмонд Блейни, способствовало безмятежности его чувств, то ли они от бездействия утратили былую силу, теперь это сказать трудно, но определенно то, что постепенно его интерес к политическим проблемам угасал, если не считать обедов со старым приятелем, таким же приверженцем короля Иакова, как и сам сэр Редмонд; и если не принимать в расчет многозначительные кивки и улыбки, которыми они имели обыкновение обмениваться за бутылкой вина, если не слушать его разговоров с приходским священником о победе правого дела и о надеждах на лучшие времена и если закрыть глаза на тот, пожалуй, самый крамольный случай, когда якобиту-слуге, насвистывавшему «Мой милый Чарли», неожиданно отозвался и вторил густой бас сэра Редмонда, то можно сказать, что интерес баронета к политике угас окончательно. Вдобавок ко всему старого джентльмена сильно переменили семейные несчастья. Младшая из трех его дочерей, Джейн, исчезла при обстоятельствах столь необычайных, что, несмотря на то что предание об этом — фамильная тайна, я не могу удержаться и поведаю его вам.

Нина и социолог спустились вниз, прошли через дворик и оказались в саду.

* * *

На скамейке сидели бывшая красавица, заведующая театральным буфетом в отставке, и старичок пенсионер.

Бывшая красавица сказала восхищенно:

Девочка была необыкновенно прелестна и умна, и ей позволяли гулять в окрестностях замка вместе с дочерью одного из слуг, которую тоже звали Джейн. Однажды вечером Джейн Блейни и ее подружка зашли далеко в лес; их продолжительное отсутствие не вызвало беспокойства, так как подобные прогулки не были редкостью; однако когда ближе к ночи домой возвратилась плачущая подружка Джейн Блейни, весь замок переполошился. Она рассказала, что, проходя дорогой неподалеку от замка, они встретили старуху, одетую в гаэльское платье (красный берет и длинный зеленый жакет); неожиданно появившись из кустов, она взяла Джейн Блейни за руку; на ее ладони лежали две тростинки: одну она перебросила через плечо, а другую дала девочке и заставила ее сделать то же самое.

– Как быстро научились выращивать деревья! Утром был пустырь, а сейчас, смотрите, какой густой сад.

В ужасе от увиденного подружка убежала; вслед ей донесся голос Джейн Блейни: «Прощай, прощай, много времени пройдет, прежде чем мы увидимся снова». Девочка рассказала, что после этого старуха и Джейн исчезли, а сама она едва нашла дорогу домой. Немедленные и тщательные поиски не принесли результатов; в лесу осмотрели каждый кустик, баграми прощупали дно в прудах — все было тщетно. Постепенно надежда угасла, и поиски прекратили.

– Он не настоящий, - возразил старичок. - Декорация. Приедут. Произведут съемки. И уберут. Надо это понимать.

…Нина ждала весь день, а потом ночь и утро. И снова наступили сумерки, но сад по-прежнему стоял на пустыре.

Прошло десять лет. Как-то раз экономка сэра Редмонда вспомнила, что забыла на столе в кухне ключи от шкафа с конфетами, и вернулась, чтобы забрать их. Когда она подошла к двери, то услышала детский голос, шептавший: «Холодно, холодно, как долго я не грелась у огня!» Экономка вошла и, к своему изумлению, увидела Джейн Блейни, съежившуюся и как будто усохшую вполовину; она куталась в какое-то тряпье, склонясь над тлеющими угольями. Экономка в ужасе бросилась прочь из кухни и позвала слуг, но привидение уже исчезло. Говорили, что девочку видели еще несколько раз; она становилась все меньше и меньше, как будто не выросла ни на дюйм с тех пор, как пропала. Всегда ее видели греющейся у огня; встречали ли ее в башне или на кухне — все время она куталась в лохмотья, жалуясь на холод и голод. Говорят, ее до сих пор видят в замке такую, совсем не похожую на Люси Грей из чудесной баллады Водсворта:





И кто-то молвит: как дитя
Она и по сей день.
В пустынных далях, как мечта,
Скользит Свит Люси Грей.


