— А вот и нет! — вывела Фелицию на чистую воду ее сестра Меланья. — Мартинек удалился в кухню. И Сильвии не было. Ведь тем самым вы вычисляете убийцу, правда, пан комиссар?

— Сильвия тоже пошла в кухню! — стукнула по столу кулаком Фелиция.

— Не сразу! — возразила Меланья.

— Насколько я припоминаю, она крутилась перед зеркалом, примеряя колье, — сказала Фелиция. — А потом...

— А потом я вернула его Дороте и отправилась в кухню, — с достоинством возразила Сильвия. — Не исключено, что с заходом в туалет...

— Но остальные сидели! Сидели! — кричала Фелиция.

— Ничего подобного! — опять возразила Меланья. — Лично ты не сидела безвылазно, а отправилась в свою комнату, за чем — не знаю, а потом и вовсе исчезла из глаз...

— В кухню я пошла! А вот ты прихватила хахаля, и оба поспешили наверх!

— И вовсе не так, то было позже и всего на минутку, успели просмотреть фотографии...

— Кто же в таком случае сидел в гостиной за столом? — хотел знать полицейский.

— Яцек с Дорогой, — твердо заявила Сильвия.

Когда я выходила — сидели, когда вернулась — тоже сидели. Вдвоем. Собственными глазами видела! А спустя какое-то время собрались все. Мартинек принес из кухни чай, и я видела, как Меланья спускалась по лестнице, одна, ее Павел уже сидел за столом...

— Вам, пан полицейский, придется рассмотреть возможность группового убийства, — ехидно заметила Меланья. — Дружными усилиями мы кончили старушку, а теперь создаем друг другу алиби...

— Уж ваши алиби просто восхитительны, — не удержался от сарказма Бежан. — Только и жду, вот-вот начнете хором признаваться, кстати, тоже неплохой метод. А вы, проше пани, собрались что-то сказать, да раздумали. Может, теперь скажете?

— Когда именно? Сдается мне, я без конца только и делаю, что говорю, и не могу припомнить, чтобы воздержалась. В чем-чем, а в излишней сдержанности меня уж никак не упрекнешь.

— И тем не менее. Это случилось в тот момент, когда пани Дорота описывала, что она делала наверху, когда, так сказать, обслуживала пани Паркер. Отнесла ей чай, прикрыла окно... И тут вы хотели что-то сказать.

Все присутствующие подняли головы от своих стаканов чая и с любопытством уставились на Меланью. А та смотрела на Бежана, несколько сбитая с толку.

— Что же я хотела сказать? Что же я хотела...

Повтори, что ты говорила, Доротка!

Доротка явно встревожилась.

— Да ничего такого я не говорила! Что я могла сказать? Что прикрыла окно, потому как даже сквозь шторы сифонило.

— Ну да! — радостно вскричала Меланья. — Вспомнила! И ничего такого особенного, потому и не стала говорить, пустяк. Просто я знаю, почему сифонило, но какое это имеет значение?

— Наверняка никакого, — убежденно подтвердила Фелиция. — И почему же?

— Открылась балконная дверь, она ведь не была заперта, а ветер дул с той стороны, вот и распахнул ее. Когда я поднялась наверх, обратила на это внимание и закрыла ее.

— Заперла?!

— Что я, спятила? Так дорого нам обошлось тогда...

— Вот именно! Весной ты заперла, ты!

— И вовсе нет, ведь пани Стефча призналась.

— Ну не знаю... Может, тебя пожалела, хотела выручить.

— Стоп! — вмешался комиссар. — Мне бы хотелось понять, о чем вы говорите.

Меланья с Фелицией чуть не подрались, того и гляди младшая сестра вцепится когтями в старшую.

И дураку было ясно — смертельно обиделась на подозрение, что это именно она весной заперла балконную дверь. Фелиция зловеще покачала головой, Сильвия попеременно то кивала, то отрицательно мотала. Доротка поспешила вмешаться, пока тетки не схватились врукопашную.

— Они говорят о балконной двери, проше пана комиссар, той самой, через которую Мартинек вошел в дом, вы же видели. Ее мы никогда не запираем, только плотно закрываем, чтобы в случае чего через нее проникнуть в дом. Однажды так случилось, что все двери оказались заперты, и пришлось выбивать стекло, ну и с тех пор...

