Еще доставал он записную книжку и перечитывал письмо Михайловой Хазбулаеву, он помнил его — два листка из школьной тетради, исписанные тонким летящим женским почерком.
«Дорогой Фильдрус Ахлямович!
Пишет Вам снова жена Михайлова В. К. Надежда Павловна. Пишу после звонка военного комиссара, который сказал, что ничего нового о муже сказать не может. Много лет прошло с того дня, когда мы с Володей простились у ворот танкового училища, откуда он должен был уезжать сперва на Урал за техникой, а потом на фронт, и немногим меньше со дня, когда я получила от него последнее письмо. Я не рассказывала Вам еще о нем. В нем он писал, что прибыл в часть, что техника (так он называл свой танк) отличная и что уже побывал в первом бою, о подробностях которого не было ни слова. Письмо написано в декабре 1942 года, зимой, в самые сильные снега, и я, как жена командира, хорошо представила тогда себе, как это трудно и ужасно вести бой в мороз и пургу. Из отдельных фраз можно было понять, что место, где стоят они, лесистое. Отсюда я сделала вывод, что это где-то в центре России, в середине фронта, который охватил огненным полукругом в ту зиму нашу страну. Оттого, слушая по радио сводки Советского Информбюро, я всегда с волнением запоминала все, что говорилось о боях там. Увы, письмо оказалось единственным, второго не пришло, а спустя несколько месяцев, как Вы знаете, поступило черное извещение, что мой муж пропал без вести. Но и на этом мои терзания и терзания нашей дочери не окончились (повторю, что за три месяца до призыва Володи в армию у нас родилась дочь Ксения). Решусь написать о том, что раньше не рассказывала. Спустя месяц или около того, я была призвана в одно учреждение, где меня спрашивали о судьбе мужа: не знаю ли я что-нибудь о нем, не давал ли он о себе знать уже после того, как я получила извещение. Подозрения и тревогу, которые возникают после таких вопросов, можно понять, они нестерпимо стыдны. Так отнеслись к ним и многие знакомые и соседи, которым я совершенно напрасно рассказала об этой беседе. Многие отшатнулись от меня. Перемену в отношении ко мне я заметила и дома, и на работе, но все равно, я говорила тогда и продолжаю утверждать — никто так хорошо не знает Владимира, как я, — я совершенно уверена, что он не мог запятнать честь советского офицера, не мог причинить мне и нашей крошечной дочери хоть какой-нибудь вред. Мне крайне тяжело вновь ворошить эти воспоминания… Боюсь, что и это мое письмо ничего не добавит к тому, что уже знаете Вы. Но если оно хоть чуть-чуть поможет Вам снова оживить в памяти лицо человека, который мог быть сейчас Вашим другом, я буду рада и этому. С волнением жду от Вас известий. Радостными они уже быть не могут — столько лет прошло — но может быть, хоть какое-нибудь утешение мне и Ксюше (она уже взрослая женщина, замужем и сама имеет дочь-школьницу) они принесут. Заранее благодарна Вам,
Михайлова».
Прочитав это грустное письмо, Виктор Петрович каждый раз сидел глубоко задумавшись. Он представлял себе, как год за годом женщина ждет вести, которая воскресила бы в ней надежду вновь увидеть мужа, как затем она начинает стареть и все равно ждет, потому что эта надежда сменяется другой, пускай такой скромной, но тоже необходимой, — надеждой узнать правду.
Когда вечером забежала Нина и спросила: как нога, не нужно ли привезти из Энска врача? — он сказал:
— Надо идти к танку. Надо обязательно проникнуть внутрь, мы должны быть спокойны, что сделали все, что могли.
Нина заулыбалась:
— Рветесь в лес? Значит, нога поправилась. Но у меня уборка. И я не могу срывать с нее ребят. Потерпите еще два дня. Сегодня понедельник? Вот в четверг и пойдем. Мы освободимся, ваша нога окрепнет. А как вы попадете в танк?
— Нужен домкрат, простой автомобильный домкрат. У председателя — «Нива», попросите у него часа на три. Сходим в лес и вернем. Это мне райкомовский Миша посоветовал. Я ему про танк рассказал, он и сообразил. Говорит — поможет открыть.
Нина засмеялась.
— Когда вы сказали «домкрат», мне захотелось спросить: «а может быть, костыли?» Или это злая шутка?
— Достаточно злая. Но обещаю вам, что к четвергу буду уже прыгать.
16
Кроме домкрата от «Нивы», председательский шофер посоветовал еще взять монтировку. Они лежали в Нинином рюкзаке, а нес этот тяжеленный рюкзак Виктор Петрович.
Даже Акбар, словно понимая, что сегодня предстоит что-то необычное и пугающее, бежал молча. Изредка он останавливался, оглядывался и снова пускался бежать размашистой рысью. На кочках, местами начинающих желтеть, местами еще зеленых, красными брызгами уже лежала брусника. Ветки гонобобеля голубыми ягодами хрустели под ногами, чавкала болотная жижа. Виктор Петрович и Нина шли рядом следом за мальчишками и Таней.
— Что вы вечером делаете? — перебила размышления Левашова Нина. Она перестала прыгать с кочки на кочку, остановилась и теперь, покачиваясь, поджидала его.
— Ничего. Что я делаю обычно по вечерам? Читаю.
— Идемте в кино. Приехала кинопередвижка. У нас всегда, когда кончаем уборку, отдых и обязательно фильм.
— С удовольствием.
А в это же самое время Таня, которая шла с мальчишками, говорила:
— Так вот, вырасту, кончу школу, пойду в цирк. Работать с животными. Рассказать вам, как я управляю Акбаром? У него тонкий слух. Не заметили, что у меня на всех платьях сбоку карман? Эх вы. Вот. А еще один будущий красный офицер, а второй — мыслитель. Наблюдательность надо развивать. В кармане у меня что?
