Провалявшись несколько месяцев во французском военном госпитале, Джо был отправлен домой. В документах на выписку значилось: «Прошел реабилитацию после намеренного нанесения себе ранения в левую руку». Сам Джо ничего не объяснял – ни сразу, ни потом, до конца своей жизни, так что о нем говорили: «Поди разберись, как оно там вышло на самом деле».

После двух лет в школе курсантов выяснилось, что морально Джо воевать не готов. Когда судно, перевозившее его подразделение, бросило якорь в марсельском порту, дурные предчувствия стали для Джо невыносимы. Весь 103-й полк двинул на север, зачищать Германию, а Джо Фортуна так в Марселе и остался.

Едва выписавшись из госпиталя, Джо предстал перед трибуналом и был с позором отправлен в Штаты. Несмотря на то что он совершил подсудное действие – самострел, в госпитале ему предлагали бесплатную операцию. Из страха, что рука станет как новая и его отправят на фронт, Джо от операции отказался. Напрасная жертва. Если бы у Джо хватило ума навести справки, он бы узнал, что «самострелам» воевать не доверяют.

Несмотря на длительное пребывание в госпитале, рука толком не зажила. Пуля повредила лучевую кость и локтевой сустав, а военврач, презиравший «самострелов», перебинтовал Джо наскоро, и то лишь потому, что давал в свое время клятву Гиппократа. В тюрьму Джо не посадили, но позор заодно с увечьем отныне темной тенью лег на всю его жизнь.

Вскоре выяснилось: солдатам – негражданам США, демобилизованным за самострел и прочие проявления трусости, гражданство не дают, даже если процедура оформления была начата; если же успели выдать – забирают обратно.

Узнав об этом, Тони Фортуна заставил Джо надеть лучший костюм и потащил его на Эйслам-стрит – разбираться.

– Права не имеете! – рычал Тони на дежурного. – Он за эту страну воевать пошел! Бумаги уже в порядке! Мой сын – гражданин США!

Дежурный, сам солдат, не обнаружил сочувствия к трусу. Холодно и бесстрастно он произнес:

– В случае, когда демобилизуют с позором, власти оставляют за собой право остановить процесс натурализации, даже и ретроактивно.

– Как-как? – опешил Тони.

– Объясняю для непонятливых: если даже документы готовы и гражданство выдано, власти могут его отнять. За трусость.

Джо внимательно изучал орнамент на линолеуме. Тони впал в бешенство.

– Мой сын за твою страну воевал!

– И не надо кричать, мистер Фортуна. – Дежурный изобразил лицом гадливость. – Ваш сын совершил преступление против вооруженных сил США в военное время. Вы должны быть благодарны армии за то, что к вашему сыну не применили более суровых мер дисциплинарного взыскания. – С великолепным презрением дежурный снова выдал расшифровку: – Скажите спасибо, что вашего сына в тюрьму не посадили.

Тем «разборка» и закончилась. Тони вылетел из приемной, не взглянув более на Джо, не сказав ему ни слова. Домой Джо возвращался один.

Если бы он погиб в бою, вся его семья – родители, сестры, брат – живо получили бы гражданство Соединенных Штатов. Только в этом-то и была загвоздка: Джо никак не хотел не только погибать, но даже и оказываться там, где велик риск расстаться с жизнью. И вот вам итог: Джо остался с ярлыком «трус», с почти не действующей рукой и без каких-либо перспектив сделаться гражданином США.

Тони Фортуна так и не простил Джо. Его сын – и вдруг трус! Сам он четыре года прослужил, из них три с половиной провел в регионе, где бои были на тот период едва ли не самые кровопролитные, а чтоб самострельничать – такое даже в голову не приходило! Сын, рожденный, чтобы подтвердить мужественность отца, оказался слабаком, неженкой, баловнем и предателем; опозорил и себя, и отца, и всю семью. Между Тони и Джо пролегла пропасть. Отношений они никогда не наладили. Находясь с сыном в одной комнате, Тони его упорно не замечал. Если Джо, страдавший от разлада, пытался «подъехать» к отцу, дело заканчивалось криком и издевками со стороны Тони, который выскакивал вон, хлопнув дверью.

Джо не годился для работы на стройке или на фабрике, куда охотно брали иммигрантов без гражданства. Трусость стала клеймом. Правду о Джо мигом просекали наниматели, сыновья которых все как один были храбрецами. «Ранен, значит, в бою… Допустим. Почему же тогда гражданства не имеешь, а? Всем ветеранам дают гражданство!» Выслушав подобное четыре-пять раз и получив от ворот поворот, Джо бросил попытки устроиться на работу и обосновался в своей комнате, как в логове. Проснувшись (обычно к полудню), он пил до полной отключки. Уничтожил не один галлон вина из отцовских запасов. К спиртному Джо пристрастился в госпитале, и теперь существование на границе здравого смысла казалось ему единственно возможным.

– Не надо тебе этого, – говорила Ассунта, когда Джо в одном исподнем плюхался на кухонный табурет. Скажет – и тотчас плеснет ему красненького из кувшина, что приберегала на сыновний опохмел.

– Надо, ма, еще как надо, – убеждал Джо. Ассунта ставила перед ним завтрак – тарелку пастины, то есть мелкой, как бусинки, пасты. – Потому что я теперь кто? Пьянь и трус, позор всего рода Фортуна. Причем навсегда.