Среди холмов, дорог одна
Она легко идет,
И тихий шелест — песнь ее —
Доносит ветерок.





Судьба старшей дочери была более печальна, хотя и менее необычна; ее обручили с джентльменом мягкого характера и твердого достатка; ко всем прочим достоинствам он был католик, и потому сэр Редмонд подписал брачный контракт, будучи совершенно спокоен за судьбу своей дочери. Свадьбу справляли в замке Лейкслип. После того как невеста и жених удалились в свои покои, гости еще не покинули замок и какое-то время сидели за праздничным столом и пили за грядущее счастье молодоженов, когда неожиданно, к великой тревоге сэра Редмонда и его друзей, из той части замка, где располагались покои новобрачных, донеслись громкие и пронзительные крики.

Кто из гостей не потерял присутствия духа, устремился по лестнице наверх, но было уже поздно: злосчастный жених в ту роковую ночь неожиданно и необъяснимо сошел с ума. Изуродованное тело умирающей леди покрывали раны, которые в буйном припадке помешательства ей нанес ее несчастный муж. Сам он умер сразу же после убийства жены. Скоро, как только того дозволяли приличия, тела предали земле, и об этой истории старались больше не вспоминать.

Александр Шалимов. Путь в «никуда»

Хотя сэр Редмонд и продолжал выслушивать самые невероятные истории о явлениях Джейн (их пересказывали ему домашние), надежда на ее возвращение таяла с каждым днем, и вся его забота отныне обратилась к оставшейся дочери, Анне. Получив весьма неглубокое образование, приличествовавшее в те времена ирландским женщинам, Анна жила уединенно и общалась главным образом со слугами, от которых переняла склонность к сверхъестественным страхам и суевериям; все это имело ужасные последствия в дальнейшей ее судьбе.

Среди многочисленной челяди замка была одна «старая колдунья», когда-то нянчившая покойную мать леди Блейни; ее память была настоящим кладезем страшных преданий. Загадочное исчезновение Джейн было причиной того, что ее сестра прилежно выслушивала жуткие истории старой ведьмы, клявшейся и божившейся, будто однажды она видела беглянку, стоявшую в одной из зал замка перед портретом матери и шептавшую: «Горе мне, горе! Разве могла мама подумать, что ее Джейн когда-нибудь станет такой!»



Когда Анна повзрослела, она стала еще серьезнее прислушиваться к словам старухи, особенно к ее обещанию показать ей будущего жениха. Для этого, однако, надо было совершить определенный ритуал. Нечестивостью своей он возмутил Анну, но в конце концов она уступила настойчивым уговорам старухи и согласилась его исполнить. Время, выбранное для безбожных молитв, приближалось; ночь на 1 ноября полна событий, и именно этой ночью следует проводить подобные церемонии с тем, чтобы усилить действие заговоров (предполагают, что такие обряды проводят и поныне на севере Ирландии).

Керк возвратился ночью. Моруар ждал его в библиотеке Центра.

Заслышав шаги, Моруар вышел в ярко освещенный коридор.

Весь день накануне старуха уговаривала молодую леди, и, чтобы вернее заставить ее исполнить желаемое, она без устали рассказывала ей истории, одну другой страшнее. В замке эту женщину прозвали Кумушкой, равно как в Англии подобных ей называют госсип, а в Шотландии — каммер (хотя настоящее ее имя было Бриджит Диз). Старуха оправдывала свое прозвище неумеренной болтовней, цепкой памятью и ненасытным интересом к сверхъестественному. Ее назойливого внимания не избежал ни один человек в замке; все рано или поздно становились ее жертвами, начиная с конюшего, которого ее рассказы заставляли теплее кутаться в одеяло, и кончая юной леди, Кумушкино влияние на которую было необычайным.

– Удалось?