Она вытащила маленький коробок и потрясла в воздухе.
— Спички? Ты же говорила, что никогда не будешь курить.
— И не буду. А в коробке вместо спичек?
Она помахала кулаком, в котором была зажата зубочистка.
— Спрашиваю Акбара… Ну, хоть вот: сколько в небе ворон? И потряхиваю коробком. Два раза — он лает два, три раза — три. Съели?
— Ну ты даешь! — сказал Андрей. — Сама, что ли, придумала?
— В каждой книге про цирковые фокусы это написано.
Мальчишки обескураженно помолчали, потом Андрей сказал:
— Мы к тебе сегодня придем.
— Зачем это?
— Надо. Забыла про старую мельницу? Надо посмотреть, может, там что-нибудь есть. Только — секрет?
— Секрет. Ладно, приходите, сходим.
К танку вышли как всегда неожиданно. Бледно-оранжевое солнце высветило поляну, искривленные березы, начинающую желтеть листву, черно-зеленое пятно башни, наклонный, лежащий дулом на земле, ствол орудия. Вскарабкались на броню.
Между люком и крышкой была небольшая щель. Коля неумело просунул в нее конец монтировки. Навалились вдвоем, крышка со скрежетом приподнялась, из люка на ребят пахнуло сыростью.
— Домкрат теперь влезет?
— Попробуй.
— Не так, мыслитель, как ты ручку качать будешь?
— Без тебя знаю.
Коля качнул ручку домкрата, тот стал раздвигаться, крышка со скрежетом начала ползти вверх.
— Давай теперь я, — Нина поменялась с Колей.
— А ну, навались. Руками! — Виктор Петрович с мальчишками откинули люк.
— Кто полезет? — Нина посмотрела на Виктора Петровича.
— Я. Только фонарик достану.
Он вытащил из кармана куртки привезенный из города фонарик, наклонился над люком и посветил в него. Бледный желтоватый круг света высветил внизу черную грязную лужу, черное, закопченное бесформенное железо, какие-то висящие, такие же черные, лохмотья.
— Страшно? — спросила Нина.
— Страшно, — согласился Виктор Петрович и перекинул ногу через край люка.
Опустив ноги, Виктор Петрович сначала тронул носком ботинка остатки сидения, на котором сидел когда-то командир, задержался на локтях, протиснулся между сидением и стенкой, нащупал ногой пол, это, вероятно, был не пол, а какой-то искореженный взрывами настил или крышка металлического ящика. Ботинки завязли в чем-то вязком, липком, холодная жижа потекла в носки. Он опустил голову, включил фонарик, провел лучом по стенкам, по черной неподвижной жиже, и понял, что найти в танке что-либо будет очень и очень трудно. Взрыв, потом пожар, потом внутрь попала вода, натекла грязь.
— Ну, что? — шепотом спросила Нина.
— Пока ничего.
— Попробуйте пошарить рукой.
Он послушно опустил руку и, светя вослед пальцам, стал наощупь обследовать все закоулки. Один раз под ладонь попались круглые мелкие предметы, он сгреб их в горсть, поднес к свету — позеленевшие пистолетные патроны. Другой раз пальцы наткнулись на какой-то листок, он осторожно потащил его — листок повис, стал расползаться. Что это было? Бумага, кусок ветоши, кожаный переплет журнала? Коричневые лепестки, источая воду, один за другим разваливались, падали, оставляя на пальцах липкую грязь. Наконец он попробовал шарить под собою ногой и наткнулся носком на какой-то, уступающий нажиму, круглый предмет. Наклонился, с трудом вытащил — снарядная гильза, разорванная взрывом, большего калибра. Виктор Петрович понял — пушечная.
Больше ничего не попадалось, и он уже хотел было вылезти, как вдруг пришло в голову: раз уж он все равно мокрый по пояс, может, пошарить руками поглубже, наощупь, в грязи? Ведь все, сброшенное с места взрывом, должно быть там, на дне. Опустился на колени. Нина сказала:
— Я буду светить вам сверху, дайте фонарик.
Наклонясь, погрузил ладонь в густую вязкую жижу, начал обшаривать каждое углубление, каждый выступ. Он не знал устройство танка и искал наощупь, все больше теряя надежду. Все, что вытаскивал, отдавал наверх Нине, но это были предметы случайные и безымянные: осколки, сорванные гайки, попались молоток и разводной ключ. «Инструмент водителя», — подумал Виктор Петрович, и вдруг почувствовал, что между пальцев проскользнуло что-то круглое, легкое, нагнулся и накрыл ладонью небольшой плоский предмет. Осторожно взяв в горсть, поднял его, поднес к глазам — ком грязи, в нем — грязь быстро стекала, — блеснул металл. Попросил Нину:
— Возьмите у меня… Что это?
Нина откинулась от люка, вверху раздались неясные возгласы, снова появилась ее тень и задыхающимся от волнения голосом она сказала:
— Вылезайте, посмотрите, скорей!
— Сейчас…
Он продолжал обследовать дно до тех пор, пока не убедился, что больше ничего не достанет, и тогда, с трудом ища, куда бы поставить ногу — из ботинок, с одежды лились вода, грязь — с помощью Нины с трудом выбрался из люка.
— Так что там такое? — Присел на корточки. На танковой, покрытой облупленной почерневшей краской, броне лежал маленький круглый грязный комочек. Виктор Петрович поднял его и, положив на ладонь, повернул к свету. Блеснул желтый металл. Золотые карманные часы! Стекло вылетело, стрелок нет, он потер пальцем циферблат, сверкнула белая эмаль, зарябили остатки цифр.