— Да, у моей сестры есть милая привычка выскакивать из дому без ключей и при этом захлапывать за собой дверь! — подхватила Меланья. — И уже несколько раз мы оказывались в отчаянном положении, особенно раз, зимой, в метель, когда все мы выскочили из дому в одних халатах. Конечно, можно было бы повыбивать стекла в окнах первого этажа, но сами видите, залезать в эти окна страшно неудобно. Высокий первый этаж, без лестницы не достанешь, а лестница проходит на большом расстоянии от окна. А потом.., как-то глупо жить без стекол в окнах, особенно зимой, правда? Поэтому мы решили раз и навсегда балконную дверь не запирать, пусть будет нашим аварийным входом. Вот почему, кстати, нам так нужна лестница.

— Понятно. И через ту дверь сифонит?

— И вовсе нет! — сердито возразила Фелиция. — Балконная дверь очень плотно закрывается, ее надо с большой силой толкнуть, только тогда откроется.

Наверное, какая-то растяпа сама не закрыла, как следует. Полагаю, Доротка.

— Да я и не прикасалась к ней! — заверила Доротка.

— А я закрыла как следует и хватит об этом! — прикрикнула Меланья на сестру. — Видите, пан полицейский, теперь, надеюсь, ясно, почему я раздумала упоминать о балконной двери? Ведь она может о ней твердить до скончания дней своих. Вам это нужно?

— Нет, спасибо, о двери больше не нужно. Сейчас я бы хотел осмотреть комнату погибшей и узнать, где в данный момент находятся ее драгоценности.

— Надо же, Вандзя Ройкувна — и вдруг погибшая! — пробурчала Фелиция, — Надо же...

— А вы это все сразу и сделаете, — сообщила Сильвия. — Они там и лежат на ее постели, в замшевом мешочке.

— В таком случае разрешите?..

Наверх вслед за полицейским цепочкой потащились все бабы, с Мартинеком в арьергарде. Парень демонстративно старался не оставаться один, чтобы его не смогли обвинить в том, будто пытается стереть следы преступления. И вовсе неглупая мысль, можно было бы, например, попытаться отчистить крокетный молоток. Вот почему он старательно держался в толпе.

Комиссар остановился в дверях комнаты покойницы, остальные заглядывали ему через плечо. Разница во внешнем виде комнаты по сравнению со вчерашним днем бросалась в глаза и под ноги. Наследницы воспользовались воскресеньем для того, чтобы частично распаковать фрахт, чтобы посмотреть, что в нем, — и результат валялся по всей комнате. И теперь, кроме ящиков и коробок, комнату загромождало множество вещей, разбросанных по полу и наваленных на еще не распакованные коробки.

Бежану требовалось как-то пройти в, комнату, чтобы осмотреть постель.

— Альбомы с фотографиями я забрала, — информировала полицейского в спину Сильвия, — были вон в той коробке. Если надо, покажем, они внизу.

Никого не слушая, Бежан по мере возможности осторожно прошел в комнату и осмотрел постель.

Ее ничем не успели завалить, лишь прикрыли покрывалом, так что лежащий на покрывале замшевый мешочек еще издали бросался в глаза. Бежан показал на него пальцем.

— Это?

— Да! — информировала Сильвия, словно приклеенная к спине полицейского. — Мы нашли их за шкафом, в моих ботинках, вон, ботинки, там и стоят. Не знаю, почему именно в моих.

— Наверное, потому, что там стоят, — насмешливо бросила от двери Меланья.

Развязав замшевый мешочек, Бежан высыпал его содержимое на покрывало. И изумился — каким образом ЭТО до сих пор еще не украли? Ведь это же сказочное сокровище! Удивительные бабы, ничего не скажешь. Могли поделить драгоценности или пока спрятать их все вместе, а поделить потом, когда все успокоится. Ну уж во всяком случае не оставлять на виду мешочек. Ведь любой нормальный человек именно так и поступил бы, побоялся того, что раз началось следствие, полиция может реквизировать драгоценности до выяснения, а там.., не могли же они не подумать и о налоге, который придется платить за дарственную. Правда, в данном случае, видимо, обойдется без уплаты налогов, но ведь они имели право так думать!

Упорно придерживающаяся полицейской спины, Сильвия частично разрешила сомнения комиссара.