Стелла физически страдала от присутствия Джо. В армию уходил озорной и смазливый обаяшка, а вернулся отвратительный подменыш-переросток, один вид которого за кухонным столом, липким от пролитого вина, вызывал у Стеллы тошноту. Это чудовище находится в кровном родстве со Стеллой? Это и есть малыш, которого Стелла нянчила, сама будучи ребенком? Мальчуган, целый день прорыдавший, когда сгинула его любимая бродячая кошка? Подросток, который легко, подмигивая, разгрызал для сестры каштаны? Младший брат, все еще красивый, несмотря на красные склеры и шакалью ухмылку? Да, это он. Сидит, упивается своей гнусностью. Мучает их всех – а чего мешают на дно скатываться? В отличие от матери, Стелла не видела, что Джо и сам страдает. Брат виделся ей заразой, способной уничтожить весь дом: так один великолепный плод, загнив, распространяет пакость на остальные, пока не сгноит целый урожай.

Хуже всех приходилось пятнадцатилетнему Луи. Три года он печали не знал, имея комнату в своем распоряжении. Честный, опрятный, вежливый, Луи отличался сдержанностью, которую очень хвалили его преподаватели. Учился он отлично; первый из семьи уверенной поступью шел к окончанию полного курса школьных наук и вдобавок хорошо играл в футбол. Старший брат с пьяными слезами и кислой вонью перегара, вечно торчавший в комнате, портил Луи жизнь. Поэтому, едва начались летние каникулы, Луи стал ночевать у приятелей. Порой сутками дома не появлялся.

Ассунта слезы лила – младшенький был ее любимчиком.

– Луи из вас двоих лучший, – внушала она Джо, когда тот, в распахнутом на груди затасканном купальном халате, являлся в кухню и плюхался за стол. – Младший, а поумнее тебя. Он бы тебя добру научил – да ты ж не слушаешь!

– У меня, мама, сердце древнее, – отвечал Джо. – Я в душе старик. Мне плевать, что люди думают. Кому надо – пускай суетится; а я с этим завязал. Потому что толку ноль.



Кармело Маглиери время от времени водил Джо в бар и угощал пивом. На Джо эти вылазки имели положительный эффект. По крайней мере, возвращался он в сносном расположении духа.

– Стелла, выходи за Кармело, – сказал Джо как-то вечером, когда вся семья ужинала. – Он по тебе сохнет. Три года дожидается, когда ты дозреешь.

Тони на этих словах оторвался от еды, окинул взглядом старшую дочь. Стелла вспыхнула, да так, что шею засаднило.

– А я его ждать не просила!

– Смотри – профукаешь хорошего парня.

– Заткнись, Джо! – выпалила Стелла по-английски – так оно выразительнее звучало. – Дурак!

Стелла бранилась – а сама чувствовала, что отец ее глазами ощупывает.

– От дуры слышу! – Джо тряхнул головой. – Думаешь, кто получше подвернется? Принца дожидаешься? Чем тебе Кармело не подходит? Красивый же парень. Да за ним любая девчонка из наших побежит, только свистни.

– Вот и на здоровье. Пускай хоть перегрызутся из-за него.

Повеяло столь желанным сквознячком. Еще, еще! Стелле бы лицо и шею охладить, а то прямо пылают.

– Зря ты так, Стелла, – заговорил Тони. – Двадцать пять тебе стукнуло. Война сейчас, а сколько парней с нее вернется, одному Богу известно. О будущем своем подумала бы.

– Ах, папа, вот наша Тина просватана – а разве у нее гарантий больше?

Нечестно было переводить стрелки на Тину – зато действенно. Разговор завертелся вокруг последних вестей от Рокко Караманико. Про Кармело тем вечером никто больше ни слова не сказал, однако Стелла не сомневалась: мысль накрепко засела в отцовской голове. Тогда-то Кармело Маглиери и стал Стеллиным врагом.



Как и Тони Фортуна, Кармело работал на заводе Пратта и Уитни, только в другом цеху – там, где производили двигатели. С того вечера, как Джо впервые оформил в слова идею о Стеллином замужестве, Кармело каждое утро подруливал на своем «Плимуте» к дому на Бедфорд-стрит с целью подбросить Тони до завода. Тони ли ему намекнул, или Кармело сам решил таким способом его умасливать, Стелла не знала. В любом случае новый порядок вещей не сулил ей ничего хорошего.

Еще и потому, что по вечерам Кармело тем же манером возвращал Тони домой. Из чего логически вытекало приглашение выпить винца, а там и отужинать в семейном кругу. Интереса к Стелле Кармело не скрывал. Ухаживание двигалось на всех парах. Тони, человек старой закалки, свято веривший, что его мнение имеет решающее значение, был очень доволен. Над Стеллой нависла настоящая опасность. Безобидные с виду изменения в доме вроде заездов Кармело за отцом и его вечное присутствие на ужине бременем ложились на Стеллины плечи. В рамках этого бремени Стелле суждено было стать матерью десяти детей Кармело Маглиери. Год за годом бремя гнуло ее, усугубляя трещину внутреннего стержня, покуда Стелла не сломалась вовсе, не зафиксировав ни час, ни день, ни даже год этого надлома.

У себя дома Стелла была как в осажденной крепости, причем родные – вроде союзники – оказались сочувствующими врагу. Кармело всю семью очаровал. Ассунте комплименты отвешивал, она же хихикала по-девчачьи, шлепала его кухонным полотенцем – охальник, дескать, – но звала остаться на ужин.

– Бедный мальчик, живет в этом скопище холостяков, без женской заботы пропадает, – так Ассунта оправдывала свое гостеприимство.

Стелла сочувствием к «бедному мальчику» не проникалась. Во-первых, на голодающего он совсем не походил, а во-вторых, легко мог охмурить какую-нибудь другую наивную мамочку и столоваться в другом доме.

С Тиной Кармело чирикал, как лучшая подружка. Луи учил карточным играм. В те вечера, когда он ужинал на Бедфорд-стрит, ни у Джо, ни у Тони не возникало желания пойти развеяться. Вместе с Кармело мужская половина семьи допоздна засиживалась в кухне, за картами. Собственно, лишь по таким случаям Тони вообще терпел своего старшего сына, это позорище. В тот год, кстати, он и блудить перестал. Может, любовница с ним порвала, кто знает. Стелла, как ни претили ей ухаживания Кармело, была ему благодарна: теперь у матери нервы целей, не надо изводиться, где муж да что с ним.