— Вот носовой платок, протрите, — быстрым шепотом сказала Нина.
Таня и мальчишки, тесно сбившись в кружок, затаив дыхание, ждали.
— Виктор Петрович, на крышке что-то написано!
Он отвел руку. На круглой выпуклой желтой поверхности отчетливо была видна буква «X».
— Хазбулаев… Это часы старшего лейтенанта Михайлова… Это он погиб в этом танке. Он и его экипаж. Они не пропали без вести, — сказал Виктор Петрович. — Они сражались здесь до конца.
Нина взяла у него часы, а потом их так же бережно стали передавать из рук в руки ребята.
— Ну, вот и стало все ясно… Давайте нарвем болотных цветов и принесем их в наш музей. Цветы, сорванные в этот последний день, — сказала Нина. — Они засохнут, но всегда будут напоминать о нем.
— А часы отправим его жене, — добавила Таня. — Ведь так? Вы говорите, она столько лет ждала и верила. Правильно?
— Конечно, отправим… Ну, мальчишки, живо — по кустам.
На сухом песчаном взлобке наломали лиловых, горько пахнущих веток вереска, осторожно опустили крышку люка.
Начался обратный путь. Виктор Петрович шел последним, идя, представлял себе, как он, вернувшись в редакцию, первым делом даст телеграмму в Харьков. А может быть, даже по пути на юг заедет к Михайловой. Как при встрече они сядут друг против друга и он, не глядя в лицо пожилой, столько лет жившей ожиданием чуда, женщине, протянет ей коробочку с часами и начнет объяснять про Хазбулаева, про человека, который тоже любил ее мужа, и про подарок, которому они оба в тот момент придали совсем другое значение: знак внимания, память о бое, но не будущее, не судьба…
Выбрались на знакомую тропу. Шли сосняком, Левашов далеко отстал, под сапогами хрустит, петляет засыпанная мертвым серым мхом тропинка. Как вдруг где-то совсем рядом громыхнул выстрел, пуля с визгом пропела над головой. Виктор Петрович бросился на землю. Посыпались срезанные пулей хвоя и мелкие ветки.
Затем послышался треск, кто-то уходил, ломая кусты.
— Кто это стрелял? — крикнула Нина. Они с ребятами уже бежали к нему, назад. Подлетел и остановился, вздрагивая, готовый по первому приказанию бежать дальше, Акбар.
— Я смотаюсь посмотрю, кто это был, а? — неуверенно спросил Андрей.
— Не смей этого делать! — Нина рассердилась.
Лица у всех были бледные.
— Ничего особенного не случилось, — сказал, наконец, Виктор Петрович. — Случайный выстрел, не надо волноваться. Пошли дальше.
— Случайный! Она как чиркнула, я как пригнусь! — Коля покачал головой. — Нет, это в вас стреляли! Факт!
— Ну кто в наше время будет стрелять в людей? — Таня говорила не очень уверенно. — Акбар перед этим остановился, хотел назад кинуться — я задержала. Он ведь у меня все-все чует! Он бы его нагнал.
— Кого его? Ну и осталась бы ты без собаки.
— А что если он наблюдал за нами, когда мы были у танка, а? — сказал Андрей. — Когда мы стояли на нем, в кустах кто-то прошел, мне показалось.
— Ну, пошло-поехало, — рассердился Виктор Петрович. — Теперь мы таких страхов наговорим! Повторяю, ничего особенного не случилось: человек выстрелил по ошибке, испугался и убежал. Ведь именно так, Нина? Идемте поскорее отсюда.
17
Водяная мельница в Староборье не работала уже много лет. Правда, после войны, в первый месяц, когда молоть зерно для деревни было негде, мельницу починили, и лет пять она верой и правдой служила людям. Потом муку стали привозить из Энска, а старую мельницу забросили окончательно. Никто из деревенских ребят уже не видел, как большое скрипучее водяное колесо вращается, а жернова перетирают крепкий ячмень или золотистую рожь. Вода в обмелевшей и совсем заросшей осокой и кувшинками Ужовке лениво крутила в омуте перед плотиной зеленые островки ряски и тонким ручейком стекала по темному осклизлому желобу.
Двери мельницы забиты не были, на них висел огромный рыжий замок. Окна второго этажа, куда раньше подавали мешки с зерном, были серыми от пыли, а под крышей мельницы гнездились летучие мыши. Старухи в деревне поговаривали, что на старой мельнице живет до сих пор нечисть. Пионеры в нечисть, конечно, не верили, но в одиночку по вечерам никогда к запруде не ходили, а если и бегали купаться, то непременно веселой и шумной толпой.
На этот раз к мельнице подходили всего трое, впереди них беззаботно бежал Акбар. Когда до мельницы оставалось метров триста, Таня послала его в разведку. Вскоре пес прибежал, весело помахивая хвостом, всем своим видом говоря: «Все спокойно, у мельницы — никого». Ребята подошли к ее дверям и огляделись.
— Ну, я ж говорил — старый ржавый замок, — сказал Колька, дернув скобу. — Слушай, Тань, а не спутала ты — он точно вошел в дверь?
— Ничего я не спутала. Я никогда не путаю. Точно.
Андрей внимательно осмотрел замок, сунул мизинец в скважину и задумчиво сказал:
— А замочек-то, между прочим, исправный. Его не так давно смазывали. — И он показал вымазанный солидолом палец.
— Ничего себе! — удивился Колька. — Но ключа-то у нас нет. Пошли, я знаю, где лаз. С плотины надо.
Через дыру под крышей, сметая паутину, они проникли внутрь мельницы, и там Андрей включил фонарик.
— Ищи, Акбар! — приказала Таня. — Ищи! Помнишь: шкурки, лес?
