— Ну… Рабовладение запрещено, это ж на сколько уже легче. — Вздохнул он. — А что мне тогда принадлежит?

Под пронзительно-синим небом даль – точно задний план картины – не кажется ни туманной, ни размытой, ее не поглотил горизонт. Она является нам и ласково заключает в объятия, ее руки – горные отроги. Эта милосердная природа возвращает меня во времена Иисуса и дарует вкус к жизни сельской, пасторальной – ее размеренное течение нарушается лишь приходом и отплытием кораблей. Зато восторг мой тут же гаснет, когда взгляд падает на здания, особенно те, что построены на скале апостола Петра.

— Ничего. — Заверила его Таэр, от этих слов лорд посветлел лицом и облегчённом выдохнул:

— Похоже, я просто всё не правильно понял. Я то, уж перепугался…

На этой гранитной глыбе произошло одно важное событие, над которым я часто размышлял.

— Домен Кассард, куда входит планета Кассард как объект недвижимости, принадлежит роду Кассардов. — Таэр продолжила, краткую лекцию по правам владения. — Ну и поскольку вы милорд, единственный представитель рода Кассардов, ты вы обладаете исключительными правами распоряжаться всей собственностью и активами рода, можете устанавливать пошли и сборы, а также являетесь высшей судебной властью на территории своего Домена. Но сказать, что планета принадлежит вам, было бы юридически безграмотно.

Это случилось через несколько дней после казни Иисуса. Разочарованные, отчаявшиеся ученики, убежденные, что доверились лжецу, бежали из Иерусалима и добрались до Галилеи. Горькое крушение иллюзий… Симон Петр, Фома, Иоанн и другие бывшие ученики Христа решили вернуться к своей прежней жизни. Прощай, ловля душ, придется снова ловить рыбу! Но за время, проведенное с Иисусом, они утратили сноровку и не смогли поймать никакой рыбы. Ранним утром является им силуэт на берегу и говорит:

— Полный Pipec! То есть я всё понял правильно… — Протянул он, и закинув голову назад, принялся с задумчивым видом изучать потолок.

Таэр последовав его примеру, тоже подняла глаза. Ничего интересного на потолке не обнаружилось. Обычные серые металлические панели перечёркнутые линиями световых панно. Яхта была в на редкость «базовом» исполнении.

– Дети, есть ли у вас какая пища?

Таэр обменялась с Дудо удивлёнными взглядами, тот, судя по всему тоже не понимал, что происходит с лордом: «может у него посттравматический шок от пережитого?»

Они что-то ворчливо отвечают, не узнав Его. Тот настаивает:

— Что-то случилось? — Осторожно поинтересовалась специалистка, подойдя поближе, и присев на корточки возле Алекса.

– Закиньте сеть по правую сторону лодки и поймаете.

— Да ничего. Кроме того что я как выясняется владетель целой планеты. А узнал об этом только сейчас, и то случайно!

— Но это же само собой разумеется. — Искренне удивилась Таэр. — Лорд Кассард, домен Кассард, и вы ведь знали что вы единственный в роду.

Может, этот незнакомец, стоящий в сотне метров от них, лучше видит косяки рыб? Они слушают его совета, закидывают сеть и уже не могут вытащить ее от множества рыбы. Один из них, который рассматривал силуэт внимательнее других, восклицает:

— А планета с четырнадцатью миллиардами населения тоже само собой разумеется? — Воскликнул он. — С чего я должен был догадаться? Где всё? Где помощники секретари, министры и советники?? Как вообще такое может быть, что глава планеты с таким населением умудряется двадцать дней не знать о её существовании! Почему, я, отправился на охоту фиг знает куда, в сопровождении двух человек? Где полчища охраны? Где в конце-концов, чемоданчик с красной кнопкой?

— В смысле «с красной кнопкой»? — переспросил тихо сидевший до этого Дудо.

– Это Господь!

— А… неважно, — вяло отмахнулся Алекс, снова возводя очи к потолку. — Я просто не понимаю как такое, вообще может быть.

— Ваша светлость… — решительно начала Таэр. — Я тоже искренне не понимаю вашу реакцию. Вы сами всегда настаивали, чтоб рядом с вами было как можно меньше людей, и отказывались от охраны. Поэтому все секретари помощники и прочие исполнители, находятся на Кассарде и не смеют вас беспокоить чаще, чем раз в год.

— Допустим, — кивнул он. — Но почему когда я связывался с секретариатом и просил отчёт, там ни слова не было о планете.

— Я уверена что была. Вы просто смотрели только активы и доли в компаниях. А планета в разделе недвижимость.

— Недвижимость… — закатил глаза он. — Как я не догадался там посмотреть… — В голосе лорда стал ощущаться переизбыток злой иронии, но её причина всё ещё ускользала от Таэр.

— Информация о том, что в домен Кассардов, входит населённая планета, что то бы изменила? — Задала наводящий вопрос она.

— Чёрт, да буквально всё! — с горечью воскликнул Алекс. — Я бы не маялся вопросом почему меня хотят убить, потому что это было бы очевидно. Я бы не попёрся на эту дурацкую охоту. Увеличил бы охрану, наверно. Придумал бы что-нибудь, в общем.

— Но ведь, ещё не поздно «что-нибудь придумывать»?

— Нет, конечно. Но сейчас не обойтись без помощи графини Дэрларль, а так может, удалось бы обойтись своими силами.

— Но в деле такой важности, без неё в любом случае было бы не обойтись

— Я не об этом, — отмахнулся он. — Гляди, этим чоланским засранцам, помимо СБ и мелатцев, помогает кто-то в муниципалите, и сейчас именно люди Дэрларль будут искать этого кого-то. Потому что это надо сделать быстро, а у меня этим заниматься просто некому.

— И что в этом плохого?

— Да как ты не понимаешь? — Алекс на несколько секунд замолчал, явно пытаясь подобрать слова. — Это как ребёнка в кондитерской оставить. После того как графиня поищет в муниципалитете виновных — она разнесёт там всё, оставив только ЕЁ людей. Любая чистка оставляет только нужное чистильщику. Понимаешь? Такого просто нельзя допускать, это азы управления. А мне придётся позволить ей сделать это, у меня просто нет выбора.

— Ты из-за этого так расстроился? — прямо спросила Таэр.

— И из-за этого тоже. Ну как тебе объяснить, даже большая компания это очень сложно устроенный организм. А тут целая планета, с четырнадцатью миллиардами населения. Представляешь насколько сложно всем этим управлять, а тут выясняется, что этим должен заниматься я!

— Но ты ведь до этого справлялся? И потом, лорды правят, а не управляют, это задача секретариата и муниципалитета. А если, почему-то, после проверки графини Дэрларль ты больше не сможешь им доверять, их можно просто поменять.

— На кого? Где я возьму управленцев, которым можно доверить четырнадцати миллиардную планету? Дам объявление?

— Можно просто отправить муниципалитет в отставку и объявить перевыборы. — Пожала плечами она. — И если даже это не может решить проблемы, назначить кого-нибудь из секретариата, в конце концов, заниматься хозяйственной рутиной, их прямая обязанность.

Не раздумывая далее, Петр опоясывается одеждой, ибо был наг, и бросается в море, он плывет и преклоняет колени перед воскресшим Иисусом. А тот уже разложил огонь.

— Похоже кто-то из нас ничего не понимает в управлении планетами, очень надеюсь что этот кто-то я. — Резюмировал лорд с кислой миной, и ещё раз вздохнув, вяло махнул рукой. — Ладно, забудем пока про планету. Есть какие-нибудь идеи, что делать прямо сейчас?

— Передать всю добытую информацию графине Дэрларль и заручится её помощью перед отправкой на Кассард?

– Придите обедайте, принесите рыбу, которую вы теперь поймали.

— Отправка на Кассард?? — Вскинулся он. — Ещё чего. Могу спорить, там то меня и достанут, уж с пятого то раза, точно. В ближайшие несколько месяцев, я предпочту изучать обстановку дистанционно. Пока там всё не успокоится.

— Ваша светлость, но ведь через пять суток будет «день даров». Вы должны быть на Кассарде в «день даров». — Произнесла Таэр с особым нажимом на слово «должны».

— Подумай сама. Если я должен там быть, вот прям обязан. То об этом знают и ПВДшники, и эти самые чоланцы, ну и допустим СБ. И нет никакой уверенности, что они отказались от своих планов. И уж конечно в таком случае они попытаются меня убить, и наверно как-нибудь особенно громко. Для раздувания ситуации. Поэтому нет, я не полечу на Кассард, уж как-нибудь церемонии обойдутся без меня.

Он берет хлеб и дает им. Ученики окружают Его, молчаливые и изумленные.