Кармело хорошо читал по-итальянски и по-английски. А это потому, что уже давно взял себе за правило утреннюю газету штудировать – так он Фортунам объяснил. Отсюда и знания. Именно Кармело добился, чтобы Стелла и Тина сдали уже наконец-то экзамен, необходимый для получения американского гражданства. Это было в июле 1945 года. Кармело прочитывал вопросы вслух, переводил на итальянский и натаскивал сестер, пока Стелла не почувствовала, что не только понимает суть, но и запоминает. С Тиной, которой английский язык давался очень туго, Кармело говорил по-английски, с нездешней деликатностью исправляя ошибки.

От Фортунов Кармело нахватался калабрийских присказок и активно их использовал. Неужто так хотел в семью влиться, что даже собственную манеру речи изменил? Нарочно это сделал или на подсознательном уровне получилось? И что хуже для нее, для Стеллы?



И вот – свершилось. Аккурат через неделю после того, как Стелле дали гражданство, Кармело пошел ва-банк.

– С разрешения твоего отца, Стелла, – начал Кармело за ужином, в присутствии всей семьи, – я бы хотел пригласить тебя проветриться.

– Проветриться, – повторил Антонио. Смысл модного американского словечка остался ему темен. – Это как?

– Это значит, в субботу вечером я отвезу Стеллу в ресторан, а затем – в кино, – не моргнув глазом, объяснил Кармело.

Под испытующими взглядами родных Стелла, охваченная ужасом, уставилась в свою тарелку. Ишь, как развеселились! Довольство из ушей лезет, сжимается вокруг Стеллы, будто клещи. Кармело всю семью к себе расположил, Стелле одной не сдюжить против этих зачарованных, загипнотизированных пресловутыми сапфирными глазами.

– Что скажешь, Стелла? – спросил Тони.

– Спасибо за приглашение, но я не пойду, – произнесла Стелла как можно вежливее. Пусть знают: ее не убедить. Она все равно не покорится. – Я вообще не хожу на свидания.

– По-моему, самое время начать, – выдал Тони. – Не то в старых девах останешься.

– А по-моему, нельзя ходить на свидания, будучи в трауре! – Стелла встретила отцовский взгляд. – Я скорблю по своему погибшему жениху!

– Брехня! – бросил Джо по-английски. Если бы Ассунта это слово знала, она бы сына уполовником попотчевала.

– А ну, всем молчать! – Тони перешел на привычный рык. – Кармело, моя дочь согласна. Заезжай за нею в субботу в шесть часов.

Стеллу затрясло. Особенно заметно дрожали руки. Ситуация вышла из-под контроля. В отчаянии Стелла попыталась уцепиться за последнюю соломинку.

– Пусть Тина меня сопровождает!

– Тебе двадцать пять! – рявкнул Тони. – В таком возрасте дуэнья не нужна.

Стелла покосилась по сторонам. Братья, сестра, родители и соискатель – все глядели на нее, все ждали. Что она скажет? Что сделает? Хорошо бы резко встать и покинуть помещение с гордо поднятой головой, да нельзя: с одного боку придвинулся на стуле Джо, с другого – Тина. Выход королевы не получится. Можно, конечно, швырнуть об стол тарелку с пастой, как показывают в мелодрамах. Нет, это поступок недостойный.

Лучше всего проявить минимум эмоций. Пусть родные и Кармело Маглиери не воображают, будто окоротили-таки Стеллу. Не торопясь она стала подбирать вилкой остатки колбасной запеканки и отправлять в рот. Жевала медленно – слюны практически не было, живот стиснула спазма. «Ждете? – думала Стелла. – Вот и хорошо. Мне спешить некуда. Вот доем ziti[19] – может, чего и отвечу».

Первым не выдержал Кармело:

– Отлично, я заеду за тобой в шесть вечера. До субботы, Стелла.

Джентльмен выискался! Да будь Кармело джентльменом, не давил бы на Стеллу! Она же ясно дала понять, что не хочет никаких свиданий. Нет, Кармело нисколько не лучше остальных. Распроклятая мужская солидарность. Ее единственная цель – манипулировать женщинами. О, Стелла это запомнит! Будет ей козырь против Кармело, льстивого и вкрадчивого, лицемерного и хищного.



В ту ночь – и каждую ночь до роковой субботы – Стелле снился кошмар о поругании. А ведь с последнего эпизода год с лишком прошел, вроде бы отцепилось наважденеие. Как бы не так. Снова ее, голую, лапает насильник, снова эта тошнотворная беспомощность. Измаявшись сначала собственно от сна, затем – от усилий не погрузиться в забытье и не испытать заново весь ужас, Стелла спустилась в кухню, села за стол возле импровизированного алтаря с фотокарточкой маленькой Маристеллы, положила руки на столешницу, уткнулась в них лицом и попыталась хоть немного подремать. Ничего не вышло. На лобке словно осталась слизь с эрегированного члена. Стелла стирала воображаемую пакость, пока не образовался синяк. Тогда она стала молиться Мадонне – о защите и о прощении.



Измочаленная бессонницей, затравленная, Стелла в роковой вечер отказалась прихорашиваться, чем крайне опечалила Ассунту.

– Неужто так трудно тебе перышки-то почистить? – всхлипывала Ассунта еще накануне свидания. Пятничный вечер превратился в настоящую словесную баталию. – Постаралась бы для Кармело. Такого парня обижаешь!

– Господи, мама, ты меня слышишь вообще? – Стелла сорвалась на крик. – Я не хочу замуж за Кармело! Он мне не нужен, поэтому мне плевать на его обиды!