Пес деловито побегал по мельнице, обнюхал все щели в полу и присел у большого ларя для муки. Ребята открыли его — он был пуст, отодвинули в сторону. Акбар заскреб когтями кирпичи. Они держались слабо, без цемента, было видно, что их вынимали и, может быть, не раз. Открылось небольшое углубление, заложенное досками. В нем — тряпка. Тряпку приподняли — пачка шелковистых, словно живых, шкурок была здесь.
— Они! — взволнованно сказал Андрей. — Берем, пацаны, а?
— Берем.
— Домой отнести? — спросила Таня. — Я возьму.
— Дома опасно.
— Лучше перепрятать, а завтра приведем сюда Нину и Виктора Петровича. Давайте вон туда сунем! — и Колька показал на стропила под самой крышей. — Ни в жизнь не догадаться.
— Экстрасенс, а соображаешь, — сказал Андрей. — Так и сделаем.
— Только сначала ларь на место нужно поставить, — напомнила Таня. — И кирпичи положить.
Поставив на место ларь, ребята по гнилой разбитой лестнице полезли на чердак, Андрей, подставив ящик, начал прятать шкурки под стропила.
Через пять минут все было готово. Они уже собирались спуститься, как вдруг Акбар тихо зарычал.
— Т-сс… — шепотом сказала Таня. — Кто-то идет!
Внизу раздались голоса, звяканье замка, скрип отворяемой двери.
— Тихо, Акбар, тихо, — еще раз успокоила Таня собаку.
Ребята замерли, приникнув к полу, чуткие уши овчарки нервно подрагивали.
Уходить было поздно…
— Да чиркни ты спичку! — послышался внизу раздраженный голос. — Не видно ведь ни шиша. Коробок у тебя?
— Щас, щас, не знаю куда сунул, — отвечал второй. — Ага, вот. Достань свечу.
Сквозь дощатый настил внизу мелькнул огонек. Закачался неверный слабый свет.
— Курнем, что ли? — сказал первый. — Голова с похмелки гудит.
— Некогда раскуривать. Бери шкурки и — айда.
По глухим звукам ребята поняли, что внизу отодвигают ларь. Скрипнуло дерево, задевая камень, стукнулись друг о друга кирпичи. Ребята тревожно переглянулись.
— Это Карабановы. Семен и Митька, — посмотрев в щель между досками, шепнул Андрей. — Опять они.
— Ну? — нетерпеливо спросил голос Семена.
— Вот черт, — растерянно пробормотал младший. — Пусто…
— Та-ак, — протянул Семен. — Это что ж, он за дураков нас стал считать? Он тебе что сказал?
— Сказал, все на мельнице. На старом месте. И ключ дал. Бери, говорит, и неси опять в город.
Кто-то зло сплюнул.
— Вот сволочь? Обманул, собака. Он что-то темнить стал, не кажется тебе, Мить?
— А может, кто другой взял? — сказал младший. — Зашел сюда и взял.
— Сказал тоже. Нет, это я точно говорю — надул нас дед. Крепко надул.
— А если я наверху на чердаке гляну?
Таня вздрогнула и схватила Колю за руку.
— Глянь, ежели шею хочешь свернуть. Лестница вон — вся гнилая. Да нет, пустое это. Он и не клал их сюда. Это я тебе говорю — точно!
— Как же так? Что делать?.. Придавил бы его, гада! Никогда я ему не верил, — сказал младший. — А теперь расколол я его. Засёк. Так рассказать тебе, что я вчера видел?
— Второй раз спрашиваешь.
— А вот. Ничего мы, Сеня, про него не знаем. Такое дело. Слушай, чего расскажу. Стою я у ларька вчера в городе. Пиво пью. Вдруг вижу — наш идет. Ну, дед. Что такое, думаю?! Он в городе-то раз в сто лет бывает. Дай, думаю, погляжу, куда это он пылит. Прошел я за ним улицу, вижу — туда, где суд и прокуратура, заходит! Мать честная, у меня сердце оборвалось. Чего это он? Но тоже подхожу. Смотрю, народ толпится, объявление: судят какого-то полицая бывшего, который у немцев служил. Отлегло у меня: а то подумал, нас он пошел закладывать. Дай, думаю, тоже зайду. Зашел, и за колонной так у окна стал, чтоб дед не видел… Ну, на суде много всякого говорили. Вышка этому полицаю обеспечена. Его аж в Сибири поймали, привезли. А под конец спрашивают: «Повторите, кто староборский партизанский отряд предал?». А он и говорит: «Повторяю — что не знаю. Но слышал, что у немцев в отряде свой человек был, агент. И что кличка у него была «Вареный».
— Елки-моталки! — ахнул Семен. — Не наш ли? Ведь у деда ухо обварено! Сам говорил — с детства.
— Ну, — сказал Митька. — А я про что. Помню, раз наш отец, покойник, его Вареным назвал — так Макарыч аж с лица почернел. И потом, спрашивается, зачем это он на суд поперся? Кстати, только про этого Вареного заговорили — старик из зала боком-боком и — слинял…
— Вон оно как все оборачивается, — растерянно пробормотал Семен. — Ну нет, Митя, я в такие игры не играю. Надо этого недобитка в сельсовет или в милицию сдавать!
— Сдадим. Только с умом, чтобы и нас не замели. Сперва все шкурки из землянки забрать след. Там у него еще один тайник есть. Да и насчет деньжат тряхонуть. Сдается мне, он их тоже там прячет… Срок тянуть, ох как не хочется! А может, сделать проще — взять шкурки, монету, да драпануть куда-нибудь?
— Нет, надо идти признаваться. Его сдаем, а сами чисты. Что он там про шкурки говорит, это — оговор. Он один их делал. Вот как держаться надо.