— Ваша светлость… — Таэр несколько растерялась. — «День даров» это не просто церемония, и вручение подарков с отчётами. Это акт владения. Формально в этот момент род подтверждает права на свой домен, вы обязаны присутствовать. Не может быть «дня даров» без представителя владетельного рода. А вы единственный представитель, вы должны там быть. — Таэр на мгновение прервалась, пытаясь подобрать слова чтобы донести до лорда всю важность «дня даров». — Иначе это будет как свадьба без невесты… Великие тени, да скорее даже будет свадьба без невесты, чем день даров без вас.

Когда же они отобедали, Иисус отводит Симона Петра в сторону. Он его спрашивает:

— Присутствие на дне даров, это единственная обязанность благородных, и уж её избегнуть никак нельзя. — Веско подтвердил Дудо, который, внимательно следил за их диалогом.

— И что случится, если меня там всё-таки не будет? — спокойно спросил Алекс, с сомнением глядя на Таэр.

– Любишь ли ты Меня?

Петр уверяет, что да, но Иисус еще дважды повторяет свой вопрос:

— Я не знаю… — развела руками она. — В древние времена, это означало, что владение теперь вправе найти себе нового покровителя. Чем это грозит сейчас, я не знаю. Насколько я помню, такого ещё просто не случалось. Обычно отсутствие представителей рода, случалось лишь в случае его пресечения, и соответственно домен через год, на следующий звездопад, объявлялся свободным, и переходил к не прямым наследникам, либо в собственность Дома.

Лорд какое-то время сидел молча, задумчиво постукивая себя по подбородку, пока, наконец не согласился:

– Любишь ли ты Меня?

— Ну хорошо, допустим эта церемония, настолько критически важна, что её нельзя пропускать. Что тогда делать со всеми этими «доброжелателями»?

— С террористами из ПВД конечно будут определённые сложности, как я поняла из захваченных материалов, их группы и оборудование сейчас находятся на копейре, а это нейтральная территория, где действует имперское управление, мы не можем использовать силу. Можно конечно обратится в местную полицию, но если предположить что имперская Сб им действительно помогает, это ничего не даст. Можно действовать через Совет Домов, но это займёт массу времени, и до «дня даров» просто не успеть. Так что их придётся перехватывать уже на Кассарде, возможно даже вводить блокаду всего транзитного потока на Кассард, на время дня даров. Хотя наверно совет привиев на блокаду не пойдёт, транзит через Кассард слишком важен для всего Дома. А с чоланцами я не вижу никаких проблем. Благодаря этому. — Она постучала ногтём по инфоблоку. — Мы знаем имена большинства главарей, их планы и даже где они прячутся. Мы просто передадим всё это разведке дома и ретейнерам, и всё.

Я не знаю ничего мудрее, ничего действеннее, чем это трехкратное повторение. Если три раза задать один и тот же вопрос, он станет гораздо более «вопрошающим», и тут нельзя будет довольствоваться обычной, стандартной репликой. Часто первый ответ лишь нивелирует вопрос, во втором больше искренности, хотя и это выглядит банально, и лишь третий оказывается подлинным и достоверным. Я и сам в личной и профессиональной жизни порой применял это тройное вопрошание. Здесь настойчивость – точно буровой станок, который сверлит очень глубоко, извлекая в конечном итоге нечто действительно уникальное и истинное.

— И графиня Дэрларль взмахнёт волшебной палочкой и решит все эти проблемы. — Резюмировал лорд. — Ну почему нет. А насчёт этих, хитропопых ПВДшников, на Копейре, у меня есть одна идея. Скажи-ка мне Дудо. — Улыбнулся он показав пальцем на «копьё». — А можно передать данные человеку, зная о нём лишь номер его коммуникатора, да так чтоб он никак не смог узнать кто эти данные передал?

— Легко, — кивнул здоровяк. — При условии, что его коммуникатор находится в приделах радиуса связи, и подключен к инфоблоку.

Так Иисус, удостоверившись в безусловной любви Петра, сказал:

— Даже если очень, очень будут искать? — уточнил Алекс. — Скажем привлекая средства Имперской СБ?

— Если всё правильно сделать, то даже вся Имперская СБ не сможет достоверно установить источник.

– Паси овец Моих.

— Это хорошо, — снова улыбнулся лорд.

Видя эту улыбку, Таэр слегка напряглась:

И доверил ему свою паству[15].

— А что за идея? — спросила она.

— Помнишь того замечательного следователя из имперской разведки, что приходил со мной «беседовать». А потом и с тобой «беседовал», оставив свою визитку? Так вот. Я хочу всё это, или почти всё, я ещё не решил, — слить ему.

— При всём уважении… — с сомнением произнесла Таэр. — Это выглядит не очень мудрым решением. Если добытые данные верны, за всем происходящим может стоять имперская СБ. И передавать данные имперскому следователю…

Я приближаюсь к скале, где произошло это событие. Ее венчает церковь постройки 1930-х годов из серого камня, ее называют Mensa Christi, стол Христа. Войдя внутрь, я усаживаюсь на один из немногих стульев и рассматриваю ее устройство. Ее еще называют церковью Главенства Христа. Довольно скромная и даже грубоватая по своему убранству, она не прославляет ту описанную в Евангелии историю, а как будто, наоборот, мешает ее как следует представить: отрезая эту скалу и от водной глади, и от зеленого холма, делая скалу визуально ниже в этом гладком, симметричном, ограниченном пространстве, церковь ее уродует, плющит, искажает, превращая в обычный, серый, ничем не примечательный камень. Вся панорама целиком кажется мне более значимой и священной, чем эта единственная каменная деталь. Христианству определенно недоставало хорошего режиссера. А это поклонение минералу разрушило незыблемость легенды.

— Как я понял, имперская СБ с имперской же разведкой, несколько на ножах, — пояснил лорд. — Более того эта операция, — он показал глазами на инфоблок и россыпь стержней, — настолько секретная что они даже не вся СБ знает, и совершенно точно не посвящена разведка. Так что мы просто предоставим возможность господину следователю, отличится. Найти покушавшихся на меня, пусть и уже мёртвых. И раскрыть террористическую сеть. Могу спорить, он такую возможность не упустит.

— Но если имперская СБ вмешается… — начала было «специалистка», но была перебита лордом:

Наведя справки, я узнаю, что церковь построена на месте, где до этого стояли несколько других – они начиная с IV века много раз разрушались и возводились заново по различным политическим соображениям. Вот не везет! Жаль, что я не приехал сюда сразу после очередного сноса.

— Как она вмешается? — ухмыльнулся он. — Скажет не трогайте наших террористов? Офицеру из конкурирующего ведомства?

— Навряд ли… — согласилась Таэр.



— Вот и я так думаю, — кивнул Алекс. — Поэтому Дудо, если для передачи данных, нужна какая-то длительная подготовка, займись этим уже сейчас.

— Ни какой особой подготовки не надо. Только номер.

Отец Анри решил отслужить мессу на берегу озера. Взглянув на часы, я осознаю, что и в самом деле не был на богослужении по крайней мере часов двенадцать… Я возвожу глаза к небу: уверен, что родители сейчас смотрят на меня оттуда, насмешливо улыбаясь ситуации, в которую я попал.

— Номер возьмёшь у Таэр, — ответил лорд, поднимаясь, и направляясь к двери. — А я тогда пока пойду спать.

— Уже открыв дверь он остановился, и повернувшись к Таэр, спросил:

— Кстати, я так и не понял, кто такие эти чоланцы, и почему они хотят меня убить?

Мы все собираемся в большой палатке, поставленной среди финиковых пальм и поющих птиц, перед глазами – берега озера и бесконечность. За нами в такой же палатке проходит церковная служба итальянских паломников. Пока еще не началось наше богослужение, я прислушиваюсь и понимаю, что Евангелия на итальянском языке звучат гораздо энергичнее, величественнее, весомее, словно их переписали Вергилий и Данте, добавив чистой поэзии, по-деревенски грубоватой и плотской, а когда оттуда начинают звучать церковные песнопения, я проклинаю наш французский язык, такой сдержанный, приглушенный, прибежище интровертов, и его носовые звуки, которые мешают песням звучать так же звонко, как в устах наших соседей по ту сторону Альп.

— Это беженцы, и потомки беженцев с Чоланы, которых во время «войны гильдий», согласился принять ваш отец.

— А убить они меня хотят должно быть из благодарности?

— Нет, просто они синтеты, а большинство населения Кассарда, втористы, и это вызывает определённые конфликты. В общем среди них есть радикальная группа, которая требует для чоланцев права автономии…

Я устраиваюсь в глубине палатки и, поскольку со вчерашнего дня ничуть не продвинулся в изучении текстов «Аве Мария» и «Слава в вышних Богу», пользуюсь своим положением, чтобы наблюдать за спутниками. Мое внимание привлекает одна пара, сидящая впереди через несколько рядов от меня. Он, явно после инсульта, не может держать равновесие, ходит и стоит, опираясь на палку; она выглядит здоровой и бодрой, занята только им, не сводит с него глаз, окружает материнской и супружеской заботой. Когда священник дает знак подняться, он решительно встает со скамьи, но по лицу видно, каких усилий это ему стоит, а она, положив руку ему на пояс, придерживает и не дает упасть. Они не знают, что я за ними наблюдаю. За время службы вставать и садиться приходится много раз. Супруги проделывают это вместе со всеми. Я даже не знаю, что поражает меня больше: его мужественное решение прийти на службу или ее поддержка, позволяющая ему это осуществить. Эта пара прекрасно иллюстрирует главную идею литургии.