Наступило 31 октября; замок был тих и спокоен. Около половины двенадцатого Кумушку и Анну Блейни видели направлявшимися к башне короля Джона, где, как говорили, этот монарх был коронован ирландскими принцами и провозглашен лордом Ирландии. Это было самое старое из строений замка. Открыв маленькую, неприметную дверцу ключом, с которым она не расставалась даже ложась в постель, Кумушка поторопила юную леди. Ступив под своды подвала, Анна стояла в нерешительности и сомнениях, подобно тому как неопытный пловец стоит на берегу незнакомого потока. Был теплый осенний вечер; сильный ветер вздыхал в кронах деревьев, окружавших замок. Внезапные порывы клонили верхушки деревьев к блестящей глади реки Лиффи, которая, разбухнув от недавних дождей, неслась и ревела среди валунов, обступавших ее русло. Темная аллея вязов скрывала маленькую деревушку замка; там еще виднелись огни, но и они, ввиду позднего часа, скоро должны были погаснуть.

Керк устало пожал плечами:

Девушка медлила.

— Я обязательно должна идти одна? — спросила она, предчувствуя, что ужасы ее вечернего бдения — ничто в сравнении с гораздо более жуткой его целью.

– Я опоздал… И, разумеется, это не имело смысла. Наведенная радиация оказалась чертовски интенсивной… Какой-то совершенно неизвестный вид излучения. От него, по-видимому, не существует защиты: в наших условиях, конечно, и на нашем уровне знаний.

— Непременно одна, или снадобье потеряет свою силу, — отвечала ей старуха, прикрывая ладонью тусклый огонек свечи. — Вы должны сойти вниз одна; я буду ждать у входа. Когда вернетесь — смотрите, кто явится вам ровно в полночь.

– Что они сделали с телом?

Несчастная девушка не трогалась с места.

– Ты хочешь сказать, с тем, что осталось от тела?.. Тау-мезонный распад. Иного выхода не было. Они превратили его в струю мезонов еще до моего приезда.

— О! Кумушка, Кумушка, разве ты не можешь пойти со мной. О! Кумушка, идем вместе, прошу тебя!

– Так… Что же это могло быть, Кер?

— Если мы пойдем вместе, дорогая, нам не выбраться оттуда живыми; тот, кто живет там, растерзает нас в клочья!

– Не знаю. Кажется, и Старик не знает… Во всяком случае, он так сказал…

— О! Кумушка, Кумушка, давай вернемся в мою комнату, я уже сделала так много и прошла так далеко!

– Может быть, неизвестное излучение - результат слишком резкой деформации поля?

— То, что мы сделали, дорогая, обязывает нас идти дальше; если вы сейчас вернетесь в свою комнату, то в полночь увидите не молодого и красивого жениха, а кого-то, кто больше похож на…

– Мику уже трижды удавалось деформировать поле. И даже получать нечеткие видеосигналы надпространства. Все шло в соответствии с принципом Парри. Процесс был обратимым, полностью поддавался контролю. И никаких следов неизвестных излучений… Сегодня днем впервые процесс стал неуправляемым. И тогда возникло это излучение.

Молодая леди оглянулась и некоторое время стояла не двигаясь; ужас и невероятная надежда заставляли трепетать ее сердце. Затем, с внезапной отвагой она, как птица с террасы замка, устремилась вперед; ее белые одежды развевались как крылья и вскоре исчезли из виду. Старуха закрыла дверцу в подвал, поставила свечу в низкую бойницу башни и села ожидать действия колдовских снадобий. Прошел час, и леди поднялась из подвала; лицо ее было бледно, и глаза глядели неподвижно, как мертвые; в руке она сжимала окровавленный лоскут — доказательство того, что колдовской ритуал ею исполнен. Она упала в объятия своей сообщницы и несколько мгновений стояла, тяжело дыша и озираясь, как будто не сознавая, где она. Старуха ужаснулась безумному виду своей жертвы, но заторопила ее к спальне, где предметы, приготовленные для зловещего церемониала, были первым, что задержало взгляд несчастной девушки. Вздрогнув при виде их, она закрыла глаза и остановилась посредине комнаты.