— Я нашла их сегодня утром, — начала она пояснять. — Просто собралась надеть ботинки, когда Фелиция подняла крик из-за лестницы, раз в садике искать, значит, нужно переобуться, подумала я.

Ведь после дождя там грязь и сыро. Вот и пришла сюда за своими ботинками, ведь в этой комнате, до приезда Вандзюни, Царство ей Небесное, жили мы с Дороткой, и свои вещи я тоже тут держала. Сунула ногу в ботинок, а там этот мешочек! Я еще Меланью позвала, она посмотрела — он самый, говорит, ну я и положила его на кровать, а о ботинках как-то забыла. Из головы вылетели, опять представила себе это богатство. Видите же, как блестят!

Бежан невольно подумал — пожалуй, у него из головы тоже вылетела бы лестница, да и все они должны заниматься только вот этими драгоценностями, а вздорные бабы ссорятся из-за лестницы и балконной двери. Нет, все-таки они какие-то ненормальные...

— Здесь все? Ничего не пропало? — суровым голосом поинтересовался полицейский.

— Откуда нам знать? Мы ведь не считали эти вещи, не, знаем, сколько их должно быть. Да куда им деться. Вы собираетесь их изъять, пан полицейский?

Бежан подумал.

— Нет, не считаю целесообразным, только, ради Бога, спрячьте их в безопасном месте.

— Я возьму их к себе! — решила Фелиция.

Меланья и Сильвия вскричали в один голос:

— О, нет, только не забирай! Тогда они обязательно затеряются!

— Лежали до сих пор в ботинках Сильвии, пусть и лежат там, — предложила Меланья. — Потом подумаем. А что вас еще интересует, пан комиссар?

— Многое, — осмотрелся Бежан. — Где находился молоток? Меня интересует, в каком месте он находился? Как можно точнее.

— Не знаю. Фелиция...

Фелиция неохотно пробралась сквозь загроможденную комнату и показала место пальцем, куда уж точнее:

— Вот здесь лежал, у самой кровати. Вернее, не лежал, а стоял.

Сам молоток на полу, а палка, рукоятка опиралась о постель. Я на цыпочках подошла, чтобы не разбудить Вандзю, ведь сколько мечтала отобрать у нее проклятый молоток, а она, бедняжка, уже...

— Все-таки уточните, стоял он в головах или в ногах?

— Да вот точнехонько здесь, где я пану показываю. А что? А, поняла, если бы она просто выронила его из рук, он бы упал, и в другом месте. Выходит, некто вырвал его у бедняжки из рук и огрел ее... Да нет, ведь голову же ей не проломили! Мы бы заметили.

И опять подумал комиссар Бежан: все-таки непредсказуемые создания эти бабы. Вроде бы и глупые, и склочные, и вздорные, но не дуры. Вон, сразу поняла, почему он именно об этом спрашивает, и выводы делаются правильные и быстрые. И ведь ни одна из них не пытается скрыть, что думает, только подумала — и сразу выбалтывает, так птичкой изо рта мысли и выпархивают, одна за другой. Если они и преступницы, то нетипичные какие-то. Ведь не мог же он случайно наткнуться на скопище таких неподражаемо талантливых артисток! Нет, они не играют, не притворяются, искренни в каждом своем слове, каждом побуждении.

Комиссар представил, как происходило убийство старушки: стукнула молотком в пол, а преступник вырвал у нее из рук молоток. Возможно, женщина собралась крикнуть, вот он и поспешил ее легонечко стукнуть, чтобы не поднимала шум. Стукнул легонько, возможно, помешала подушка, ведь скорее всего, старушка лежала, не успела сесть. А потом преступник вытащил подушку из-под ее головы, набросил на лицо и прижал. Немного подержал...

Все происходящее могло быть экспромтом, но вот дальнейшее уже представляло действия продуманные. Преступник опять засунул подушку под голову женщины, осторожно уложил на ней голову своей жертвы, чтобы не сразу бросалось в глаза.

Возможно, разыскивал драгоценности, но заглянуть в ботинки Сильвии не догадался. Времени у злоумышленника было в обрез, ведь в доме полно народу, причем все перемещаются в самых разных направлениях, преступник очень рисковал и задерживаться побоялся. Наверху Меланья оставалась одна, Дронжкевич спустился в столовую раньше. А до того находились оба наверху, фотографии рассматривали... Кто может поручиться, что занимались именно этим?