— «Синтеты» и «Втористы», это вообще кто? Национальности?

— Нет, — мотнула головой Таэр. — Это религии.

Огюстен, мужчина двадцати восьми лет, встает перед алтарем и начинает рассказывать, как пришел к вере. Во время этого рассказа, сокровенного, очень личного, его аквамариновые глаза не раз увлажняются: воспитанный в католической традиции, он в подростковом возрасте отходит от религии, предпочтя материальные ценности, которым преклоняются люди его поколения, – одежду, фирменные бренды, цифровые гаджеты, индивидуализм, – в подражание приятелям много пьет, слегка покуривает, влюбившись, пытается создать семью, когда невеста бросает его – впадает в депрессию. Друг-мусульманин рассказывает ему о своей вере – нет, он отнюдь не собирается обратить Огюстена в ислам, а, напротив, пытается вернуть на путь изначальной христианской веры. Тогда Огюстен и знакомится на Реюньоне с общиной отца Анри. С тех пор он воссоздает себя заново. По его дрожащему голосу, нервной улыбке, вспышкам радости я догадываюсь, что он по-прежнему очень уязвим. Рассказ берет меня за душу, тем более что он использует слова очень точные, выстраданные, прочувствованные, никаких модных терминов, почерпнутых на курсах по личностному росту или на сеансах у психотерапевтов, какими мои современники любят рассказывать о себе.

— То есть у меня там до кучи ещё и религиозный конфликт, — сделал вывод Алекс. — О чём думали, когда таких беженцев принимали.

— Но ваш отец дал слово, — выступила в защиту Таэр. — Предоставление убежища семьям и родным, было условием капитуляции гарнизона Чоланы.

Когда начинается святое причастие, меня пронзает мысль: «А ведь я получаю такую же облатку, как и Огюстен, я поглощаю облатку своих друзей». Какая нелепая идея! Преждевременная, ведь эти люди мне пока не друзья.

Лорд, явно собирался что-то на это ответить, но похоже передумал, и вышел, махнув рукой.

Когда месса заканчивается, я сожалею, что она была такой короткой. Мне понравилось это богослужение на открытом воздухе, без привычного антуража, без органа, без стен и дверей – она оказалась такой простой, стихийной, непринужденной, когда божественное уступает место человеческому. И я не чувствую, что присутствую здесь по принуждению – не больше, чем любопытная синичка, примостившаяся на краешке моей скамейки.

— Какой-то он странный, — поделилась Таэр, обменявшись с Дудо удивлёнными взглядами. — Сам на себя не похож.

— Нервный шок, — с видом специалиста заключил он. — После боя бывает, здоровые мужики как дети плачут, если без химии или вина. А у него и похищение, и на станции явно стреляли. Накатило.



— Ну, будем надеется что к прилёту на Копейру, пройдёт, — произнесла она, и поднялась, рефлекторно поправляя брюки. — Если что я буду у себя. Как выйдем из прыжка, постарайся сразу связаться с графиней Дэрларль.

Дудо молча кивнул в ответ, и дверь каюты с еле слышным шипением закрылась за её спиной.

Мы возвращаемся в автобус. Прижавшись лбом к стеклу, я изумляюсь тому, что окрестности Тивериадского озера, поросшие густым ярко-зеленым тропическим лесом, где среди лимонных, апельсиновых, фиговых деревьев то тут, то там торчат верхушки пальм, пощадила строительная лихорадка, которую я видел в других местах. Мне объясняют, что большая часть побережья принадлежит христианским конгрегациям, которые хотя и возводят монастыри и церкви, все же пытаются сохранить первозданный ландшафт.

Таэр решила посвятить, оставшееся время, приведению добытых данных из состояния вороха несвязанных документов, в приемлемый для доклада вид. Конечно с этим мог бы справится и дроид. Но во первых подходящего дроида на борту просто не было. А во вторых это придётся показывать графине Дэрларль, а может и совету привиев, а в деле такой важности лучше всё сделать самой.

– Вот и Капернаум!

Впереди было ещё четыре часа в гипере.

* * *

Для французского уха слово «Капернаум» звучит несколько странно… Оно имеет негативный смысл и означает хаос, беспорядок, нагромождение вещей. В детстве мне часто приходилось слышать его, когда родители переступали порог моей комнаты: «Какой кошмарный капернаум!» – возмущенно восклицали они. Я опасался их гнева, но, обладая музыкальным слухом, наслаждался звонкими аллитерациями – эти «к» перекатывались, как камешки.

Незадолго до окончания прыжка, блоки опознавания были установлены обратно, и две выскочившие из гипера яхты, были снова предельно легальны и отсвечивали дипломатическими номерами на всех сканерах.

Археологи не обманули моих ожиданий. Город Капернаум – беспорядочное нагромождение разного рода древностей. Здесь под открытым небом сосуществуют руины цивилизаций – иудейской, греческой, римской, византийской: колонны, стелы, надгробья, саркофаги, каменные кладки, переплетенье аллей и улочек, куски стены синагоги, обломки портиков, остатки церковных притворов, обломки пропилей. Здесь резной камень соперничает с растениями, и непонятно, чего больше; я пробираюсь по джунглям развалин.

Сразу после выхода, Таэр попыталась связаться с графиней Дэрларль, чтобы договорится о встрече, но её светлость, оказалась невероятно занята и встречу, пришлось перенести на несколько часов.

После Иерусалима Капернаум – самый упоминаемый в Евангелиях город, символ огромных изменений, произошедших в жизни Иисуса. Безмятежное детство в Назарете – и расцвет в Капернауме. Что с ним тут произошло? Какое событие помогло куколке превратиться в бабочку?

Не желая рисковать Таэр, приказала встать яхтам в разгон и подать энергию на гиперпривод, чтобы в случае «непредвиденных неприятностей» иметь возможность в любой момент уйти в прыжок. После чего ей осталось только уступить место в коммуникационной, — Дудо. «Копьё» вместе с любопытствующим лордом, должен был организовывать «информационный слив».

Ещё через несколько минут, недалеко от яхт, вышел из короткого прыжка фрегат Дома Файрон, числившийся в церемониальной эскадре, и предназначавшийся в основном для парадов:

Его встреча с Иоанном Крестителем! Он живет в пустыне аскетом, порой полностью воздерживается от пищи, порой наедается диким медом и акридами. Время от времени появляется на берегах реки Иордан, где проповедует и совершает священные омовения, погружая грешников в воду, дабы очистились их тело и душа. Он состоит в родстве с семейством Иисуса – их матери двоюродные сестры – и давно уже предсказывает пришествие на землю Мессии.

— «Но за неимением лучшего», — подумала Таэр, глядя на тактический экран, где фрегат напоминавший огромную хищную рыбу, описывал круги вокруг яхт. Судя по всему, это была реакция графини на её звонок.

Спустя ещё полчаса, состоялась первая встреча, но вопреки желаниям «специалистки», не с графиней Дэрларль. Три яхты выскочили из гиперпространства в нескольких минутах лёта, и пошли на сближение. Две «Эгиды», как две капли воды похожие на их собственные, и «Серебренная стрела». Такой ослепительной снежной белизны, что казалось, будто от неё веет холодом даже сквозь обзорный экран. На носу и бортах «Стрелы», угольно чёрный орнамент свивался в вензель баронессы Риональ.

Когда Иисус приходит на берег реки, Иоанн признает в нем не только родственника, но и того, чье пришествие проповедовал. И громко возвещает об этом всем присутствующим. Потрясенный, что Иоанн Креститель явил ему его самого, Иисус удаляется в пустыню. Проведя там в одиночестве сорок дней, он возвращается преображенным: отныне он говорит, он выражает волю Господа, отныне он берет на себя свое предназначение. Когда праздные зеваки спрашивают у него, сын ли он Божий, Иисус, осторожный и лукавый, отвечает: «Ты сказал»; он смирится со своим мессианством и примет его – «Да, я Тот» – лишь незадолго до своего распятия.

Таэр и думать забыла про баронессу, но половина её «войска» укомплектованная из «руки» Кэйрин, очевидно помнила, и продолжала выполнять её инструкции.

Охранявший их фрегат, дёрнулся было в сторону приближающихся яхт, но вскоре резко повернул обратно, словно сторожевой зверь, неожиданно получивший поносу. О том что именно сказала баронесса Риональ капитану фрегата, оставалось только догадываться.