– Чертовски жаль Мика.

– У него был легкий конец, Моруар. Одна стомиллионная доля секунды - и мозг превратился в радиоактивную кристаллическую пыль. Он даже не успел подумать, что происходит.

Потребовались все искусство и настойчивость Кумушки (сопровождавшей свои уговоры загадочными угрозами), чтобы заставить молодую леди довершить начатое. Наконец несчастная проговорила в отчаянии: «Хорошо! Я все исполню, но будь в соседней комнате; если произойдет то, чего я боюсь, я позвоню в серебряный колокольчик, и если у тебя есть душа, о которой ты заботишься, Кумушка, приди мне на помощь».

– Как знать…

Старуха обещала выполнить ее просьбу. С нетерпеливой обстоятельностью она дала ей последние наставления, после чего ушла в свою комнату, примыкавшую к комнате леди. Свеча ее давно потухла, но она разворошила уголья в камине и сидела возле них, поклевывая носом и поглаживая время от времени соломенный тюфяк на своей кровати. Однако она не решалась ложиться, так как в любой момент из комнаты леди мог долететь звук колокольчика.

– Разумеется, этого мы не узнаем, пока не придет наш черед. Мало кто из наших умирает от старости… Но если бы существовала возможность выбора, я предпочел бы такой конец, как у Мика: лучше сразу сейчас, чем заживо гнить от злокачественных опухолей несколькими годами позже.

– А что сказал Старик? Как с продолжением работ?

Было уже далеко за полночь; могильная тишина окутывала спящий замок. Старуха дремала, склонившись к огню. Ее голова опускалась все ниже и ниже, пока, наконец, не коснулась колен. При звуке колокольчика Кумушка встрепенулась, но задремала снова, потом снова встрепенулась, когда колокольчик зазвучал отчетливее — и в тот же момент она проснулась, но не от звона, а от душераздирающего крика, донесшегося из соседних покоев. Испуганная вероятными последствиями неудачи, старая карга заторопилась в комнату госпожи. Анна лежала на полу без сознания. С неохотой, но старухе пришлось позвать на помощь экономку (предварительно спрятав принадлежности тайного ритуала). Вдвоем они перенесли девушку на кровать и с помощью специфических средств, обычных в то время — обожженных перьев и т. п., — привели ее в чувство. Когда экономка ушла и Кумушка осталась наедине с Анной, о предмете их беседы можно было догадаться, хотя об истинных событиях той ночи еще много лет не знал никто. Странной формы кинжал лежал на кровати Анны; было очевидно, что кто-то посетил ее комнату, и весьма вероятно, что это было не земное существо.

Керк зло усмехнулся:

Старуха советовала уничтожить колдовскую улику, но девушка не слушала ее и спрятала оружие в один из шкафов в спальне. Она полагала, что отныне (с тех пор как перед ней приоткрылась пугающая завеса будущего) она имеет право знать все тайны, связанные с ночной загадкой. Однако с этой ночи характер ее разительно переменился; переменились ее манеры и даже ее лицо. Она стала серьезнее и проводила долгие часы в уединении и раздумьях; при виде бывшей сообщницы она вздрагивала и сжималась; при этом она избегала даже малейшего намека на обстоятельства, произведшие в ней столь странную перемену.

– Уж не воображаешь ли ты, что работы будут продолжаться? Как бы не так: всякий доступ в наш район уже закрыт. На дорогах кордоны. Завтра приезжает специальная комиссия. Нас всех в карантин. Лаборатории опечатают. Вокруг корпуса, где работал Мик, возведут специальный колпак-экран. Вход туда будет закрыт на десятилетия. Счастье еще, что излучение оказалось направленным, а лабораторный корпус Мика стоит над самым обрывом. Луч ударил в воздух и ушел за пределы атмосферы. А иначе…

– Ужасная бессмыслица! - вздохнул Моруар. - Остановиться, когда подошли к самому порогу тайны? А Мик даже ступил на него.