Прежде всего необходимо сделать лабораторный анализ оставленных на крокетном молотке микроследов.

Бросив взгляд на разваленный фрахт, комиссар решил поручить заняться им сотрудникам, а пока спустился вниз. За ним цепочкой последовала процессия.

Опытный следователь уже понял — дело ему досталось нелегкое.

* * *

Уже совсем стемнело, когда Доротку погнали в магазин. У Сильвии, видите ли, кончились лимоны.

Столько всего запасли, а вот с лимонами промахнулись. Доротка даже с удовольствием отправилась в магазин, хотелось немного отдохнуть от теток, от их вечного брюзжания, от Мартинека, сонливо околачивающегося вокруг несчастной мойки. Девушка удивлялась, почему Мартинек не отправляется домой, ведь уже вечер. Ей и невдомек было, что тот твердо решил присутствовать при жеребьевке. Дело в том, что тетки задумали сегодня вечером непременно поделить Вандзины драгоценности и сделать это путем жеребьевки, вот Мартинек и дожидался захватывающего события. А бедной Доротке совсем негде было приткнуться: чулан по-прежнему оставался недоступной мечтой, оккупированный Сильвией, в свою же комнату пробраться не было никакой возможности не только из-за проклятого фрахта, но и из-за запрета полицейского. Можно, конечно, было сидеть в гостиной, но ведь там и минуты не дадут спокойно посидеть, уж тетки найдут, чем ей заняться.

Предаваясь таким невеселым мыслям, девушка неторопливо тащилась по улице, старательно обходя выбоины, полные воды и спотыкаясь на неровностях мостовой. Тротуары по обеим сторонам их улочки были в еще худшем состоянии, и в темноте по ним ходить было невозможно. Услышав, что сзади едет машина, Доротка подумала — надо бы пропустить. Машина вдруг взревела мотором, набирая скорость, Доротка увидела перед особенно глубокую лужу, подумала — если посторониться, ее непременно обдаст целым фонтаном грязных брызг, и шмыгнула вбок, под прикрытие чахлых кустиков у чьего-то забора. В тот же момент машина резко свернула в лужу, перед которой только что стояла Доротка, повторила за девушкой рывок в сторону, смяла чахлые кустики буквально в двадцати сантиметрах у нее перед носом, и, взревев мотором, умчалась.

Оглушенная Доротка даже испугаться не успела. Оцепенев, стояла она у чужой калитки, не понимая, с чего этот кретин шофер вдруг выписал такую петлю и зачем ему пришлось заскакивать на тротуарчик? Вон как трещали кусты, небось весь лак с бока ободрал. Она сама недавно в темноте сильно поцарапалась именно о колючки этих кустов, барбарис, наверное, или еще какая зериба африканская, тоже колючая вещь. Если бы, например, в машине сидел преступник, машину запросто можно было бы разыскать по этим царапинам. Да нет, небось, просто пьяный.

Наконец Доротка сбросила оцепенение, отвалилась от чужой калитки и, пожав плечами, продолжила путь к магазину. Наверняка у пьяного шофера все расплывалось перед глазами, вот и дал кривуля, хорошо еще в забор не врезался. Или в нее, как пить дать, еще несколько сантиметров — и пригвоздил бы ее к калитке. Ну да что о нем думать, все обошлось.

Доротка собиралась рассказать о неприятном происшествии родным по возвращении из магазина, однако, когда вернулась, в доме уже бушевал очередной тайфун. Тетки делили драгоценности. На робкое упоминание Доротки, что ее чуть не задавила машина, никто и внимания не обратил. До того ли?

Фелиция разыскала в своих закромах много маленьких целлофановых пакетиков. Меланья принесла сверху бумагу и клейкую ленту, которую всегда закупала для своих нужд в неимоверных количествах, Сильвия разрезала бумагу на малюсенькие кусочки, на них Меланья фломастером проставляла номера, почему-то двойные: две единицы, две двойки и так далее. Вернувшейся Доротке велели немедленно уже готовый один набор номеров прикрепить клейкой лентой к целлофановому пакету. Мартинек, изнемогая от избытка энтузиазма и желания помочь, крутился у всех под ногами и только мешал, время от времени выполняя мелкие поручения дам.

— Мы сосчитали, оказалось всего сорок две штуки, — конфиденциальным шепотом информировал он Доротку. — Клипсы сошли за один номер, потому как комплект.