— Да-а… Ясно теперь, почему он так этого корреспондента боялся. И почему музей в школе грабанул: искал, не нашли ли чего. Выходит, он такой же партизан, как мы с тобой. А знаешь, ведь он может и сам отсюда дернуть. О суде-то всем будет, известно, глядишь, и газета придет… Вот ведь какая он гадина!
— Ладно! — оборвал брата Семен. — Сматываемся. Гаси свечку!..
Долго сидели на чердаке ребята, со страхом прислушиваясь к шуму воды на плотине, — все время чудились им новые шаги. Потом осторожно спустились по лестнице, выбрались через лаз и, сделав большой круг, чтобы не идти по дороге, вернулись в деревню.
— Танька! Мы к Виктору Петровичу. Надо ему все рассказать. Пока! — и Андрей и Коля торопливо скрылись в густом вечернем сумраке.
Но торопились они напрасно. В директорском кабинете было темно. Они пошли к Нине — той тоже дома не было.
— Я записку Виктору Петровичу в форточку брошу, — сказал Андрей. — Чтобы пришел, сразу увидел.
— А вдруг он уехал? Взял и уехал в Энск — часы показывать. Или Нину вызвали, и вместе они туда уехали, а? Точно! — предположил Коля. — Знаешь, Андрюха, надо завтра нам самим к землянке идти. А записку ты напиши. Напиши, чтобы, если утром он из города приедет, тоже шел бы туда.
18
Ни Виктора Петровича, ни Нины не было по простой причине. Еще днем Нина, пробегая мимо школы, заглянула в раскрытое окно директорского кабинета и напомнила:
— Товарищ собственный корреспондент, оторвитесь на секунду. Забудьте ваши бумажки. Вы не забыли, что я пригласила вас в кино? В семь у клуба. — И не успел Левашов ответить, исчезла.
Кино, несмотря на всемирное засилие голубого, а теперь трехцветного экрана, в Староборье любили. Кинопередвижку ждали. Огорчались, если по причине плохой дороги или еще по какой-нибудь она не приезжала, и радовались, когда, покачиваясь и скрежеща, по мосту через Ужовку переваливал зеленый фургон с желтой надписью на борту: «Кинопрокат».
В Староборье почему-то считали, что человеческие страсти и приключения лучше смотреть на большом белом экране.
А потом, радость общения в маленьком деревенском клубе! Ну, где, как не там, перед началом сеанса можно обсудить полученный из ремонта мопед, угостить сигаретой, показать прическу или платье, купленное за сданные в специальном пункте бруснику и клюкву? Можно пошутить, перекинуться новостями, а то и посплетничать. Словом, пообщаться. Телевизор — это телевизор, а кино все-таки — лучше!
Клуб в деревне был небольшой, а зал совсем маленький, так что, когда в нем зимой собиралось все взрослое население, печку топить было не нужно.
Нина чуть не опоздала — прибежала за две минуты до начала, раскрасневшаяся. У крыльца быстро сняла резиновые сапожки и надела туфли.
Показывали в восьмой раз фильм «Бриллиантовая рука», в восьмой раз на экране вокруг украденных драгоценностей разыгрывались ужасные страсти. К тому же пленка часто обрывалась, и поэтому самые нетерпеливые свистели и даже кричали: «Сапожники!» Левашов, в полглаза следя за экраном, представлял себе, как будет провожать Нину до дома и как они будут снова говорить о парках, ребятах и обо всем на свете.
Когда сеанс окончился и все стали выходить из зала, Виктор Петрович обернулся, посмотрел в окошечко кинобудки и ему показалось, что оттуда на него тоже кто-то смотрит.
«Ерунда какая-то!» — подумал он и сказал Нине:
— А все-таки занятный фильм, не так ли?
Но Нина ответить ничего не успела — расталкивая толпу, к ней подошла запыхавшаяся, невысокая, ее лет девушка и сказала:
— Нина, милая, выручай! Зоотехник уехал, а с Зорькой что-то неладное. Сбегаем, посмотрим.
— Кто это — Зорька? — с неудовольствием спросил Виктор Петрович.
— Телочка.
— А вы, Нина, еще и ветеринар?
— Училась. Я тут нарасхват. Вы уж простите, — Нина виновато посмотрела на него: во время кинофильма она думала совершенно о том же, о чем думал Левашов.
— А если мне с вами пойти?
— Ой, что вы! — и девушки убежали, а Левашов, выйдя из клуба, пошел к школе, проклиная Зорьку, которой понадобилось заболеть именно в этот так хорошо начавшийся вечер.
Так думал он до тех пор, пока не услышал позади себя шаги. Когда Виктор Петрович обернулся, человек спрятался в тень. «Что это еще такое?» — спросил себя Левашов и побыстрее направился к школьному крыльцу.
Но не успел он взойти на него, как от стены отделилась тень и тихо произнесла:
— Отойдем в сторонку, надо поговорить. Как у вас дела?
Виктор Петрович облегченно вздохнул — он узнал голос Сережкина — и ответил:
— Вроде, все тихо. А я уже думаю, почему капитан так долго никого не присылает? На чем вы сюда добирались?
— В фургоне кинопроката. Есть основания думать, что завтра-послезавтра тут станет жарко. Вы про суд в Энске ничего не слышали? Так вот, надо проверить одну версию…
19
Записка лежала на подоконнике, подняв крылья, как бабочка, и бросилась в глаза, как только он переступил порог комнаты. «Что-то случилось», — почему-то подумал, беря ее в руки, Виктор Петрович.
Торопливым мальчишеским почерком там было написано:
«Вктр Птр.!
Мы узнали что-то очень важное. Утром идем к земл. Приходите и вы. Возьмите с собой Акб.