Прошло несколько дней с той ночи. Однажды после обеда, оставив сэра Редмонда с капелланом, читающим ему житие святого Франциска Хавьера, Анна вернулась в свою комнату к прерванному рукоделию и была немало удивлена, услышав звук колокольчика у ворот; кто-то звонил настойчиво и громко — звук, которого ей ни разу не доводилось слышать с тех пор, как их семья поселилась в замке; их гости, из числа отдыхавших на здешнем курорте, приходили и уходили неслышно, как и подобает гостям в доме знатного и влиятельного человека. За оградой, по аллее уже упоминавшихся нами вязов, в сопровождении четырех слуг верхом на коне ехал молодой джентльмен. Слуги его, тоже верхом, были нагружены тяжелой поклажей; у двух передних с седел свисали притороченные кобуры, двое других везли переброшенные через луки седел огромные тюки. Шла первая неделя декабря, но обед в замке подавали в час дня, и поэтому Анна легко разглядела все эти подробности. Прибытие незнакомца вызвало суматоху в замке; отдавались громкие и поспешные приказания, шаги не смолкали в коридорах в течение целого часа; затем все утихло. Говорили, что сэр Редмонд собственноручно запер залу, где он принимал незнакомца, дабы никто не мог помешать их разговору. Примерно через два часа после прибытия незнакомца к Анне постучала служанка и передала приказ хозяина замка приготовить к восьми часам ужин и присутствовать на нем.

– Чтобы не возвращаться… Нет, коллега, назови меня кем угодно, но я даже рад, что работы будут приостановлены. Орешек еще не по зубам. За порогом Парри притаилось что-то непостижимо страшное. Когда человечество повзрослеет на несколько столетий…

– А ты убежден, что оно ими располагает?

Хозяйство в замке велось неплохо по ирландским меркам, и все, что требовалось от Анны — спуститься на кухню и проверить, хорошо ли прожарены цыплята и посыпаны ли они сахаром, согласно вкусам тех лет; еще ей надо было посмотреть, правильно ли положены специи и по мерке ли разлито вино в кувшины; но самое главное — ей следовало проследить за тем, чтобы в центр горохового пудинга положили большой кусок масла. На этом ее обязанности по приготовлению ужина заканчивались, и она могла возвратиться в свою комнату, чтобы приготовить на вечер торжественное платье из белой дамасской ткани. В восемь часов ее позвали на ужин; по обычаю тех лет ей следовало внести первое блюдо. Когда она проходила по коридору, кто-то схватил ее за локоть; лицо Кумушки, искаженное отвратительной гримасой, придвинулось к ней. Она прошептала: «Разве я не говорила, что он придет за вами?» У Анны застыла кровь в жилах, но она овладела собой и вошла в залу, приветствуя отца и незнакомца низким реверансом; после этого она заняла свое место за столом. Ужас, охвативший ее при встрече бывшей сообщницы, не уменьшился в присутствии незнакомца; странной была его задумчивость во время ужина. Он ничего не ел. Сэр Редмонд тоже выглядел необычайно сдержанным и задумчивым. Наконец он обратился к незнакомцу (не называя его по имени): «Вы выпьете за здоровье моей дочери?» Незнакомец выразил желание оказать хозяину такую честь, но скромно наполнил свой стакан водой; Анна добавила несколько капель вина в свой, поклонившись ему. В этот момент, в первый раз с тех пор, как она увидела его, ей удалось рассмотреть его лицо — оно было бледным, как у мертвеца. Мертвенная бледность его щек и губ, глухой, как из-под земли, голос и странный блеск больших и неподвижных черных глаз, которые он не сводил с Анны, заставили ее побледнеть и даже задрожать, когда она подносила бокал к губам. Она поставила бокал обратно на скатерть и после этого, еще раз поклонившись отцу и странному незнакомцу, удалилась в свои покои.