Когда Иисус начинает проповедовать, Иоанн арестован и заключен в крепость Махерон. Он слишком неудобен, о нем много говорят, множатся его последователи, он обличал свадьбу тетрарха Галилеи Ирода Антипы с Иродиадой, он умалял славу и сияние Храма, оскорблял высшее духовенство Иерусалима, сам назначая отпущение грехов через погружение в купель. По наущению приближенных царь Ирод велел казнить Иоанна.

Когда яхты, наконец закончили совмещать приёмные порты, и открылись шлюзовые двери, ворвавшаяся к ним баронесса, напоминала концентрированный сгусток счастья.

После усекновения головы Иоанна Иисус окончательно покидает Назарет. Он селится в Капернауме, где начинается новый период его жизни – обличение грехов. Смерть Иоанна, который был ему двоюродным братом, потрясла Иисуса и в то же время привела к осознанию того, что необходимо спешить: нельзя терять время, отныне надо распространять слово Божье. Иисус учит в синагоге, собирает вокруг себя группу учеников: рыбаки Андрей, Иоанн, Иаков, Петр, а также сборщик налогов Матфей. Он исцеляет бесноватого, исцеляет от горячки тещу Симона Петра, приказывает парализованному встать, и тот повинуется. В Евангелиях Капернаум именуют «Его городом».

Она была в облегающем белом платье с золотой искрой, дополненным тонким серебряным поясом, и вся просто светилась от радости. Кэйрин буквально пролетела прозрачную трубу приёмного порта, вынудив её сопровождающих перейти на бег, чтобы не отстать от её светлости, и повисла на лорде, заключив его в объятья. Потом она с благосклонной улыбкой выслушала доклад Кодма, с комментариями Таэр, и тут же одарила его перстнем с собственной руки. Разошедшаяся Кэйрин, уже собиралась было стянуть с пальца второй перстень, чтобы вручить его Таэр. Но похоже, вовремя вспомнила что Таэр, хоть и заочно, а уже первый меч домена, а стало быть и клинок дома, и такой подарок будет через чур двусмысленным, если не оскорбительным. Баронесса виновато улыбнулась и изящно перевела всё в шутку. Маленькое ювелирное чудо, из чёрной витой мирты обрамлявшей белый кристалл «В\" то», внутри которого вспыхивали алые отблески. Кольцо только из-за, камня стоило небольшого состояния, и явно не подходило для подарка чужому клинку.

Я брожу по этому иудейскому поселению в поисках историй, которые мне удается воссоздать, призывая на помощь древние развалины и собственное воображение.

— «Что-то подобное мне подарить может, только мой лорд» — С философской грустью подумала Таэр. — «А он, про подарки, похоже, искренне забыл. Вернее предпочитает одаривать более практично». — Поправилась она, вспомнив про подаренные ей, пол миллиона данариев. — «Но не наденешь же их на палец?».-Тайная любовь «специалистки» к подобным «знакам отличия» оставалась полностью неразделённой.

После обеда, на котором мы пробовали рыбу святого Петра[16], мы отправляемся на гору Блаженств.

Баронесса изливала свою радость, не меньше четверти часа. Беспрерывно щебеча о том, как она рада, что всё обошлось, как она волновалась, и что по такому случаю, она, после «дня даров», непременно посетит огненный престол, чтобы возложить дары «Второй» за столь счастливое спасение. И хотя всё выглядело предельно искренне, Таэр не могла избавиться от впечатления, некоторой наигранности этой сцены. Насколько она знала баронессу Риональ, та никогда не выделалась тягой к бурному проявлению любых эмоций, или же какой-бы то ни было религиозностью.

— «Интересно, что она возложит к огню?» — мысленно ухмыльнулась Таэр, наблюдая за общением Алекса и Кэйрин. — «Ни воинскими, ни любовными победами, она в последнее время похвастаться не может». — Хотя последнее, честно говоря, было не совсем правдой, из влюблённых в Кэйрин гвардейских осталопов, можно было, наверное, собрать сводное крыло, если не эскадрилью.

Солнце беспощадно. Жарко так, что трудно просто пошевелиться. Я стараюсь двигаться как можно медленнее, напоминая себе собственную тень, сберегая даже дыхание. Произнести пару слов уже представляется невероятным достижением. Отсюда, согласно христианскому преданию, Иисус произнес Нагорную проповедь; мое восхищение не знает границ – я, буквально придавленный пеклом, не смог бы ее даже выслушать.

Через некоторое время, разговор предсказуемо, перешёл к расспросам о случившемся: Лорду было любопытно узнать, как баронессе удалось, не только выбраться из замка незамеченной нападавшими, но и вытащить раненную Таэр. А Кэйрин, конечно же, хотела знать, кто всё-таки его похитил и что именно произошло на Таллане.

Поскольку беседа явно грозила затянуться, баронесса предложила перенести её в более комфортные условия к ней на яхту. К радости Таэр, Алекс эту идею не поддержал, и общение перенесли в один из серо-безликих залов «Эгиды». Там, к огромной злости Таэр, лорд, вопреки ранее обсуждавшийся тактике общения с баронессой, выдал ей всё. Причём не просто всё, а абсолютно всё, и даже попросил её, продемонстрировать Кэйрин доклад, который она подготовила для графини Дэрларль.

Наконец перед нами чудесный храм Заповедей Блаженства, построенный на вершине горы гениальным архитектором Антонио Барлуцци. Планировка у храма восьмиугольная, по числу Заповедей Блаженства. Я с большой радостью укрылся бы там, чтобы охладиться, но увы! Там идет служба. Ну разумеется, итальянцы…

Делать было нечего, и Таэр, послав испепеляющий взгляд лорду, была вынуждена передать баронессе инфоблок с докладом.

«В прочем у этого варианта есть неожиданные плюсы». — Решила Таэр, наблюдая за выражением лица читавшей доклад баронессы. С начала с него слетела радость, постепенно сменившись сосредоточенной серьёзностью. Потом в глазах баронессы не смотря на весь её самоконтроль, проступил страх. Дочитывала Кэйрин уже в состоянии близком к ужасу. И хотя баронесса быстро совладала собой, возможность увидеть ужас в её глазах, доставила Таэр несколько, на редкость сладких мгновений. — «Можно считать это, моральной компенсацией».

Я уединяюсь с блокнотом в прохладном уголке парка, что возвышается над спящим озером. Вокруг меня цветы: оранжевые и ярко-желтые хризантемы, карминово-красный дельфиниум, над которым вьются жужжащие пчелы, сиреневые астры с сияюще-желтой сердцевиной, яркой, словно звезды. Так раскрывается еще одна, порой недооцененная сторона христианства – любовь к природе, наш долг перед ее красотой, потребность в счастье. И я мысленно переношусь в Умбрию, в этот пленительный край, где рос Франциск Ассизский, благословивший все живые создания. Здесь, среди бурно разросшихся роскошных бугенвиллей, пурпурных и багряных, я перестаю воспринимать унылое, трагическое христианство, утешающее несчастных, оправдывающее страдание, – это христианство Северной Европы с ее холодными, мрачными, сырыми церквями, это недужное христианство, презирающее тело и грозящее ему небесной карой. Есть другое христианство, обернувшееся сияющим ликом, – восточное.

— Я просто не могу в это поверить, — наконец произнесла Кэйрин, отложив инфоблок. — Император, никогда бы не пошёл на это. Проблема вольных миров, несправедливо получивших наши привилегии, конечно существует. Но Император благородный человек, он бы не стал опускаться до такого… Могу спорить, за этим стоит кто-то из первых министров, а скорее даже мелатцы.

— А какой у них в этом интерес? — не скрывая заинтересованности, спросил Алекс.

— Император доверяет им больше всего, — грустно вздохнула Кэйрин. — Среди первых министров четверо мелатцев, и только один файронец. Двое из явных теней императора — мелатцы, и бьюсь об заклад среди тайных как минимум ещё один. А это высшая форма доверия, у нас же ни одного адепта. Если бы в секторе ввели прямое имперское управление, его осуществляли бы Мелатцы.

— Ради этого стоило так рисковать?

— Кто знает как глубока чёрная дыра? — пожала плечами Кэйрин. — Может у них были какие-то ещё мотивы. В любом случае надо действовать. — Она решительно понялась и протянула руку Алексу. — Прости, что покидаю тебя так скоро, но… Мне нужно отправить послание своему отцу, и кое что узнать, тут на Копейре. И в свете открывшегося, не прими в обиду, но может быть ты согласишься, чтобы вместе с тобой на «день даров» отправилась бы часть моей руки? Я очень волнуюсь. — Призналась она.