– Как это не нужен? Очень даже нужен! Не прикидывайся! – закричала и Ассунта.

– Мама, почему ты мне не веришь? Почему не слушаешь меня?

Ругаться с отцом было бы проще. Отец – негодяй, Стелле это известно, ненависть ее непоколебима. А мать ей дороже всех на свете. Казалось бы, Ассунта, как женщина, должна понимать чаяния своей дочери. Она же просто предает Стеллу.

– Мама, разве я когда-нибудь с тобой лукавила?

Ассунтины всхлипы трансформировались в рыдания, выкрикивала она уже что-то бессвязное. Стелла плюнула, прошла в ванную, вымыла голову и накрутила папильотки. Все равно прическа нужна для воскресной мессы. Ничего, что нынче только пятница. Можно ведь и днем раньше себя в порядок привести.

Кармело, в отличие от Стеллы, немало времени проторчал перед зеркалом. К Фортунам он явился расчесанный на прямой пробор и набриолиненный, в отутюженном сером костюме и небесно-голубом галстуке. Едва Стелла вышла в прихожую, Кармело с чувством прижал к сердцу свою новенькую шляпу.

Всю недлинную дорогу до ресторана он болтал с потугами на оживленность. Стелла ехала в мрачном молчании. Ее угнетала ссора с матерью. Разочаровалась она в Ассунте, ничего не скажешь. Почему со Стеллой никто не считается? Кому, как не ей самой, знать, что для нее хорошо? Так нет же, самые близкие люди норовят контролировать Стеллину жизнь!

И вот она с Кармело наедине. Надо как-то выпутываться. Перевариванием дурных мыслей делу не поможешь. «Сдали меня, да? – думала Стелла. – Ладно же! Лопну, а отважу Кармело Маглиери!»

Впрочем, с тактикой она еще не определилась. Как себя вести – быть холодно-вежливой и отстраненной? Или язвить на каждом слове? А может, лучше проявить сестринское дружелюбие – ведь при Кармело редко кто не растает, – а под занавес выдать: ты славный парень, да только я за тебя не пойду, и давай не будем друг другу нервы трепать? Пока Стелла размышляла, Кармело припарковался возле ресторана «У Тома», где загодя забронировал столик.

Стелла заказала гамбургер, Кармело последовал ее примеру. Стеллу кидало из крайности в крайность. Поймав себя на излишней оживленности, она мрачнела и дулась. Затем соображала, что со стороны выглядит полной дурой, и начинала презирать собственную слабость. Даже гамбургер не доставил удовольствия – предполагалось ведь, что Стелле все свидание противно, включая любимую еду.

И зря Стелла не принарядилась – теперь это было понятно. Угораздило же Кармело выбрать ресторан с таким ярким освещением. На них глядели косо. Действительно, странная пара: мужчина – расфранченный, а девушка в повседневном платье, с мятой укладкой и без намека на пудру и помаду. Впрочем, каждый всплеск сожалений яростно подавлялся Стеллой. Долой тщеславие! Оно-то к краху и ведет! А что там чужие люди думают, так это дело десятое.

Стеллины перепады настроения ничуть не смущали Кармело. Более того: за время ужина он стал еще самодовольнее; прямо-таки лоснился весь. Рассказывал о своей сестре, живущей в Монреале, о родителях и брате, которые остались в Италии. Задавал вопросы, ответы на которые были ему и так известны. Осведомленность Кармело, видимо стоившая ему определенных усилий и терпения, обезоружила Стеллу.

Едва она промокнула губы салфеткой, Кармело заявил:

– В следующий раз я тебя в розарий[20] отвезу.

Тьфу! Все удовольствие от сочного гамбургера, от приятной сытости как рукой сняло.

– Следующего раза не будет!

– Нет, будет! – Кармело подмигнул с отвратительной самоуверенностью.

В Стеллином сердце проснулась неприязнь. То, что нужно! Теперь раздуть ее, раздуть!

– Кармело, меня отец заставил с тобой пойти. Ты сам видел. Ты мне не нравишься и никогда не будешь нравиться.

– Так уж и никогда! Погоди, дай мне шанс. – Последовало очередное масленое подмигивание. – По-моему, я твой ледок уже пробил, разве нет?

– Послушай, Кармело…

Крайне раздосадованная – чего он подмигивает? – Стелла старалась говорить как можно отчетливее. Больших усилий ей стоило не сорваться на крик.

– У нас с тобой ничего не получится. Сколько бы ты меня ни преследовал, я твоей не буду. Я вообще замуж не пойду. Ни за тебя, ни за кого другого.

– Чепуха! – усмехнулся Кармело. Явно не поверил. – Все девчонки замуж хотят.

– Я – не все. Я – не хочу. – Грудь снова защемило, перед глазами замелькали сцены из нынешнего ночного кошмара. Ненависть к насильнику из сна перенаправилась на Кармело.

– Хочешь-хочешь, даром что сама еще не понимаешь, – возразил он. – Скоро все изменится. Вот увидишь.

Надо же, какой упрямый. Впервые Стелла заметила, что в густых бровях Кармело несколько волосков не желают лежать ровно, а торчат вперед и вверх, словно жучиные усики.

– Кармело, прочисти уши! Я тебя не люблю. И никогда любить не буду, точка!

Он только плечами пожал. Полез за бумажником, достал деньги. Впрочем, самодовольства в ухмылочке поубавилось.

– Это тебе только мнится, Стелла, будто ты про себя знаешь и про свои желания. Ты ошибаешься. Ничего, я подожду, пока поймешь.

Ярость прихлынула к Стеллиному горлу. Нет, невыносимо! Все равно что со стенкой разговаривать!

– На что тебе именно я сдалась? Девушек, что ли, мало? Чуть ли не любую помани – побежит за тобой вприпрыжку. Со мной ты только время теряешь! Прекрати!