– Атомная война? Нас пугают ею не первый десяток лет. Нет, Моруар, панический страх перед ее последствиями - гарантия, пожалуй, не менее надежная, чем всеобщее разоружение. И еще одно, дорогой, коллега: надеюсь, ты не думаешь, будто мы рвемся на порог Парри, чтобы начать предсказывать будущее. Для этого нам просто не дали бы денег. Как тебе хорошо известно, четвертое уравнение Парри позволяет подсчитать избыточную энергию деформации гравитационного поля. Источник ее пока непонятен, как в общем непонятна и вся теория Парри. Мы ее приняли, она позволила связать в единую систему энергетические процессы макро- и микромира. Однако согласись, что сами процессы от этого понятнее не стали. Парри шагнул гораздо дальше Эйнштейна, но физическая сущность гравитации остается не менее загадочной, чем сто лет назад. Я уже не говорю о физической сущности полей времени. Парри их предсказал, мы подошли вплотную к доказательству их существования, но… Вся беда в том, что Парри сошел с ума раньше, чем проанализировал свои уравнения. Если бы он успел это сделать, он, вероятно, уничтожил бы свою работу вместо того, чтобы рассказать о ней человечеству.

– Ты имеешь в виду четвертый постулат?

Там она застала Бриджит Диз, занятую уборкой прогоревшего торфа в ее камине (тогда еще не было каминных решеток).

– И его тоже, Моруар. Но я рассматриваю этот вопрос шире. Существует категория людей, которые приходят на свет много раньше, чем им следовало бы. Некоторых человечество окрестило гениями. Гении всегда доставляли миру массу хлопот, но в прошлом они не были общественно опасны. С ходом истории положение изменилось. Уже работы Эйнштейна и его современников привели человечество на грань катастрофы. Открытия Парри - начало цепной реакции всеобщего уничтожения: уничтожения человечества, Земли, Солнечной системы, Галактики. Кое-что Парри все-таки успел сообразить - не случайно он помешался. Наш Старик тоже из этой породы - общественно опасных гениальных безумцев…

— Что ты делаешь здесь? — в волнении спросила девушка.

Старуха обернулась к ней, и безобразная ухмылка исказила ее лицо:

– Ты переутомился, Кер, и на тебя тяжело подействовала гибель Мика. Тебе необходимо отдохнуть…

– Мы все теперь будем отдыхать неопределенное время, пока не кончится карантин и каждый не найдет себе новой работы.

— Я ведь говорила, что он придет за вами!

– Если Центр закроют, для Старика это будет страшным ударом. Парри был его другом. Цель жизни Старика - в продолжении исследований Парри.

— Да, я верю, что это он, — проговорила, несчастная девушка, опускаясь в плетеное кресло поодаль от камина. — Никогда в жизни я не видела человека с таким взглядом.

— Но разве он не настоящий джентльмен? — продолжала старуха.

– Черт бы их побрал, всех этих фанатиков науки. Ведь Старик-то во всяком случае отдает себе отчет, какое употребление собираются сделать из уравнений Парри. Тем, наверху, нужна энергия. Энергия, при помощи которой они могли бы уничтожить политических противников. Атомная война обоюдоострый меч. А если использовать энергию деформации гравитационного поля? Это пострашнее и, главное, безопасно для того, кто наносит первый удар. Четвертое уравнение Парри, казалось бы, открывает пути к овладению этой энергией, но надо преодолеть порог Парри. Теоретически он преодолим. Нужен лишь поток соответственно ускоренных частиц. Практически же при этих скоростях начинаются деформации полей времени… Исследователь попадает в странный мир, где фантастически взаимодействуют четырех-, пяти-, шестимерные пространства со своими временными полями. Дьявольская вакханалия, в которой нарушается всякая причинность и связи, ход времени перестает быть необратимым, будущее вклинивается в прошлое. Парри сошел с ума от того, что открылось его мысленному взору. А сегодня мы получили наглядное свидетельство сил, таящихся за порогом Парри. Контакт продолжался всего одну стомиллионную секунды. А если бы брешь в надпространство просуществовала более длительное время? Или вообще не закрылась бы?.. Тогда, в данный момент нашего земного времени, по-видимому, уже не существовало бы не только нас с тобой, Моруар, но и Земли, и Солнечной системы, быть может всей нашей Галактики. Вот что продемонстрировал сегодняшний эксперимент Мика, вот что, по-видимому, кроется за его гибелью. И они там кое-что поняли; поэтому так переполошились, поставили кордоны, приказали Старику приостановить все работы… Нет, нет, не перебивай, Моруар! Я допускаю, что порог Парри не окончательный предел, готов допустить, что Мик, как слепой щенок, просто ткнулся не туда, куда следовало… Не исключаю, что порог Парри действительно открывает пути к отдаленнейшим галактикам, в прошлое и даже в будущее… Но я убежден, что земное человечество еще не доросло до подобных открытий. Даже в нашем безумном мире никто не позволил бы трехлетнему ребенку забавляться самой маленькой термоядерной бомбой. Перед явлениями, которые ждут нас на пороге Парри, мы с вами, Моруар, и даже Старик - трехлетние дети; дети, протянувшие руки к самой опасной игрушке, которая когда-либо маячила на пути человечества…