Н. и А.».
«Что они могли узнать? Когда? Днем мы виделись, ничего нового не было. Во всяком случае, тут нет еще никаких оснований для тревоги, — подумал Виктор Петрович. — Утром в пятых-шестых классах сбор, первый раз соберутся после лета. Пока поговорят, пока что… Успею их перехватить».
Подумав так, он умылся и лег на директорский диван.
Сон не шел, наоборот, перебирая в памяти все, что связано с историей танка, он все больше убеждался, что если бы те, кто занимался школьным музеем в предыдущие годы, были бы повнимательнее, следы трагедии, которая произошла на болоте под Староборьем, могли быть обнаружены раньше и весь поиск вести было бы гораздо проще. Несколько дней они с Ниной просидели, разбирая вещи, которые натаскали для музея мальчишки. Во-первых, среди этих вещей были найденные вперемешку и немецкие вещи и вещи наших солдат — уже это могло навести на мысль о тяжелом неравном бое. К тому же подбитый танк. Затем кусок планшетки — оторванный кожаный карман с клапаном, а в нем — остатки полевой карты. Конечно, вода размыла изображение и сделала нечитаемыми надписи. Но если бы такая карта попала в свое время в руки такому человеку, как Саша Копейкин!.. Уж конечно, она могла облегчить поиск: планшетка принадлежала советскому офицеру, а значит, на карте могли остаться значки и надписи, по которым можно узнать, что за часть вела бой на болоте. Давно всплыла бы фамилия Михайлова и стали известны таинственные обстоятельства гибели танкового взвода. И наконец, прямо на витрине лежала гильза, в которую никто раньше не догадался заглянуть. Нина поковыряла в ней шпилькой, и из гильзы вывалилась крошечная записка. Такие пишут в минуту смертельной опасности, и они становятся последней весточкой о том, что произошло. В записке были одни только следы выцветших букв, а значит, опять работа для такого человека, как Саша Копейкин. Может быть, это еще один след, по которому давно надо было идти?..
Подосадовав, Виктор Петрович выключил свет настольной лампы, стоявшей на полу у дивана, повернулся по своей привычке лицом к стене и уснул.
Проснулся он оттого, что где-то с гулким выстрелом от пускача, как обычно, завелся трактор. Затарахтел, защелкал. «Не соловей?» — подумал с кислой усмешкой Виктор Петрович, и вдруг совершенно отчетливо вспомнил вчерашнюю записку, вскочил с постели, нашел под диванным валиком ручные часы, а поднеся их к глазам, увидел, что уже половина десятого. «Вот это да! Все вчерашний поход. Вот уж вымотал, так вымотал». Быстро оделся и не завтракая, хотя бутерброд, заботливо сделанный впрок Ниной, лежал на столе, вышел из кабинета. В коридорах первого этажа уже раздавались голоса, кто-то смеялся, кто-то, словно нарочно изо всей силы топоча, бегал по физзалу. Школа после летнего перерыва оживала. «Нехорошо получилось — проспал». Не успел он так подумать, как увидел, что навстречу ему по лестнице спускается озабоченная Нина.
— Мальчишек нет! — сказала она. — Андрея и Коли. Всех собрала, — все-таки начало занятий, надо готовиться, — а их нет. Шла мимо дома Головниных, мать белье стирает. Спрашиваю, так, на всякий случай: «Андрей еще дома?» Она отвечает: «С утра убежал. Колька за ним чуть свет заходил, чаю даже не попили!» Куда бы это они?
— Нехорошо! — сказал Виктор Петрович. — Случилось что-то непонятное, — и он достал из кармана записку.
Прочитав ее, Нина встревожилась еще больше.
— Ах, следователи, воины! Опять они что-то затеяли… Недаром я всю ночь не могла уснуть. Помните выстрел?.. Надо немедленно идти к землянке. Бегите в сельсовет, пусть несколько вооруженных человек — охотников, идут тоже в лес. А я сбегаю за Таней, возьмем Акбара и пойдем.
— Я, наверное, не должен вам этого говорить, но в деревне есть человек, который нам нужен. Он вооружен и полностью в курсе дела. В первую очередь надо предупредить его…
— Ах вы конспиратор! А я-то думала — вы простак. Ну что же, идите за вашим вооруженным человеком. Встречаемся у моста?
— Да, у дороги в лес.
Через полчаса Виктор Петрович и одетый в форму лейтенанта милиции Сережкин подходили к Ужовке. У моста их ждали Нина и Таня, около воды вертелся, разглядывая снующих водомерок, Акбар.
— А я-то все удивлялся. Прохожу по деревне, вижу собаку, и думаю: чей же такой породистый пес? — сказал Сережкин. — Небось не обучена?
Таня, бросив взгляд на него, спросила:
— Акбар, сколько пуговиц на кителе?
Пес с видимым удовольствием пролаял четыре раза.
— С ума сойти можно, — Сережкин потрогал пуговицы. — Она у тебя, случайно, не из цирка?
Но тут недовольно вмешалась Нина:
— Вам весело? Лучше послушайте, что Таня с мальчишками вчера узнала на старой мельнице. Таня, расскажи!
Слушая девочку и перебрасываясь на ходу короткими фразами, они заспешили по дороге. Быстро прошли сосновые перелески, дошли до болота. Дождя давно не было, вода на тропинке стояла по щиколотку, девушки пошли дальше босиком, Сережкин не стал снимать сапоги, Виктор Петрович задержался было, потом махнул рукой и зачавкал ботинками. Войдя в середину болота, свернул на тропу, ведущую к землянке.
— Осторожно, тут недалеко, — сказал Виктор Петрович. — Как считаете, подходить надо вместе?