Мне кажется, будто текст Нагорной проповеди рожден этой сочной травой и кустарниками, до такой степени он лучится счастьем. «Блаженны нищие, блаженны скорбящие, блаженны кроткие, блаженны алчущие и жаждущие правды, блаженны милосердные, блаженны те, чьи сердца чисты, блаженны миротворцы, блаженны гонимые за правду», велика будет их награда на небесах. «Блаженны вы, когда воздвигнут на вас поношения и гонения и лживо скажут про вас всякое худое слово из-за Меня. Радуйтесь и веселитесь». Как прав Иисус, взывающий к Раю в этом райском саду! Даже самый скудный и ограниченный ум в состоянии его услышать.

Алекс послал Таэр вопросительный взгляд, и получил её утвердительный кивок

— Я буду только благодарен, — ответил лорд с улыбкой.

— Ой, это так здорово, — обрадовалась Кэйрин. — Моя рука уже почти полностью прибыла на Копейру. Она у меня не большая, две сотни с малым. Может быть ты захочешь принять полные две сотни, чтобы не разбивать отряды?

Мне нравится, что уже в одном из самых первых своих наставлений он говорит о счастье. Кто-то может составить себе ложное представление – что, увы, случилось со мной. Поначалу я полагал, что Иисус обманывает несчастных красивыми обещаниями, возвещая им наступление прекрасного завтра в загробном мире, чтобы утешить их в бедственном сегодня. Это возмущало меня. Зачем Иисус предлагал будущее утешение за нынешние страдания? Как все просто! Какие бессмысленные слова! Опиум для народа!

Алекс, судя по выражению его глаз, явно хотел, но сначала всё-таки послал ещё один вопросительный взгляд, на который получил очередной утвердительный кивок: «Карпацианцев не может быть слишком много, и работать с ними на удовольствие просто».

— Почему нет? По-моему две сотни это просто замечательно, — согласился Алекс. — Кстати, Кэйрин, чтоб я не попадал в неловкие ситуации. Из какой расы набрана твоя рука?

Но однажды я понял, что это было не обещание, это констатация. Счастье приходит к тем, кто соблюдает такие добродетели, как смирение, кротость, мягкосердечие, честность, сострадание, чистота, миролюбие. Иисус побуждает жить согласно этим добродетелям и испытывать от этого удовольствие. Его послание можно было бы сформулировать таким образом: «Вы уже блаженны. Вы блаженны, даже не осознавая этого. Так осознайте же, черпайте из этого осознания силы и тем самым стройте свое будущее. Вы достойны этого счастья как в настоящем, так и в будущем. Царствие Божие принадлежит тем, кто так поступает». Желать пришествия Царствия Божия – значит носить в себе Бога, прежде чем сами уйдете к нему.

— Из людей конечно, — несколько удивлённо ответила Кэйрин.

— Меня просто смутил их внешний вид, — признался Алекс с извиняющейся улыбкой. — Белые как бумага, все на одно лицо, ну и вообще… Не обращай внимания, сама понимаешь, провалы в памяти. Это какая-то модификация да?

В этом призыв к святости. Это и есть Его замысел – трудиться ради мира, правды, единения.

— Нет. Это же карпацианцы, они все такие, — просто белые. Люди ведь разные бывают. Ты не волнуйся. Я сама, — поделилась Кэйрин, — когда прилетела на Карпацию, очень быстро к этому привыкла. Белые и всё. Ты тоже быстро привыкнешь, и скоро, уже совершенно не будешь обращать внимания.

— Да можно сказать, что я уже не обращаю, — улыбнулся Алекс. — Просто было любопытно.

Мы возвращаемся в Назарет. В автобусе, перечитывая страницы Евангелия от Матфея, где приводится Нагорная проповедь, я вдруг вспоминаю пародию одного итальянского анархиста, Санте Феррини[17], о чьей полной невероятных событий жизни можно было бы снять фильм.

Отбытие баронессы произошло явно раньше, чем она изначально планировала. Что было не удивительно, подобные новости могут резко менять планы.

— Увидимся после «дня даров», — произнесла Кэйрин, обняв на прощание лорда. — Я прилечу сразу же, как получу дары в моих владениях. Нам столько нужно обсудить. Заодно посещу огненный престол. — Добавила она с улыбкой.

— Буду ждать, — улыбнулся Алекс, учтиво целуя руку баронессе. Он вообще как заметила Таэр, демонстрировал невероятный прогресс в этикете, по крайней мере когда это касалось общения с Кэйрин.

Блаженны сильные, ибо они наследуют землю!Блаженны черствые сердцем, ибо они посмеются над бедами ближнего своего и плакать им не придется!Блаженны жестокие, ибо им будет от кротких уважение!Блаженны неправедные, ибо заполучат и свое добро, и чужое!Блаженны грешные, ибо добудут себе помилование силой!Блаженны те, чьи души черны и желают зла, ибо их есть вся гнусность человеческая!Блаженны властители благ земных, ибо они не нуждаются в милосердии!Блаженны неверующие, ибо они не обманутся!Аминь![18]

Массивная шлюзовая дверь, с тихим шипением неспешно закрылась, отрезав от них баронессу.

— Хочешь обсудить? — поинтересовался лорд повернувшись к ней.

В начале XX века этот мятежник, который ненавидел духовенство, но любил Евангелия, явил нам полный – за исключением некоторых мелочей – дубликат оригинала, жестоко и прозорливо изобличающий род человеческий.

— Если ваша светлость сочтёт это нужным, — ответила Таэр, со всей возможной холодностью.

Наш гид сообщает, что эту территорию с горой Блаженств собирался купить Шарль де Фуко[19]. Я вздрагиваю. Как? Он? Опять он? Этому человеку я обязан всем. Если бы мне не заказали сценарий о его жизни, я бы никогда не поехал в Таманрассет[20], никогда бы не бродил по Ахаггару[21] в поисках жилища отшельника, никогда бы не заблудился в Сахаре, не провел бы под звездами ту удивительную ночь.

— Даже так, — хмыкнул Алекс. — Ну, тогда куда пойдём?

— Куда будет угодно вашей светлости.

Гид добавляет, что, поскольку османский правитель ответил категорическим отказом, сделка не состоялась. Много лет спустя эту землю получил женский францисканский монастырь.

— Понятно, тогда в «переговорную».

«Переговорной» был безликий серый зал, приспособленный под хранение доспехов.

Шарль де Фуко… Никто здесь не знает, что совсем скоро у меня состоится встреча с ним.

— Ваша светлость, вы же не планировали всё рассказывать Кэйрин? — деланно удивилась Таэр, когда они снова оказались одни. — Что же заставило вас переменить решение?

* * *

— Ой вот только не начинай снова, все эти «вы», «милорд», «светлость».-Отмахнулся Алекс с недовольным лицом. — Мы ведь на едине. Это вообще не лучшее средство «давления», вдруг мне понравится? А насчёт Кэйрин тут всё просто. — Вздохнул он. — Я решил, что какой смысл скрывать всё от неё? Во первых она и так многое узнает от своих людей участвовавших в моём спасении. А во вторых, если уж мы всё узнанное сливаем, имперской разведке и графине Дэраларль, то чем Кэйрин хуже? По крайней мере, она уже очень помогла, причём нам обоим. Может быть она снова сможет помочь. И, на мой взгляд, это полезно для создания «доверительных» отношений. Всё-таки родня.

Тайная встреча. Я все сделал скрытно. Бесшумно.

В ответ Таэр промолчала, стараясь чтобы выражение на лице, не выглядело слишком кислым. Лорд мимоходом напомнил ей, что она крупный должник баронессы Риональ. Ведь именно Кэйрин, вытащила её раненую и без сознания из атакованного замка, и этим спасла жизнь:

Как вор, я незаметно пробирался по проходу между двумя высокими стенами.

— «Причём не одна, а вместе с Пакратом и Огердом. Великие тени, только с моим везением из троих спасавших меня, двое могли оказаться столь неприятными типами», — Недовольно подумала Таэр. Оставаться должницей этих двоих, «специалистка» совсем не хотела, и нужно было срочно придумать, чем отплатить.

По правде сказать, выбора у меня не было. Все официальные просьбы были отклонены, на телефонные звонки не отвечали весь день, а когда вечером я позвонил в домофон, никто не откликнулся.

Её мысли были прерваны вызовом по внутренней связи. Идеально с модулированный акустической системой зала, голос Дудо неожиданно обрушился на них, откуда-то из под потолка:

Я окинул взглядом раскинувшийся позади меня бульвар. Стояли сумерки, когда все видится, как сквозь аквариум, в зеленовато-голубой дымке, воздух сгущается и становится плотнее, будто это не воздух, а жидкость, в которой плавают тела. Только магазины переливались яркими огнями. Суеты было меньше, автомобили останавливались перед ресторанами, люди забирали еду навынос, готовились ужинать и спать. Внезапно справа от меня раздался визг тормозов – развернулся мопед на перекрестке; от этого звука у меня волосы встали дыбом, а решимость только укрепилась. Нет, я не вернусь назад, об этом не может быть и речи. Как это возможно – оказаться в Назарете и не навестить его.