— Клипсы? — удивилась Доротка. — Разве не серьги?

— Клипсы, клипсы, — подтвердила Сильвия. — Наверное, у Вандзи не были проколоты уши, вот она и завела клипсы. Странно, в ее время всем девочкам прокалывали уши.

— А мне не прокалывали, — тут же возразила Фелиция.

— Наконец-то признала себя ровесницей Вандзи, — фыркнула Меланья. — К тому же ты вечно выступала против всего и всех.

— О, а ты наконец признала себя моей ровесницей, — не осталась в долгу Фелиция. — Знаешь меня с рождения, не правда ли?

— Да нет, познакомилась с тобой немного позже, но зато уж и наслушалась вдоволь.

— Не смейте ссориться! — с несвойственной ей решительностью заявила Сильвия. — А главное, ни слова больше о возрасте. Вот я, может, в этих алмазах намерена встретить свое шестидесятилетие!

— Скажите пожалуйста! Непременно в алмазах? Сапфиры тебя не устроят?

— Я, конечно, голоса не имею, — робко начала Доротка, прилепив уже шестой номер. — Но из того, что мне запомнилось, у крестной бабули все было подобрано по камням. Если уж, скажем, сапфиры, то и колье, и кольца, и браслет.

— Гарнитур! — мечтательно произнесла Сильвия. — Это раньше называлось гарнитуром.

— Мы же все перемешаем, — продолжала Доротка, — и целого гарнитура ни у одной из нас не получится. Я бы уж так гарнитурами и разыгрывала.

— Скажите, какая умная!

— Рассчитываешь, что тебе так и посыпятся гарнитуры?

Доротка вдруг рассердилась. Видимо, еще не совсем улегся шок после глупой истории с машиной. Девушка огрызнулась:

— А почему я не могу рассчитывать? Я тоже человек! И если вдруг меня пригласят на какой большой прием с иностранцами, где надо будет переводить сразу на несколько языков, так уж непременно меня пригласят, почему мне не надеть выигранный гарнитур и не притвориться миллионершей?

— Тебе нет необходимости притворяться, — прошипела Фелиция, и ей не удалось скрыть переполнявшую ее зависть.

Сильвия задумалась.

— А ведь Доротка дело говорит. Может, и в самом деле...

— Без всяких «может»! Ничего менять не станем, пусть идет все вперемежку, зато как смешно получится! В крайнем случае, ведь мы же никуда не денемся, одолжим друг дружке недостающие предметы из гарнитура. Я лично одолжу, не знаю, как вы.

— Мы тоже одолжим, — захихикала Фелиция, — только вот скажи, что будет, если мы все захотим алмазы? Драться станем или как?

— Нет, опять жребий бросим. Или вот как сделаем: решает та, у которой самая крупная драгоценность из набора. Ожерелье или диадема.

— Здорово получится, если одной достанутся все ожерелья! Или диадемы! — обрадовалась Меланья.

Доротка махнула рукой на теток. Ну разве с ними можно договориться о чем-то разумном? В конце концов, и в самом деле станут одалживать друг другу нужные предметы, не так уж часто им приходится наряжаться. Вот ей, сколько себя помнит, всего раз и пришлось, и оказалось, самым дорогим ее украшением явилось не колечко, а знание греческого.

Ладно, пусть поступают, как хотят, их не переспоришь.

Тут Мартинек вдруг проявил необычайную сметливость и сам по себе высказал мысль, что пригодился бы какой-нибудь большой сосуд. Отправился в кухню и вернулся с большой супницей, единственным предметом обеденного сервиза, которая никогда не находила практического применения. Теперь нашла. Сел на стул, на колени поставил супницу, и», чрезвычайно взволнованный — а как же, на глазах росло благосостояние финансирующих его дам, — принялся терпеливо ждать.

Вот Меланья бросила в супницу бумажные квадратики с заполненными номерами. Доротка уже кончала прилеплять номера к пакетикам с драгоценностями. Сильвия аккуратно раскладывала их на столе.

— По старшинству! — вырвалось у Мартинека.

— Нет! — возопила вдруг Меланья.

— Что «нет»? — прикрикнула на нее старшая из сестер. — Ты против старшинства или считаешь себя старшей из нас?