Кармело сверкнул глазами.

– Стелла, у нас общее будущее. Я его прямо вижу. И ты увидишь. Мы друг другу предназначены. С самого рождения.

Стелла фыркнула. Хорош мужчина, который о предназначениях трындит.

– Послушай меня, Стелла! Рокко, мой лучший друг, скоро вернется и создаст семью с Тиной. Только представь, как будет славно, если и мы поженимся! Наши дети будут расти как родные братья и сестры!

Вон оно что! А Стелла-то все раздумывала, что он за фрукт, этот Кармело Маглиери: честный парень или опасный сердцеед? Миляга или деспот? Простак или манипулятор? Теперь ясно: вся его доброта – напускная. В душе Кармело мужлан вроде Стеллиного отца. По крайней мере, тоже норовит все держать под контролем. А что манеры у него вкрадчивые, так это ему только в минус. Кармело не любит Стеллу, иначе прислушался бы к ней. Любит он красивую картинку, которую в голове нарисовал, а Стелла ему для полного комплекта нужна.

Ничего, она его отвадит. Она ему мечты испоганит, уж постарается. Стелла уставилась на свои руки, даже вывернула левое запястье, чтобы лучше видеть ровные хирургические шрамы от пересадки кожи. Мысль ее работала в усиленном режиме, кровь билась в ушах.

– Кармело, а тебя не смущает, что я к плите близко не подхожу и подходить не собираюсь?

– Ну, тогда тебе лучшего мужа, чем я, не найти. Я отличный повар. – Кармело для убедительности кивнул. – Не каждый мужчина, заметь, потерпит жену, которая ему не стряпает.

И снова в горле заклокотала ненависть.

– Ты что, больной? Ущербный? – Стелла вскочила с места, повысила голос. – Чего ты за мной ухлестываешь? Ты мне противен, потому что ты слюнтяй, а я слюнтяев на дух не выношу! Ты жалок, Кармело!

Стелла пошла к дверям, однако на полпути обернулась. Буквально заставила себя кричать, как на базаре:

– Ты не ослышался! Слюнтяй! Тряпка! Юродивый!

Пускай остальные посетители считают ее горластой бабой, пускай досадуют: «Угораздило же в один зал с парой макаронников попасть!» Пускай и Кармело укрепится во мнении, что Стелла – стерва, скандалистка, хабалка.

Он тоже поднялся, но Стелла не дала ему слова сказать, взвизгнула:

– Хочешь на той жениться, которая тебя в грош не ставит? Любишь в дураках ходить, в подкаблучниках?

Кармело покраснел до бровей.

– По-моему, нам пора.

– Юродивый, – повторила Стелла, стыдясь себя до последней возможности.

Со щеткой в руках на крики спешила официантка. Не догадывалась, из-за чего сыр-бор, чего ждать.

– Пойдем, – скомандовал Кармело.

Стелла вышла первой. Ей было совсем тошно. Так опуститься – вопить на людях! Ничего, главное, чтобы получилось. Чтобы цель оправдала средства.

– Отвези меня домой, – сказала Стелла. – Мне нездоровится.

Кармело прошагал с ней до машины, распахнул пассажирскую дверцу, сел за руль. Его лицо еще горело. Должно быть, Кармело кипел от ярости. Или переживал прилив стыда?

До Бедфорд-стрит ехали молча. Возле дома Кармело вышел из машины и помог выйти Стелле. За ней он проследовал к крыльцу. На звонок открыла Ассунта.

– Почему вы так рано? Вы ж в кино собирались!

– Стелла неважно себя чувствует, – процедил Кармело. В прихожую шагу не сделал, так на придверном коврике и стоял.

– Доченька, что с тобой? Где болит? – заквохтала Ассунта, беря Стеллу за плечо, разворачивая к себе.

– Ничего страшного, мама. – Отвращение к себе и ярость накатывали волнами, попеременно. Разве Кармело больше ничего не скажет? И что дальше? С ним покончено – или как? – Я, наверное, переела. Пойду прилягу.

Кармело чуть коснулся шляпы, глянул сначала на Ассунту, затем на Стеллу.

– Благодарю за прекрасный вечер. Надеюсь, тебе скоро полегчает.

Голос был ровный, бесстрастный. Кармело надвинул шляпу поглубже и шагнул с крыльца.

Ассунта сделала страшные глаза. Явно тщилась вообразить, что там у дочери с женихом не заладилось.

– Отвечай, Стелла, почему вы так рано вернулись?

Ответа не последовало. Стелла метнулась мимо матери, прямиком в туалет, где ее стошнило гамбургером.



Четыре ночи подряд после свидания Стелла просыпалась в холодном поту – ей снился ее личный кошмар. Стелла дошла до того, что боялась засыпать. Когда дальнейшее бодрствование стало казаться невыносимым, кошмар отступил.



Кармело Маголиери больше на ужин не оставался. Высадив Тони на Бедфорд-стрит, он даже в дом не заходил поздороваться. Стеллина стратегия принесла желанные плоды.

Тина и Ассунта устроили ей скандал. Тони подбил глаз, и целую неделю Стелла ходила с фингалом. Она его даже не запудривала. Подумаешь, рассосется. Главное, Кармело больше не опасен. Стелла его отвадила. Можно расслабиться. Конечно, сохраняется вероятность, что Тони будет ее и дальше сватать. Ха! При такой-то конкуренции за выживших парней Стелле практически ничего не грозит. Основной претендент устранен и, конечно, новых поползновений не предпримет. А с прочими, если они вдруг появятся, Стелла сладит и подавно.