— Ваша светлость, прибыла её светлость графиня Дэрларль, — предупредил он. — Стыковка закончится через минуту.

Когда я вновь повернулся к воротам и стал в них колотить, мне показалось, будто что-то изменилось. Они были слегка приоткрыты. Почему я не заметил этого раньше? А может, внутри все-таки кто-то был и мне открыли? Все происходило точно во сне, когда места и предметы вдруг начинают казаться изменчивыми и зыбкими.

Почти перейдя на бег, Таэр вместе с лордом успели к бортовому порту как раз вовремя. Небольшая часть «руки» выделанная в «почётные встречающие» уже построилась, готовая к встрече важной гостьи и им оставалось только возглавить этот процесс.

Я осторожно толкнул створку. За воротами никого. На дорожках и под деревьями тоже никого. Тогда я проник в сад, вернее, это он схватил меня и повел, а я пошел за ним, я ему повиновался. Внезапно стихли все городские звуки, и только птичий щебет вторил пению муэдзина вдалеке.

Огромная шлюзовая дверь медленно открылась, и они увидели графиню, споро сменившую к ним по прозрачной трубе приёмного порта. Чуть позади графини, как обычно, возвышались два молодых человека, приятной внешности и атлетического телосложения, в форме гвардии Дома Файрон. В этот раз сама графиня вопреки обыкновению была одета в тон своим сопровождающим. А значит, прибыла к ним, вырвавшись с какого-то невообразимо официального мероприятия. Её длинные, чёрные как смоль волосы, были собраны в плотный узел на затылке, с верху их охватывал тонкий золотой венец с крупным красным камнем. На ней была в тёмно-алая форма эрго-капитана Собственной Разведки Дома Файрон, со всеми регалиями, отчего вся правая сторона кителя напоминала причудливый чешуйчатый доспех, набранный из многочисленных наград.

Великий покой. Гармония. Единение.

Всё это в сочетании с её миниатюрными пропорциями, и внешностью девятнадцатилетней девочки, создавало очень странное впечатление:

Значит, он был здесь. Он ждал меня. Он окутывал меня.

— «Пугающе дисгармоничное», — определила для себя Таэр.

С бьющимся сердцем я сел на скамью, переполненный благодарностью, от которой увлажнились глаза.

Войдя в их яхту, дейм Эста одарила встречающих ослепительной улыбкой:

Я обязан ему всем. Если бы не он, я бы не отважился пойти к Богу, я бы не увидел света посреди тьмы, не пришел бы к вере.

— Вы себе и представить не можете, как я рада, что вас обоих не убили, — радостно сообщила она, и практически подпрыгнув чмокнула в щёку Алекса, и что было совсем неожиданно Таэр. Из-за подобной официальности в наряде графиня была в форменных туфлях, без каблуков, отчего казалась ещё ниже обычного, приходясь вытянувшейся в постойке смирно Таэр, максимум по грудь:

Я мечтал прийти сюда, чтобы сказать ему об этом, чтобы выразить свою благодарность и, возможно, приблизиться к нему. И вот я предстал перед ним.

— И очень надеюсь, — продолжила она, — услышать вашу интереснейшую историю… Последние два часа нуднейшего заседания, я утешала себя этой мыслью. И если я её не услышу, я буду просто в ярости! — добавила дейм Эста, очаровательно улыбаясь.

Первый раз Шарль де Фуко прожил в Назарете совсем непродолжительное время, после своего обращения, а второй раз довольно долго, перед тем как отправился в Африку. Он предчувствовал, что ему следует занять последнее место, и не только потому, что никто у него его не отнимет, а еще и потому, что последнее место было избрано Иисусом в ту пору, когда он жил в Назарете. Фуко стал помощником монахинь-клариссинок[22], работал в саду и огороде, где росли дыни, лук-порей, фасоль и огурцы, мастерил мелкие сувениры для туристов, которые уже начинали приезжать на Святую землю. Блестящий, образованный аристократ, офицер, завсегдатай светских салонов решил своими руками зарабатывать на жизнь в безвестности и бедности, по примеру Иисуса. «Подражание неотделимо от любви; всякий, кто любит, желает подражать – вот секрет моей жизни». Смирение представлялось ему долгом. И он был верен этому долгу все три года, что жил в этом приюте, мало спал, много молился, очень много ходил, тяжко трудился. Он решил, что не будет проповедовать, что станет воплощением раннего Иисуса, Иисуса из Назарета, Иисуса до Иоанна Крестителя и Тивериадского озера, безвестного, молчаливого Иисуса, о котором в Евангелиях не рассказывают почти ничего. Согласно его концепции, актуальной и в то же время издавна известной, апостольство требует немоты и смирения. Раз у него получилось так жить – в молчании и смирении – в одном месте, в любимой Галилее, он понял, что не станет ограничиваться только ею, а перевезет эту жизнь в иные края, «к самым недужным, самым обездоленным душам». Он отправляется в Северную Африку и поселяется среди туарегов, «белый отшельник» из Ахаггара, живет там, не пытаясь никого обратить в свою веру, проповедуя христианство лишь собственным укладом жизни.

— О, безусловно, — ответил лорд с улыбкой. — Я вижу, ваше недоразумение с имперской службой безопасности уже разрешилось?

Все, что я видел вокруг, свидетельствовало о том периоде его жизни, периоде поклонения и служения людям. Никакой величественной, претенциозной архитектуры. Скромная хижина. Несколько келий на нижнем этаже, больше похожих на стойла в хлеву, чем на человеческие жилища.

— Даже быстрее чем я ожидала. — Пожала плечами Эста, и продолжила в полголоса:

— Как мне известно, император лично вызвал Шелдона по моментальной связи и потребовал: «прекратить эту чепуху». Поэтому, как видите, я без своего сопровождающего в чёрном. Даже, признаться, немного скучаю по нему. — Добавила она с наигранной грустью.

Я бесцельно блуждал, опьяненный этой простой, безыскусной красотой, пока не набрел на часовню, где как раз заканчивалась служба. Там было всего четыре человека, включая священника, но они заполняли все ее пространство. И могло ли вместить больше это простое сводчатое помещение, беленное известью? И все же я проскользнул туда и встал, прижавшись спиной к стене. Мне едва заметно улыбнулись. Я улыбнулся в ответ. Этого было достаточно.

— Ну надеюсь, нам удастся скомпенсировать его отсутствие, — произнёс Алекс, делая приглашающий жест в сторону «переговорной». — Мы столько всего хотим вам поведать.

Я рассматривал эту часовню, образчик минимализма. Но меня она волновала больше, чем гигантские величественные соборы. Она являла не великолепие Господа, а чистоту души. Ее аскетизм передавал саму суть веры.

Когда служба закончилась, лица лучились радостью. Зазвучала немецкая речь. Я поклонился и вышел, не желая вступать в разговор, который мог бы нарушить глубокое умиротворение, в котором я находился.

Через сто лет после смерти Шарль де Фуко был причислен папой Франциском к лику святых. В течение всего долгого атеистического периода моей жизни эта вера христиан в людей, канонизированных Церковью, казалась мне невероятно нелепой и смешной: меня совершенно не волновало, что верующие признают их исключительные качества, их набожность, добродетели, их самопожертвование, даже мученичество, но то, что люди обращаются к этим мертвецам, о чем-то просят, молят о заступничестве, – в этом был какой-то дешевый фетишизм. Молиться Богу – ладно, но молиться святым! А затем в мою жизнь пришел Шарль де Фуко. Раздался телефонный звонок, и один режиссер предложил мне написать сценарий о жизни де Фуко, в результате чего мы отправились в Африку, постановщик и я. А потом, как я уже говорил, была мистическая ночь в Сахаре, моя встреча с Богом. И когда я добрался до Ассекрема, до скромного скита де Фуко на высокогорном плато Ахаггара, где спасались от летнего пекла туареги и их стада, я был уже другим человеком. Его молитва об отречении, которую я за полгода до этого анализировал из чисто интеллектуального любопытства, стала моей задушевной песнью.

Уже через несколько минут, графиня, оставив своих сопровождающих за дверьми, с интересом читала доклад. Она уютно устроилась на диванчике, заложив ногу за ногуи что-то тихо мурлыкая под нос. И представляла собой полную противоположность первой читательнице доклада. В отличие от Кэйрин, графиня от прочитанного не приходила в ужас, наоборот. Демонстрировала радостное любопытство, и игриво покачивала ногой, отчего чёрная форменная туфля, периодически почти слетала, повисая на самом носке.