— Да нет, плевать мне на старшинство. Я против того, чтобы выигравшая хватала свой пакет и бежала с ним в утолок. Каждая из нас захочет знать, что вытащила другая, и не говорите мне, что не хотите. Никто нас не подгоняет, и я предлагаю обставить дело неторопливо и торжественно. Одна из нас тянет, показывает, что выиграла, и только потом тянет вторая. Согласны?

— Хорошая идея! — согласилась Сильвия.

— Ладно! — согласилась подумав Фелиция.

— Может, сначала заварить чай, чтобы потом не отвлекаться и не бегать в кухню? — внесла предложение Доротка, отлично зная, кому придется бегать.

Странное дело — никто не возразил. Девушка заварила, разлила и принесла свежий чай, а также непропеченный кекс, который Сильвия неизвестно когда успела спечь. Теперь можно было приступать к исторической жеребьевке.

Честно закрыв глаза, Фелиция первой извлекла из супницы бумажку с номером. Это был №3. Поскольку ювелирные изделия в прозрачных пакетиках были заблаговременно разложены на столе в нужном порядке, Фелиция тут же отыскала свой выигрыш. Им оказалась длинная брошка-булавка, вся в алмазиках, среди которых красным пламенем горели симметрично размещенные рубины, превышающие размерами алмазы.

— В принципе, рубины мне всегда нравились, — рассмотрев дар судьбы, похвалила Фелиция судьбу.

Следующей руку в супницу сунула Сильвия, за ней Меланья, последней Доротка. И все они честно закрывали глаза, ибо в этом доме не принято было обманывать. Чего не было, того не было.

Сильвии досталось изумрудное ожерелье, и она от восторга чуть ума не лишилась. Меланья тоже получила от судьбы ожерелье, золотое с черной эмалью, неимоверно элегантное и в то же время достаточно скромное, так что в нем можно было показаться и среди обычных людей. Меланья тоже обрадовалась и не скрывала своей радости. Доротке же попались бриллиантовые клипсы, идеально подходившие к уже имеющемуся у нее бриллиантовому же колье. Девушка даже удивилась — надо же, как по заказу вытащила!

Несмотря на проявленную предусмотрительность, девушке все же не удалось избавиться от необходимости снова заваривать и приносить чай, потому что жеребьевка заняла много времени, тем более что никто не торопился, все от души наслаждались, в том числе и не участвующий в жеребьевке Мартинек.

Сорок предметов четыре участницы жеребьевки без особого труда поделили между собой, каждой досталось ровно по десяти ювелирных изделий.

Трудности возникли при дележе оставшихся двух.

Очередь приходила на Фелиция и Сильвию. Тут только Меланья вспомнила, что не признает права старшинства и выразила бурный протест. Сильвия настаивала на уже испробованной процедуре, ее горячо поддержал Мартинек, но его никто не слушал. Фелиция вдруг решила проявить благородство и отказаться от своих прав, которые ей предоставлял возраст, о чем и заявила во всеуслышание, Дороткино же мнение осталось неизвестным, ибо ее отправили заваривать очередной чай. А когда она вернулась со свежезаваренным чаем, в гостиной уже рассматривали новую идею жеребьевки: подготовили четыре листика бумаги, по числу участниц, причем две бумажки были чистые, а на двух фигурировали крестики, означающие оставшиеся два ювелирных изделия.

И в конце концов они достались Сильвии и Доротке. Сильвия обрела невероятно пестрый перстень, не налезающий ей ни на один палец, Доротке же тот самый знаменитый кулон с крупным рубином и бриллиантами. Девушка все еще не осознавала истинной стоимости доставшегося ей богатства, и тем не менее у нее горело лицо и блестели глаза при виде всей этой красоты, которая стала ее собственностью. Разве могла она когда-нибудь мечтать о таком?

Четыре сверкающие кучки лежали на столе у четырех стаканов с чаем. В гостиной вдруг воцарилась тишина. Каждый думал о своем.

Фелиция с трудом сдерживалась, чтобы не поднять крик. В конце концов, кто хозяин в этом доме?

Она тут главная, у нее должно храниться все это мерцающее наследство, а уж она станет по мере надобности выдавать их сестрам и племяннице поносить, если сочтет нужным. Ну как можно такое богатство отдать в руки ее глупым сестрам и еще более глупой племяннице, этой сопливой девчонке?

Наверняка потрясающую булавку-брошку Меланья подарит своему хахалю, и уйдет из дома такая красота...