Получив американское гражданство, Стелла и Тина могли наконец-то претендовать на более приличную работу. Они устроились на фабрику по производству посуды, на конвейер, с которого сходили готовенькие кофейники. На собеседование Ассунта пошла вместе с дочерьми, прихватив целое блюдо равиоли, чтобы задобрить бригадира. Неизвестно, что повлияло на его решение, да только обеих девушек он принял.



В августе Кармело Маглиери нарушил собственный мораторий на посещение Фортунов. Ассунта стряпала, Стелла обрезала хвостики стручковой фасоли, просто чтобы матери не было скучно в кухне одной, когда нагрянул Кармело, запросто подсел к столу и давай как ни в чем не бывало болтать с Ассунтой. Стелле он приветливо кивнул, и только. Никаких сладеньких улыбочек, никаких херувимских ямочек на щеках – физиономия серьезная, даже постная. Бежевая рубашка расстегнута у ворота, в кучерявых волосках на груди поблескивает золотой крестик. Стелле больших усилий стоило не пялиться на эти волоски, на линию ключиц.

Ассунта налила Кармело вина. Себя не помнила от радости, не знала, что и сказать дорогому гостю.

– У меня новость, тетушка Ассунта, – заговорил Кармело, глядя, впрочем, на Стеллу. – С дядюшкой Антонио я уже поделился, а теперь хочу вам лично сообщить.

Оказалось, старший брат Кармело, Джио, купил у одного земляка бакалейную лавку. Аж в Чикаго. Все потому, что Кармело много денег в Италию отсылал – в войну Джио хватало на престарелых родителей, да еще он откладывал излишек, и вот накопилось достаточно, чтобы приобрести бизнес.

– Джио говорит, это мои деньги – я ведь их заработал. Поэтому он купил лавку на мое имя, – растолковывал Кармело, потупив синий взор. Вот как ему удается скромника изображать, а?

Сам Джио уже в Чикаго. До приезда Кармело будет управлять лавкой; потом братья займутся этим вместе. Для убедительности Кармело и письмо братнино принес, развернул перед Ассунтой. Та делала вид, что умеет читать.

– Надо же, своя бакалейная лавка! Только, Кармело, сынок, это ведь значит, что ты уезжаешь?

Кармело повел плечами.

– Джо один долго не продержится. Это дело нелегкое. Впрочем, если с умом подойти, можно немало заработать. Здесь, на заводе, хорошо платят, да только ведь ребята с войны уже начали возвращаться. Они свою работу назад потребуют.

Тина, занятая в огороде, услыхала голос Кармело и примчалась – потная, красная, пряди волос ко лбу прилипли. Смачно чмокнула Кармело в щеку, и тому пришлось повторить весь рассказ, который Ассунта с Тиной поочередно прерывали то восторженным «Ах, молодчина!», то слезливым «Жалость-то какая, что от нас уезжаешь!». Стелла не издала ни звука.

Кармело сложил письмо, помахал им в Стеллину сторону, словно угрожая.

– Я с тобой поговорить пришел, Стелла.

Ассунта и Тина мигом умолкли.

Стелла встретила твердый синий взгляд.

– Послушай, Стелла.

Второй раз имя ее произнес. Сердце сжалось, как в железных клещах.

– Сейчас – в этот самый миг – от тебя только и требуется, что сказать «может быть». Может быть, когда-нибудь ты согласишься стать моей женой. Одно слово – и я это письмо прямо при тебе разорву, в Чикаго не поеду, в общаге на Фронт-стрит останусь. Только скажи: может быть, Кармело. Когда-нибудь. Пожалуйста, скажи.

– Никогда, – процедила Стелла. Слава богу, отец при этом не присутствовал.

– Стелла! – пискнула Тина.

– Вообще никогда? – переспросил Кармело.

– Никогда.

На Стеллино темя обрушился удар. В голове зазвенело. Рука взметнулась, пальцы вляпались во что-то жирное; оказалось – оливковое масло. Ассунта попотчевала дочь увесистой деревянной ложкой, которой минуту назад мешала в сотейнике чесночный соус.

– Stupida brutta![21] В кого только ты такая уродилась? Чего добиваешься? – Ассунтины глаза горели гневом и болью. Можно подумать, Стелла ее родному сыну отказала! – Думаешь, он до второго пришествия к тебе свататься будет? В девицах-то недостатка нету!

Стелла потерла ушиб.

– Мама, как ты можешь? Почему чужому человеку сочувствуешь, а родную дочь не слышишь?

Ассунта поудобнее перехватила свою ложку – Стелла еле увернулась.

– Я для тебя в лепешку расшибусь, Стелла, – заговорил Кармело. – Весь мир бы к твоим ногам бросил, честное слово! Лишь бы ты счастлива была.

Снова это кошмарное видение – ручищи Кармело на Стеллиной плоти, раздутая утроба, пудовые ноги – такова беременность, последствие возни в супружеской постели.

– Ты меня счастливой не сделаешь, – прохрипела Стелла пересохшим от ужаса ртом.

Кармело напрягся.

– Чего конкретно тебе хочется? О чем таком ты мечтаешь, чего я для тебя не добуду?

На миг Стелла лишилась дара речи. Разве она не озвучила этому типу свое единственное желание? Разве не повторила ему – и родным – тысячу раз, что не хочет замуж?

– Я мечтаю, чтоб от меня отвязались.

В кухне воцарилась тишина. Через мгновение Кармело овладел собой.

– Ледышка ты, Стелла.

Сказал – будто проклял. У Стеллы руки похолодели, и плечи, и грудь.

– Может, и так. Да только это не твоя печаль.

– Думаешь, тебя кто другой крепче моего полюбит?

На сей раз Стелле пришлось опустить глаза – она не выдержала горького взгляда Кармело.

– Глупая ты.

Еще через мгновение, пронизанное трагической тишиной, Кармело поднялся, чуть поклонился Ассунте и Тине.