— Я первый, за мной девочка с собакой, вы поотстаньте… Ага, вон в кустах уже кто-то прячется!
Кусты раздвинулись, и из них показались бледные, испуганные физиономии Андрея и Кольки.
— Там они, там, в землянке! — зашептал Андрей. — Мы видели. Там они — все!
— Что делают? — спросил лейтенант и тронул рукой кобуру.
— Сперва Макарыч зашел, а после и Карабановы заявились. Злые, как собаки. Ругались всю дорогу. Все-все было слышно!
— Ну что же, пойдемте, Виктор Петрович, поглядим, — спокойно произнес Сережкин. — А вы, пацаны, сидеть здесь и из кустов ни-ни!
Но не успели Виктор Петрович и лейтенант выйти на поляну, как из землянки выскочил всклокоченный, с красным лицом Макарыч. За ним бежали оба брата.
— Нет, ты постой, постой, гад! — визгливо кричал Дмитрий. — Все одно мы тебя сдадим! — и он ухватил старика за рукав. Тот с неожиданной для его возраста силой оттолкнул Дмитрия, потом как-то нелепо, торопясь, рванул на груди ватник, брызнули пуговицы, что-то блестящее, темное блеснуло в руке у старика, на него тут же с перекошенным от злобы лицом бросился Семен. Макарыч странно дернулся и начал медленно валиться на землю.
Лейтенант и Левашов уже спешили к землянке. Увидев их, братья кинулись прочь.
— Нина, посмотрите, что с дедом! — крикнул лейтенант.
Виктор Петрович, бросив ребятам: «Назад! Останьтесь!» — уже догонял его. Рядом, почувствовав, что теперь он по-настоящему нужен, наметом несся Акбар. Он быстро сокращал расстояние до убегавших. Впереди испуганные браконьеры прыжками неслись по тропе. Лейтенант, крикнув: «Стой, стрелять буду!» — выхватил пистолет, хлестко ударил выстрел. Карабановы метнулись куда-то вбок с тропы, тут же влетели в трясину, прошли по ней несколько метров — увязли ноги — остановились. Увидев, что преследователи уже стоят на берегу, повернули назад.
— Мы его не трогали! — выходя на тропу — вода и грязь текли по ногам, — выдавил из себя Семен. — Он сам свалился, от страха. Не трогали мы его!
— Давай, давай, — оборвал его Сережкин. — Сейчас разберемся! Пошли назад.
Вернулись к землянке. Старик по-прежнему лежал лицом вверх на траве. Около него, пригнувшись — ухо у груди — пытаясь уловить дыхание, на коленях стояла Нина.
— Он мертв! — произнесла она. — Наверное, инфаркт — в кармане валидол… А вот что лежало на земле, он носил его под ватником, — и она протянула лейтенанту темный тяжелый немецкий пистолет «Вальтер».
20
Это был его последний день в Староборье. Газик уже стоял у крыльца, Миша задумчиво топтался у поднятого капота, с подозрением оглядывая аккумулятор. Увидев Виктора Петровича, тут же посмотрел на часы, давая понять, что путь дальний, дорога — сами знаете какая, — а в Энске велено быть как можно раньше. Пора прощаться.
Десятки раз приходилось Левашову бывать в командировках, много добрых друзей и просто хороших знакомых приобрел он в этих поездках, но, пожалуй, еще никогда не было ему так грустно.
В кармане у Виктора Петровича лежало письмо от Хазбулаева. Ветеран сообщал, что получил, наконец, весточку от Петухова, того разыскали местные следопыты, а им передал письмо Хазбулаева военком. Трагически сложилась судьба веселого водителя: тяжело раненный, когда в танк ударил снаряд, он попал в плен, до сих пор болеет, но что касается Михайлова… «Командир умер у меня на руках, умер, прежде чем танк начал гореть», — писал боевой друг.
Несколько раз перечитывал это письмо Виктор Петрович. Последние сомнения исчезли.
— Вот и все, — сказал он сопровождающим и через силу улыбнулся. — Теперь буду ждать вас в Ленинграде. Правда, приезжайте. Хоть на зимние каникулы. Сходим, Андрейка, в Артиллерийский музей, а?
— Все, он уже раздумал, не будет полководцем, — сказал Коля. — Он в журналисты решил, как вы.
— Ого! — удивился Левашов. — Ну хоть ты-то верность избранной профессии сохранил? Лечение биополем?
Коля вздохнул:
— Ерунда это все. Никакого биополя нет. Я просто врачом буду. Разве плохо?
— Хорошо. Я, честно говоря, тоже насчет биополя не очень верю.
— А если приедем, то Акбара можно с собой взять? — спросила Таня. — Акбар, хочешь в Ленинград?
Пес радостно замахал хвостом.
— Ну вот, и Акбар «за», — сказал Левашов. — А вы, Нина?
— Не будем загадывать, — ответила девушка и протянула Левашову маленькую загорелую руку.
Потом Левашов крепко пожал ребячьи руки, потрепал за холку Акбара и вскочил на переднее сиденье.
Газик рывком взял с места, поднимая пыль, покатил по деревенской улице, справа и слева замелькали детские головы — ребята бежали не отставая.
— Не бегите! — крикнул Левашов. — Эх, вы!..
Но тут у самого выезда на грунтовку газик затормозил: навстречу из-за лесного поворота показалась оранжевая квадратная кабина. За ней на прицепе покачивался огромный ящик. Уступая дорогу, Миша задним ходом сполз с колеи на обочину.
Поравнявшись с газиком, тягач остановился и тут же позади раздались крики: «Привезли! Привезли! Ура!» Затем из-за облака кирпичной пыли, поднятой «КамАЗом», возник еще грузовик, из кабины вылез усталый мужчина в помятом сером костюме. Он повернулся к газику, и Виктор Петрович узнал того самого человека с печальным и добрым лицом, который был снят на фотографии. Андрей подскочил к нему и что-то торопясь стал говорить, показывая на Виктора Петровича. Левашов вышел и направился к директору.