Сильвия с завистью поглядывала на Дороткин кулон и Меланьин браслет с изумрудами, эти вещи нравились ей больше всех. Она с детства любила блескушки, хотя никогда у нее ни одной стоящей вещи не было, никто ей не оставлял в наследство, ни один мужчина не дарил, а сама она не могла себе купить, ведь денег у нее сроду не водилось. И вот теперь судьба услышала ее мольбы, да не все расслышала.

Меланья искоса поглядывала на кучки сестер и пыталась решить, что сделала бы со всеми этими драгоценностями, если бы они принадлежали ей одной. Ну разумеется, большинство из них продала бы и поехала путешествовать по свету, не ограничивая себя в средствах. В молодости муж довел ее отдыхом в палатке на берегу какой-нибудь жалкой речки, кошмарными путешествиями автостопом в кабинах попутных грузовиков или, еще хуже, в кузовах, и приготовлением пищи на костре, сидя на корточках. А потом приходилось шуровать закопченые котелки в ледяной воде, бррр! На всю жизнь возненавидела тогда Меланья примитивные условия отдыха и так называемые красоты природы, хотя никогда никому в этом не признавалась. А теперь...

За эти Вандзины безделушки она могла бы нанимать машины с водителями и останавливаться в самых роскошных отелях мира!

Неизвестно почему, но ни одной из наследниц Ванды Паркер не пришло в голову простое соображение: здесь, на столе, лишь часть доставшегося им богатства. Доставшиеся трем сестрам и их племяннице какие-то таинственные денежные суммы были настолько абстрактны, что просто не доходили до сознания. До сознания доходило другое: больше не придется за Ванду платить, хоть это отпало.

Тишину прервал телефонный звонок. Звонил Павел Дронжкевич, который так и не дождался звонка от Меланьи. А Меланья просто забыла о любовнике, всецело поглощенная жеребьевкой и связанными с ней хлопотами и эмоциями. И сейчас невольно почувствовала угрызения совести.

— Полицейский только что ушел от нас, я как раз собиралась тебе звонить, — соврала она. — Да, да, идиотское происшествие, потом я тебе все расскажу, не телефонный это разговор...

— Послушайте! — обратилась она к сестрам, — я не усекла — комиссар не запретил нам выходить из дома? Или мы сидим под домашним арестом, как подозреваемые ?

— Да ведь только что Доротка выходила в магазин, — ответила Сильвия. — И ничего не случилось...

— Как же, не случилось! — с горечью вырвалось у Доротки. — Впрочем, вы правы — я осталась жива.

Фелиция пожала плечами и покрутила пальцем у виска, а Меланья сказала в трубку:

— Хорошо, приезжай, поедем куда-нибудь.

Куда — всем было ясно, к нему домой, но сегодня никто из сестер не стал комментировать ее разговор с любовником.

Сильвия сгребла свое богатство и отправилась в чулан прятать его. Опять позвонил телефон. Яцек каким-то озабоченным голосом попросил Доротку встретиться с ним. Нет, он бы предпочел не у них в доме, надо поговорить, может, в том самом баре, где они встретились впервые, недалеко от их дома. Он заедет за ней...

Через полчаса за столом остались лишь Фелиция с Мартинеком. Чаю больше не хотелось, к счастью, в холодильнике оказалось пиво...

* * *

Комиссар Эдик Бежан был человеком глубоко порядочным, доброжелательным по отношению к окружающим, и те, как правило, отвечали ему симпатией. Не удивительно, что у него было множество друзей-приятелей, которым доставляло удовольствие оказывать Эдику услуги задаром и не только в рабочее время. Вот и теперь результаты обследования крокетного молотка он по блату узнал прямо-таки в молниеносном темпе.

— Подведем итоги, — сказал Эдик Бежан некоему Роберту Гурскому, аспиранту, присланному ему я. в помощники. — Итак, старушку убили без четверти десять вечера, ну, может, без десяти десять, во всяком случае пока я так считаю..

Оба сидели в кабинете комиссара, перед ними лежали перепечатанные магнитофонные записи, и Роберт уже был введен в курс дела. Правда, пока еще он не успел лично познакомиться со всеми подозреваемыми, ибо к Бежану его приставили только сегодня около полудня, так что сделать парню удалось немного, но зато его переполняло стремление немедленно и горячо взяться за дело. Главная побудительная причина такого энтузиазма — мотив убийства. Человека убили из корыстных побуждений, а такие мотивы представлялись молодому аспиранту особо отвратительными.