– Вы сами все видели, тетушка Ассунта. Сколько можно унижаться? Я хотел стать вашим зятем, но сейчас мне лучше уйти.

Ассунта с Тиной бросились уговаривать Кармело – куда, дескать, он пойдет, когда ужин вот-вот будет готов? Впустую. Кармело расцеловал обеих, а в сторону Стеллы отвесил неглубокий поклон, произнеся ее имя. Синие глаза при этом сверкнули слезой.

Вот при каких обстоятельствах Карменантонио Маглиери исчез из жизни семейства Фортуна.



Рокко Караманико на войне уцелел. Как и все солдаты, что несли службу на Тихом океане, он отсутствовал почти четыре года. В чем состояла служба, что конкретно делал Рокко, оставалось за гранью понимания близких. До конца своих дней он держал в холле на стенке фотокарточку – подразделение химзащиты в полном составе. А вот что там происходило, в этой Новой Гвинее, – попробуй разберись. Выпало ли Рокко пострелять? Убил ли он хоть одного япошку? Был ли свидетелем военных преступлений, подвергался ли воздействию химических веществ, видел ли смерть товарищей? Участвовал ли вообще в боевых действиях? Была ли реальная угроза его жизни? Рокко вернулся без единого шрамика, его тело не попортила сыпь шрапнели, на кителе не красовалось ни одно «Пурпурное сердце»[22]. Вот чем он четыре года занимался, а? Впрочем, такова военная специфика – сплошные тайны, в раскрытии коих Рокко не пошел дальше заявления, что отныне курятину в рот не возьмет. Больше никто от него слова о войне не слышал, никто не выведал больше Тины, которой Рокко адресовал свои выхолощенные письма.



Рокко с Тиной оба остались верны своим обещаниям. Рокко вернулся в Хартфорд в январе сорок шестого, сразу после расформирования подразделения и долгой отсидки в карантине. Уже на следующий день, в воскресенье после мессы, Рокко позвонил Фортунам и спросил у Тони разрешения вечером прийти.

Ровно в шесть он с сестрой был на Бедфорд-стрит. Барбара притащила огромное блюдо миндального печенья мустачьоли, а Рокко – букет из десяти алых роз. Несмотря на предубеждение против будущего зятя, Стелла, впускавшая брата и сестру Караманико, весьма впечатлилась этим букетом.

Фортуны и их гости расселись вокруг журнального столика, на коем из угощения поместились печенье и бутылка вина. Причем под вино Ассунта достала не стаканы, а рюмочки. Рокко сильно похудел – не меньше тридцати фунтов потерял с тех пор, как Стелла его в последний раз видела. Черный костюм, вероятно купленный до войны, болтался, словно на вешалке. В остальном Рокко был, как и раньше, безупречно опрятен.

После почти четырехлетней разлуки Рокко и Тина ограничились рукопожатием и смущенными улыбками. Тина уселась на стул с плетеной спинкой, поближе к дивану; десять роз лежали у нее на коленях. Стелла, стоя у дверей, слушала и удивлялась: неужто им нечего сказать друг другу? Вымучивают какие-то банальности! От настольной лампы «под Тиффани», с золотисто-зеленым абажуром в выпуклых лиловых гроздьях винограда, Тина казалась куда смуглее, чем при обычном освещении, а лицо Рокко являло нездоровую желтизну. Какой пустяк по сравнению с разнообразием увечий, которые могут постигнуть солдата! Повезло Тине, что Рокко целый и невредимый вернулся.

Ассунта разлила вино и объявила, что идет готовить ужин. Тина тотчас последовала за матерью. Барбара, пришедшая ради участия в переговорах, осталась сидеть на диване. Стеллу на кухне не ждали. Она ретировалась в прихожую, в тень от раскрытой двери, надеясь, что ее еще долго не хватятся.

Рокко не стал ходить вокруг да около.

– Синьор Фортуна, я вернулся и прошу руки вашей дочери Тины.

С ума сойти. Сватовство происходит здесь и сейчас, при Стелле. Вот так мужчины предложение делают.

– Я рад тебя видеть, Рокко, – отвечал Антонио. – Я рад, что ты цел и невредим.

– Мне повезло, синьор Фортуна.

– Господь сохранил моего брата, – поправила Барбара.

«Аминь» прозвучало на три голоса, и Антонио поднял рюмку с вином. Все выпили.

– Я хочу жениться на Тине, – повторил Рокко. – Я уверен, что она станет мне прекрасной женой.

– Что да, то да, – протянул Антонио. – А вот сам ты каким мужем ей станешь – это еще вопрос.

Рокко выпрямился на стуле.

– Я уверен, что за меня с радостью пойдет любая разумная и честная девушка.

– Так-таки и любая? – Антонио ухмыльнулся. «Он что – дразнится?» – подумала Стелла. Судя по реакции Рокко, эта же мысль мучила и его.

– Да, сэр.

– Значит, по-твоему, вы с Тиной друг другу подходите? Я и сам того же мнения. Четыре года переписываться – не пустяк.

– То есть вы мне разрешаете жениться на Тине?

– Я разрешаю спросить Тину. Это вот… – Антонио кашлянул в ладонь. Рокко и Барбара сидели как на иголках. Антонио допил вино и вытер усы рукой. – Это вот Америка, сынок. Я свою дочь неволить не стану. Как она решит, так и будет.

Подозрительная тишина в доме. Уж наверно, мать с сестрой не ужином занимаются! Что-то звяканья посуды давно не слыхать. Вода не льется, чеснок на сковородке не шкворчит.

Рокко протянул руку для пожатия и произнес с чувством:

– Благодарю вас, сэр, за оказанную честь.

Тони пожал руку не сразу – не то колебался, не то ждал чего-то.

– Удачи с Тиной, сынок.

– Благодарю, – повторил Рокко.

Господи, какой же он скованный!