Я повторял ее слова, бродя по аллее, которую он когда-то чистил, среди фруктовых деревьев, которые он обрабатывал, глядя на воробьев, предков которых он кормил: «Отче мой, Я предаю себя в руки Твои. Делай со мной все, что пожелаешь. Что бы Ты ни сделал, я благодарю Тебя. Я готов ко всему и принимаю все. Пусть лишь Твоя воля совершается во мне и во всем Твоем творении, и большего я не прошу. В руки Твои я предаю душу мою. Я приношу ее Тебе и всю любовь, что есть во мне. Ибо я люблю Тебя, Господи! И мне нужно отдать себя тебе, всего себя, без остатка, совершенно доверяясь Тебе, ибо Ты – Отец мой».

— Великолепно, просто великолепно, — наконец провозгласила она, и кинув инфоблок на стол, сладко вытянулась на диванчике. — Я получила истинное наслаждение, от этого чтения. А эскапада, с нападением на строящиеся килретские корабли, достойна головидео. Если они сумеют это осуществить, не скомпрометировав наш Дом, клянусь, я добьюсь для них шести «алых лепестков». Не меньше, да и правящему лорду должно понравится. Такие авантюры в его духе. Ну а если о деле, — добавила она обретая серьёзность:

— Лорд Кассард, я вполне пойму вас пойму, если вы захотите судить весь муниципалитет. И если вы примите такое решение помогу вам его осуществить. Заговор против владетеля, это не то преступление которое Дом будет кому-то спускать… — С мрачным видом заявила графиня. — Но, я просто хочу вас предупредить. Я уверена, что это дело какого-то не в меру амбициозного одиночки, может быть двоих, троих. И большинство верны вам, и даже не помышляли о предательстве, и в худшем случае у них были какие-то смутные подозрения. Так вот, как вы посмотрите, если мы не станем афишировать эту историю, а просто проведём негласные допросы с сывороткой Лима, найдём виновных и всё. Я думаю по здравому размышлению вы согласитесь что и вам и конечно же Дому, не выгодно будет создавать хаос, в управлении столь важной планетой как Кассард.

От тяжести такого смирения ноет затылок. Мне никогда не достигнуть этой высоты. То есть я не смогу склониться так низко.

Таэр увидела как Алекс буквально наполнился радостью, он почему-то опасался потенциальной чистки, которую могла бы устроить графиня, и это предложения отвечало буквально всем его чаяньям:

И тогда я понял назначение святого: он проводник. Шарль де Фуко был когда-то моим проводником. Им он и оставался. Через него и благодаря ему я пытался приблизиться к тому, что превосходит меня. И внезапно в этом безмятежном уголке, каким-то чудом уцелевшем посреди шумного города, я ощутил еще большее единение с миллионами мужчин и женщин, которые на протяжении веков почитали святых и соединились неразрывной связью с одним из них.

— Это было бы просто идеальным решением, — улыбнулся он, и поспешно добавил. — Только я бы хотел увидеть копии, записей допросов. Да и вообще результаты расследования.

Пора было возвращаться назад. Закрывая за собой ворота, ведущие на бульвар, я обернулся, втягивая сиреневый воздух, в котором затихали последние птичьи созвучия, обвел взглядом аккуратный сад, лачугу, где он отдыхал после работы: вот модель существования, которая внушала мне такое уважение и на которую сам я не был способен. Осознавая собственную ограниченность, я в то же время ясно видел то, что там в высоте, за гранью.

— Разумеется, — развела руками графиня. — Это само собой.

Святые держат в руках необычный факел: они нас освещают и нас же делают ничтожными. Они освещают нам путь и тут же показывают нам, что мы ничуть не продвинулись вперед.

— А что вы намерены делать, с остальным? — осторожно поинтересовался Алекс.

Их слава заставляет нас устыдиться. Мы нуждаемся в них.

— То что должен сделать всякий, верный своему слову дворянин, — произнесла дейм Эста назидательным тоном, и видя недоумение на лице лорда Кассарда, продолжила:

* * *

— Мы возьмём всё это, — она махнула рукой в сторону инфоблока с докладом, и на россыпь «оргиналов», — и со всей возможной скоростью передадим его величеству! — с победным видом заявила она, и зажмурилась от удовольствия. — Дабы он знал об этом… Подлом заговоре, против империи и императора!

Никого не предупреждая, я, которому в день нашего приезда так претила мысль вставать рано, просыпаюсь в пять тридцать утра. Поскольку монастырь находится совсем рядом со знаменитым гротом, где архангел встретил Марию, я выскальзываю на залитую тусклым светом улицу под сморщенным небом, которое только-только приступает к утреннему туалету.

— Мне показалось, что за всем этим итак стоит империя… — несколько нервничая заявил Алекс, очевидно не понимая причины радости.

— Империя… — недовольно сморщилась графиня. — Это слишком широко сказано. Но, даже если на мгновение допустить, что за всем этим стоит сам император… Тем более стоит всё это, передать ему.

Метрах в ста возвышается грандиозная белая Базилика Благовещения, самая большая на Ближнем Востоке. Она была воздвигнута в 1960 году на месте францисканской церкви XVIII века, а та, в свою очередь, заменила собой церковь, построенную в эпоху крестоносцев, а ее возвели на месте византийской часовни V века, а до этого там стояла синагога. Так что всему этому безобразию уже много лет… Подходя ближе, я вздыхаю: еще один памятник, построенный на древней земле, не защищает ее, а обезображивает, а то и просто уничтожает! Почему архитекторы религиозных строений не изобрели чего-то вроде крышки от сырной тарелки? Например, съемный стеклянный купол, который бы не закрывал и не затенял то, что нужно сохранить…

— Зачем? И почему вы не верите что, всё это организовал император.

На фронтоне надпись, демонстрирующая величие того, что здесь произошло: «И слово стало плотью и обитало с нами…» Вот оно, место непостижимого. Здесь почитается Воплощение Сына Божьего. Мне и в самом деле нужно туда входить? Что я узнаю нового?

— Затем, чтобы показать ему, что мы знаем. Дабы он отказался от этих планов, опасаясь… Скажем так: неприятных политических последствий. А почему я неверю, очень просто. Император мудрый и расчётливый политик, а данная интрига, не несёт никакой пользы ни ему, ни империи. Так зачем бы ему совершать такую глупость?

Я сразу же отворачиваюсь от изображений Марии на барельефе фасада. Непостижимое постигают не глазами, а разумом. Никакое изображение не способно выразить столько, сколько слова Иоанна, здесь написанные. Несмотря на мастерство художников, скульпторов, мозаистов всего мира, изображающих восхитительную Марию и прекрасного архангела Гавриила, их шедеврам недостает глубины; иллюстрируя таинство, но не делая его по-настоящему ощутимым, они своими наивными картинами и скульптурами лишают его основательности, а то и просто уничтожают.

— Но если не, империя, тогда кто?

— Великие Дома: Килрет и Мелато. По крайней мере Килрет точно, — добавила графиня. — Интерес дома Мелато в этом предприятии, более призрачен.

В данном случае вину следовало бы возложить на Луку, единственного из четырех евангелистов, повествующего о Благовещении. Архангел Гавриил послан в Назарет, в Галилею, к Деве Марии, невесте плотника Иосифа. Он приветствует ее: «Радуйся, Благодатная!» – и сообщает о грядущем рождении у нее Иисуса, Спасителя мира. Мария, еще не познавшая мужчину, удивлена. Архангел говорит, что Дух Святой снизойдет на нее и Сила Всевышнего осенит ее. Для Бога нет ничего невозможного. Она соглашается.

— А им какой смысл? — с явным скепсисом поинтересовался лорд Кассард. — И причём тут Таллана и Дом Килрет.

Три других евангелиста не рассказывают об этом событии ничего. Матфей говорит о том, как Иосифу явился во сне Ангел Господень и велел ему не отрекаться от беременной Марии. Марк и Иоанн не утруждают себя никакими вступлениями, сразу сообщают о Воплощении. Они, без сомнения, знали, что Лука решил поразить людей такой любопытной историей, но сами не стали ее повторять. Не то чтобы они забыли рассказать о Благовещении, просто намеренно не стали.

— Дестабилизация на Таллане приведёт к изменению маршрутов основного транзита, — пояснила Эста. — Единственный способ облететь Таллану, проходит через пространства дома Килрет. Они получат ощутимую выгоду, пусть и временную. И ещё ряд преимуществ, о которых нет смысла упоминать, — добавила она небрежно махнув рукой.

Лука же захотел все сделать правильно.

— Допустим, — кивнул лорд. — НО причём тут имперская СБ?

Прежде всего, он повысил статус ангела Гавриила, который в книге пророка Даниила много трудился как посланник Божий. Сделав его архангелом, Лука поступил как истинный сказитель: он связал Иисуса с библейской традицией, включил настоящее в преемственность иудейской доктрины. Ловко, но несколько натянуто, не правда ли?

— Я думаю что всё присутствие СБ, в этой истории, — банальный подкуп. Но… — графиня хищно улыбнулась, — предоставим выяснить это, его величеству. А что бы он нам поверил, к документам мы присовокупим, тех типов что засели тут, на Копейре.