— Что же вы уезжаете так не вовремя, — сказал тот, протягивая руку. — Надо бы остаться. Первого сентября — такой праздник!
— Увы, больше не могу, — ответил Левашов. — Я и так у вас чуть ли не на месяц прописался. Но ваши юнкоры, — он кивнул в сторону Андрея и Кольки, — обо всем мне теперь будут сообщать. Вас, наверное, можно поздравить? На выставке — успех? А как вам летать — разрешили?
— Не выше ста метров, без пассажиров, и в безветрие, — директор произнес эти слова устало и как бы с огорчением, но Левашов видел, что его глаза светились трудно скрываемой, почти детской радостью. Конечно, это была победа! Пусть не выше ста метров и в безветрие — разве это имеет значение? Сто метров — это же настоящий полет, выше домов и телеграфных столбов, выше сосен, и даже выше силосной башни, за которую каждый вечер садится, уходя из Староборья, усталое солнце.
Сопровождаемый стайкой ребят, автокараван двинулся к деревне. Миша опять недовольно посмотрел на часы, и газик, урча, выбрался на дорогу. А Левашову вдруг отчаянно захотелось открыть дверцу, выпрыгнуть на ходу и, глотая теплую пыль, бежать вместе с деревенскими мальчишками за самодельным самолетом. Но вместо этого он только вздохнул и поплотней уселся на жестком сиденье.
21
В город он вернулся в понедельник в конце дня. Автобус, который вез его из аэропорта, был переполнен. Виктор Петрович стоял, прижатый к металлической стойке, чувствуя бедром и даже боком огромный свой чемодан. В нем на самом верху лежали пять тоненьких ученических тетрадей, в которых каждый из участников событий в Староборье изложил свою версию происшедшего на Медвежьем болоте, как он запомнил ее и понял. Время от времени еще он поднимал руку и ощупывал грудной карман пиджака, куда спрятал золотые часы, аккуратно заклеенные в бумажный пакетик.
Автобус шел мимо тронутой первой ранней ночной прохладой кленовой аллеи, мимо зеленых с пятнами желтизны деревьев, повернул на набережную, около которой плескались мелкие свинцовые волны, перевалил через горбатый мостик на канале и остановился наконец невдалеке от здания редакции.
Был теплый солнечный день. Сентябрь скупо отмеривал золото кленам и тополям, школьники тащили тяжелые как гири портфели и ранцы. У портфелей и ранцев все ручки, замки и ремни были пока на месте: было всего-навсего первое сентября.
По мостовой лениво враскачку прыгали воробьи…
— Долго вы, однако, долго, — сказала секретарь-машинистка Света. — Главный вас с самого утра ждет. Каждый час спрашивает, приехал или нет.
— Ничего, подождет. Как ваши успехи в Театральном институте?
— Суждены нам благие порывы, но — увы! — не нам… Идите, идите, он уже в аэропорт звонил, знает, что самолет прилетел.
— А-а, вот он где, пропавший! Ну что, все торосы позади? — начал главный редактор. — Рассказывайте, рассказывайте.
Но Виктор Петрович вместо ответа раскрыл чемодан и вывалил на редакторский стол пять тетрадок:
— Вот всё тут. Одну я писал, вторую одна толковая девушка, между прочим, пионерский работник, и три тетради ребячьих. Был еще один участник поиска, но он писать не умеет, он только лает и знает арифметику.
— Да, да… — пробормотал главный редактор и тут же принялся читать тетради одну за другой с такой скоростью, что у Виктора Петровича зарябило в глазах.
Надо сказать, что скорость, с которой он мог читать, всегда восхищала или обижала людей, которым казалось, что редактор рукописи перелистывает.
— Та-ак, — сказал он через десять минут, откинулся в кресле и с завистью посмотрел на Виктора Петровича. Тот уже удобно расселся напротив редакторского стола. — С Михайловым все ясно: настоящий герой, принял огонь на себя. Поэтому и погиб. А вот каким образом этот Макарыч узнал о готовящемся прорыве?
— Стоя на часах у штабной землянки, подслушал разговор командира с радистом. Сообщение передал, спрятав в лесу в условленном месте записку, — ответил Виктор Петрович, в который раз подивившись, что редактор успел ухватить суть дела.
— А как его фашисты заслали к партизанам?
— Был на фронте, попал летом сорок первого в окружение, потом в плен. Струсил, согласился работать на немцев.
— А с братьями он как связался?
— О, это занятно! Они браконьерили-то давно. Поставили раз капкан, приходят вынимать зверька. Только вытащили ондатру, сзади голос: «А ведь нехорошо! По закону за это сколько получить можно?» Оглянулись — Макарыч. Попугал он их, попугал и вдруг предлагает: а может, договоримся? Один из вас ловит, отдает шкурки мне. Я их обрабатываю, подкрашиваю. Второй — только продает. Нас трое, работа в три раза быстрее, ответственность, в случае чего — в три раза меньше…
— Какое меньше? Коллективный сговор! — сказал главный редактор. Он знал еще и законы.
— Вот-вот, обманул старик: каждый отвечает, мол, только за свое.
— А выстрел? Кто стрелял?
— И это просто. Когда мы с ребятами подошли первый раз к землянке, Макарыч и старший Карабанов были поблизости, стояли в кустах, все видели, испугались, что их логово раскрыто, и тогда Макарыч уговорил Семена попугать меня — выстрелить над моей головой. Ну, конечно, аккуратно, чтобы не задеть. Тот и шарахнул.