Тут в разговор вмешалась Барбара:

– Обсудим теперь приданое, синьор Фортуна.

Больше могла ничего не говорить. На слове «приданое» сработал переключатель в настроениях Тони Фортуны.

– Приданое?! – взревел Тони. – Так вот чего вам надо! Разогнались! Думаете, я стану платить тому, кто мою Тину забирает? Тину, на которой весь дом держится?! Для того я двадцать пять лет горбатился, по-вашему?

Тони тряс головой; ноздри раздулись, как у быка. Кудрявые волосы встали дыбом, как всегда при вспышках ярости. Однако на сей раз Стелла вздрогнула только инстинктивно. Отец спектакль устраивает, это же яснее ясного!

– Нет, синьора, насчет приданого это вы не по адресу обратились. Скажите-ка лучше, на какие шиши ваш братец намерен содержать мою дочь?

Барбара и бровью не повела. На нее и раньше мужчины орали.

– Извините, синьор Фортуна. Всем известно, что невеста должна озаботиться приданым. Иначе на что молодые жизнь начнут?

– У моей дочери приданое есть, не беспокойтесь! – От гнева Тони задыхался, воздух ртом хватал. – Есть, да не про вашу честь! Вам ведь деньги подавай, так? А я вот что скажу, синьора: в моих родных краях мужчина должен прежде домом обзавестись, в который жену приведет, а уж потом свататься. Как насчет дома – купил его ваш брат для моей Тины? Слышь, Рокко, ты дом купил?

– Пока нет, – промямлил Рокко после довольно долгой паузы.

Барбара начала второй заход:

– Согласно обычаям, отец невесты помогает с покупкой дома…

– В гробу я видал такие обычаи! – снова взревел Тони. – У меня на родине только один обычай – мужчине быть мужчиной! Сдается мне, синьора, в вашем семействе те, которые в штанах, за бабьи юбки прячутся!

Стелла вся подалась вперед, забыла даже, что вынырнула из спасительной тени. Как отреагируют брат и сестра Караманико? Барбара плотно сцепила руки на груди и скрестила ноги. Рокко замер, как если бы команда «Смирно!» могла относиться к сидящим. Рот его походил на желтую нитку.

Барбара заговорила со скрытым бешенством:

– По нашим обычаям отец покупает все необходимое дочери, когда настает время выдавать ее замуж.

Тони с минуту помолчал.

– Сдается мне, от вас я серьезного предложения не дождусь.

Стеллино сердце застучало сильнее. Неужели отец отказывает Рокко, берет обратно свое обещание? Неужели не отслюнит Тине на обзаведение? Или просто поглумиться решил? Доносятся ли крики до кухни? Каково сестре такое слушать?

– Если… – начала Барбара, но Рокко жестом ее остановил. Он так долго сохранял полную неподвижность, что движение – резкое поднятие руки – заставило Стеллу вздрогнуть.

– Я очень серьезен, – процедил Рокко, даром что ярость в нем буквально клокотала. Каков он становится, если ему перечить? – Я куплю дом для вашей дочери. Из солдатского жалованья мною ни цента не потрачено. Еще два-три года – и денег на дом будет достаточно.

– Какой конкретно дом? – Тони жестом обвел гостиную. – Мои внуки, если их отец – американский ветеран войны, должны расти в лучших условиях. Чтоб в доме не меньше трех спален было, слышишь?

Рокко принялся сверлить его взглядом.

– Гарантирую не меньше ДВУХ спален, синьор Фортуна.

Торгуется, поняла Стелла. Будто ослицу на базаре покупает.

Отец сдался на удивление быстро.

– Идет! – Он сел вальяжнее, долил вина в рюмки. – Ну, на том и порешим…

– Я не закончил! – Рокко снова вскинул руку, на сей раз затыкая рот не сестре, а будущему тестю. – Вы, синьор Фортуна, купите нам всю необходимую мебель. А именно, – Рокко стал загибать пальцы, – две кровати, по одной в каждую из спален. Два платяных шкафа. Для гостиной – диван и журнальный столик. Кухонный стол. Обеденный стол и стулья для столовой.

На каждом пункте Тони презрительно усмехался. Рокко выдержал паузу и добавил:

– А еще холодильник.

Тони сразу стало не смешно.

– Холодильник? В обычный дом?

– Именно так, сэр.

– Да ты хоть представляешь, сколько он стоит?

– Через год-другой холодильники у всех появятся. Без этой необходимейшей вещи ваша дочь просто не сможет вести хозяйство.

Наступила тишина. Молчание нарушил Тони:

– Раз ты покупаешь дом, с меня две кровати и один диван. И обеденный стол со стульями. А вот как моя дочь будет хозяйничать – ее проблемы. Всю кухонную утварь, мебель и холодильник, если он тебе до зарезу нужен, ты сам и купишь. Короче, вот мой вклад: кровати, диван, стол и стулья. На большее губу не раскатывай.

– Отлично. Пускай Тина сама выберет посуду и прочее для кухни. Как только дом будет наш, я сам ей все куплю. Так и быть, журнальный столик тоже пойдет за мой счет. Но от вас, синьор Фортуна, я требую два платяных шкафа.

Стелла выдохнула: похоже, мерзкий торг близок к завершению. И тут Рокко выдал:

– Также вы приобретете для нас по два светильника в каждую комнату. Производства приличных фирм. – В голосе мелькнули саркастические нотки. – И к каждому светильнику вы купите электрическую лампочку.

Рокко шутит, подумала Стелла. Конечно, это шутка – насчет лампочек.

Отец от души расхохотался.

– Нет уж, Рокко, лампочки ты сам как-нибудь осилишь.

Все еще смеясь, он протянул руку.

– Короче, договорились. Ступай, спроси Тину, если не передумал.

Рокко поднялся, однако руки предложенной не пожал.