— Он выглядит так, как будто явился с того света, — сказала Анна.

В пустом коридоре послышались торопливые, гулкие шаги. Сгорбленная фигура в темном плаще и берете мелькнула за приоткрытой дверью.

— Этот ли свет, тот ли, — пробормотала старуха, поднимая вверх костлявый палец, — помяните мои слова, они верны как… (тут она повторила одну из странных формул, произнесенных ею в ночь на 1 ноября) — он будет вашим супругом.

— Значит, мне суждено стать невестою мертвеца, — сказала Анна, — ведь тот, кого я видела сегодня вечером, — не живой человек.

Керк и Моруар переглянулись.

Минуло две недели, и, казалось, Анна примирилась с чертами, доселе вызывавшими в ней ужас и отвращение. Она обнаружила, что они необыкновенно красивы; она заметила, что голос, такой странный и глухой, смягчается, когда произносит ее имя. Возможно, что вкусы и склонности молодых людей оказались так же одинаковы, как и их образ жизни; может быть, все проистекало из совокупности причин, — как бы то ни было, меньше чем через месяц незнакомец сказал Анне, что любит ее. С румянцем, хотя и без теснящих грудь вздохов, она приняла его признание. Он открыл ей, что имя его — сэр Ричард Максвелл и что он — шотландский баронет. Семейные невзгоды вынудили его покинуть родину, и он перевел все свое состояние в Ирландию, решив остаться здесь на всю жизнь. Так он говорил. Ухаживание тех дней было простым и коротким, и скоро Анна стала женою сэра Ричарда. Они жили с ее отцом до самой смерти сэра Редмонда, после чего перебрались в свои северные владения. Там они провели несколько лет. Семья их росла, и дни протекали в счастии и спокойствии. Поведение сэра Ричарда, однако, отмечали две странности — он всеми силами старался избегать встреч с соотечественниками: если он узнавал, что в соседний город прибывал какой-нибудь шотландец, он затворялся в замке и не покидал покоев до тех пор, пока не уверялся в отъезде чужестранца. Другая его странность заключалась в том, что он имел обыкновение запираться в своей комнате в канун 1 ноября. Леди, у которой были свои воспоминания, связанные с этим днем, лишь однажды отважилась спросить его о причинах этого необычного уединения; с тех пор она ни разу не осмеливалась повторить свой вопрос и, кажется, испытывала немалое облегчение от этого. Все шло своим чередом, и дела обстояли, как я уже сказал, немного таинственно, но тем не менее счастливо, когда неожиданно, без объяснения причин, сэр Ричард и леди Максвелл расстались и больше никогда не встречались в этой жизни. Сэр Ричард продолжал жить в фамильном особняке, а леди Максвелл переехала к дальней родственнице в удаленную и глухую часть страны. Столь глубоки были чувства, вызвавшие их разрыв, что имя любого из бывших супругов до самой смерти не проронили губы другого.