При этих словах по спине Таэр пробежал холодок, она поняла что «слив», имперской разведке был невероятной глупостью:

Но самое главное – Лука поддался опасному искушению все растолковывать. А таинство растолковать нельзя: о нем сообщают, его предлагают созерцать, его дают в осмысление, в ощущение, в верование.

— «И я то хороша, даже не подумала чтобы как то его удержать», — запоздало раскаялась специалистка.

— Эм… — неуверенно протянул лорд, подбирая слова. — Боюсь с теми, что на Копейре, могут возникнуть проблемы.

И наконец, Лука усилил сверхъестественное за счет божественного и таким образом ослабил таинство, превратив его в клубок загадок. Он повел нас по пути, лишенному духовной составляющей: ангел, дева, провозглашенное мессианство… Идя по пути, указанному Лукой, мы ввязываемся в дебаты, которые дискредитируют христианство. Почему ангелы, эти существа, появившиеся в определенный момент еврейской истории, упоминающиеся и в других религиях – например, ангелы, приближенные к Аллаху, – затем исчезли? Может ли дева родить ребенка из плоти и крови без мужского семени? Судьба мессии, уготованная сыну, была предсказана матери, значит, и ему стала известна? Этот момент меня смущает, ведь он противоречит всему остальному, сказанному в Евангелиях, где говорится о постепенном осознании. Если верить Луке, то непонятно, почему Иисус так долго хранил молчание в Назарете и стал проповедовать лишь после того, как на него указал Иоанн Креститель, почему постепенно смирялся со своей ролью, а порой и не смирялся, сомневался до самого распятия, когда воскликнул: «Боже мой! Почему ты меня оставил?» Впрочем, этому вопросу я посвятил отдельный роман «Евангелие от Пилата», в котором, не претендуя на то, что вымысел может обнажить истину, я описал, как постепенно – словно переходя со ступени на ступень – Иисус преодолевает свои сомнения.

Дейм Эста приподняла правую бровь:

— Что ещё за проблемы?

— Их могли уже арестовать… — признался Алекс.

Я сомневаюсь в подлинности грота, над которым возведена эта базилика, знаю, что многие оспаривают его аутентичность, ведь накануне мы останавливались у источника Пресвятой Богородицы (колодца Марии) по дороге к Тивериадскому озеру – православные христиане считают, что именно в том месте произошло знаменательное событие.

— Кто? — поинтересовалась графиня тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

— Имперская разведка, — сухо произнёс он, отвечая графине, не менее тяжёлым взглядом. — Я счёл возможным, передать им некоторые данные.

Я прохожу в базилику, под ее гармоничные бетонные своды, и захлопываюсь, как раковина. Слишком много Луки! И не хватает Иоанна… Мне совершенно не нравятся эти картины, подаренные различными странами, и еще меньше – огромные мозаичные полотна нефа. Хуже того, они вызывают отвращение. Как можно поверить в то знаменитое событие? Зачем изображать существо неопределенного пола, нависшее над девочкой-подростком? Я непроизвольно закрываю глаза. Когда открываю вновь, уже не различаю того, что меня окружает, – я желаю осязать неосязаемое, измерить неизмеримое.

— Давно? — спросила она закипая.

— Как только вышли из прыжка.

Началась месса на итальянском. Сейчас половина седьмого. Мы ходим по верхнему уровню, а мессу служат в нижнем храме, в полукруглом пространстве – его охватывает ограждение из кованого железа, вроде балкона в опере, а вдоль него расположены стулья для верующих. Стоя на полу из ярко-красного (такой цвет еще называют «кардинал») мрамора, священник совершает богослужение перед алтарем светлого камня, за ним высятся фрагменты колонн, обрамляющие вход в знаменитый грот. Если добавить к описанию потолок, который открывается звездой в центре верхней церкви, ансамбль в целом напоминает театральную декорацию, и меня это смущает. Примостившись на краешке ступеньки, я наблюдаю за мессой. Мне не очень хочется воспевать Благовещение, зато хочется чествовать Воплощение, это главное и высшее таинство.

Воздух буквально зазвенел от напряжения. Графиня Дэрларль вскочила, угрожающе нависая над лордом, в её глазах полыхала невероятная злость. И Таэр с ужасом поняла, что сейчас будет разыграется на редкосьт ужасная сцена, и она будет вынуждена остановить дейм Эсту. Но к счастью, всё обошлось. Лорд Кассард и графиня Дэрларль прожигали друг друга взглядами, несколько секунд, после чего дейм Эста протяжно выдохнула и рухнула на диванчик, хватаясь за голову.

— Лорд Кассард вы несносны! — простонала она. — Побери вас сумерки, иногда я уверена, что вы отсекли бы себе руку, если бы это доставило мне неприятности. Зачем, ну зачем вы это сделали?!

— Чтобы не допустить их проникновения на Кассард, — огрызнулся он. — Мне там и так проблем хватает, знаете ли!

Как и вчера, я чувствую, как музыкальная фразировка итальянского языка освежает литургию, оживляет Евангелия, вдыхает жизнь в молитвы. Он дарует свежее дуновение «первого раза» тому, что льется в мои уши, он смахивает многовековую пыль французского языка. Но дело не только в итальянском, а в переносе на другой язык, что позволяет мне услышать то, что я уже перестал слышать. Перевод все омывает. Я не выявляю нового смысла, я заново выявляю смысл. Вот почему мне кажется очень полезным постоянно делать новые и новые переводы Библии, в частности Евангелий. Из-за того, что стихи повторяются, проговариваются, пережевываются, они становятся плоскими, сухими, избитыми, банальными, то есть невнятными и бессмысленными, и больше никому ничего не говорят.

— Но почему имперская разведка?! — вскричала она. — Неужели это нельзя было доверить мне.

— Но, ваша светлость, — заступилась Таэр, сама себя не помня от ужаса. — Копейра нейтральная территория, под частичной юрисдикцией империи, мы не можем там действовать официально.

Графиня одарила её страдальческим взглядом:

Пронзительный голос разрывает тишину церкви, этот голос скрежещет, а не вибрирует. Такой мощный и такой непохожий на другие, он устремляется ввысь и резко выделяется при песнопении, в котором слова солиста повторяются хором. Из-за эффекта отражения мне не сразу удается определить источник звука, – оказывается, это поет чернокожая монахиня лет двадцати с выраженными округлостями. Звук так резонирует в ее носу, что, когда она вступает, раздается пронзительный, режущий слух трубный зов; голос прет напролом, не зная препятствий, скрежещет, будто по стеклу проводят ногтем. Меня поражает, что никто ее не удерживает, не просит вести себя поскромнее. Как досадно! Этот неприятный тембр мешает сосредоточиться. Внимание рассеивается, еще немного – и я отвлекусь окончательно и буду просто мучиться от этих звуков. Неужели придется уйти из-за нее? Наша группа ждет меня на завтрак.

— Ну и что? Мы бы взяли их неофициально! Неужели за них бы кто-то заступился. — Она повернулась к лорду, и с укоризной на него посмотрела:

Но я почему-то остаюсь, эта громогласная юная особа не дает мне покоя.

— Ну ладно Таэр, её святая простота достойна Заступницы. Но вы то лорд. Неужели вы не поняли, что совершаете катастрофическую глупость? Вы производите впечатление умного молодо человека. Неужели вам было не интересно, что могут рассказать эти террористы? Или вы, правда рассчитывали что имперская разведка с вами поделится информацией?! Не могли же вы быть настолько наивны!

— Возможно, я действительно совершил глупость, — нехотя признался лорд, чем очень удивил Таэр и судя по всему графиню. — Мне это казалось изящным решением.

Я остаюсь, потому что она меня тревожит. Сама, возможно, не осознавая силы своей глотки, она страстно отдается каждому слову. Никогда еще мне не приходилось слышать такого мощного «Аминь». Никаких преград. Какое воодушевление. Мне сразу вспоминается, что древнееврейское «Аминь» означает: «То, что произнесено, – истинно». Ее молитва Марии идет из самого нутра, из чрева, из вагины, ясно проступает вся ее женская сущность, вплоть до души. Она всего лишь страсть. Она сама страсть.

— Используя эти материалы, и живых свидетелей, мы могли бы всё представить в нужном нам свете. — Пояснила она более спокойным тоном. — Сейчас же, чтобы ни вскрылось, мы об этом ничего не узнаем, всё будет погребено в архивах главного управления разведки. Вы буквально отдали им наше влияние. И самое главное просто так.

И она перестает меня раздражать. Я ею восхищаюсь, я ее обожаю. Благодаря ей я понимаю: все, что надлежит облечь плотью и чувствами, следует выражать не словами, но всем телом.

Лорд в ответ молча развёл руками.

Я смотрю на часы. Пора! Мои спутники-паломники будут беспокоиться.