— ., конечно, могут оставаться сомнения, — продолжал Бежан, — но молоток говорит сам за себя. Вот, прочти внимательно. Следов множество, и говорю тебе, я этим нашим экспертам просто удивляюсь, только ты им этого не говори. Они сумели восстановить хронологию!

Роберт принялся со вниманием изучать документ, вслух комментируя:

— Страшно долго ничего.., не меньше двадцати лет. Потом свежая ручка убитой, только ее и больше никого. И на нее наложился след кожаной перчатки. И уже на все это еще две ручки, одна за другой.

— Сначала Фелиция, потом Меланья, — подтвердил комиссар. — И с их показаниями совпадает, и с отпечатками их пальцев.

— Каждая ручка из трех последних хваталась за молоток всего по одному разу. Старушкиных же отпечатков — вагон и маленькая тележка. Ага, вот анализ микроследов, молоток пришел в соприкосновение с человеческой кожей, покрытой волосами. Один короткий седой волос престарелой особы женского пола, особе не менее семидесяти лет. Значит, никуда не денешься, одна из рук схватила молоток в одной третьей части его рукоятки и приложила старушке. Лично я склонен считать — та ручка, что в перчатке.

— Вот это соображение и является камнем преткновения, — глубокомысленно рассуждал Эдик Бежан, качаясь на задних ножках стула и одновременно пытаясь дотянуться до стакана со служебным кофе. — Появляется новый элемент. И что он тут делает? Не будь его, я бы поставил на Фелицию, старшую из сестер. Мотив к ней очень подходит, самая старшая, уже очень немолода, не хотела ждать наследства. Еще сегодня прихвачу Адася, пусть попудрит там все подряд — двери, окна, лестницу их проклятую, которая почему-то оказалась не на месте и вообще все, что можно. Хочу знать, не появится ли где еще эта перчатка.

Роберт понимающе кивнул и тоже отпил глоток кофе.

— Если бы нам тут не встряли перчатки, я уже все более-менее разложил по полочкам, — продолжал комиссар. — И у меня складывались две версии. Или они прикончили миллионершу все вместе, или одна из них. И тогда втайне от остальных, а могла это сделать любая, и обстоятельства сказывались благоприятно, и мотив у всех был. Каждой «было выгодно. При коллективном убийстве непосредственный исполнитель, или исполнительница, не имеет значения, специально надела перчатки, чтобы ввести следствие в заблуждение. Теперь же все грамотные, все знают, что такое дактилоскопия, но может еще не знают, что мы умеем и перчатки опознавать.

— Знаешь что, давай все-таки поищем перчатки.

— Давай, уж заодно, еще сегодня.

— Тогда надо оформлять ордер на обыск.

— Не надо, они и без ордера согласятся.

— Ты серьезно? — изумился Роберт.

— Серьезно, — вздохнул Бежан. — Они ненормальные, сам увидишь. Но мы должны изучить все возможности. Кто-то спрашивал нотариуса, приехала ли уже пани Паркер. Могла быть одна из этих баб, нотариус их по голосам не различает. Какую-то фамилию звонившая назвала. С равным успехом это могла быть одна из них, а мог быть и кто-то неизвестный нам... Тоже ждал приезда богатой американки.

— Ждала, — поправил Роберт.

— Что?

— Нотариус ведь говорил — звонила баба.

— Потому что ей велел мужик. Не придирайся, пока это лишь предположения. И этот некто воспользовался первым же случаем, чтобы убить старушку.

— Зачем? Ведь ни о каких других наследниках неизвестно.

— Этот мог действовать не в корыстных интересах. Может, старушка чем-то была ему неугодна или опасна... Может, он вслед за ней явился сюда из Штатов...

Идея аспиранту понравилась. Его творческая фантазия разыгралась.

— И здесь он выступил как другое лицо, а старушка его опознала и разоблачила. Мог быть должником ее мужа, из Штатов сбежал еще раньше, не заплативши долга, а пани Ванда вдруг ему на голову сваливается. Или это один из тамошних мафиози, давно по нему тюрьма плачет, с пани Паркер никак не связан, только она знает, что он мафиози, ему грозит разоблачение и экстрадиция, он сменил фамилию и профессию, а она его опознала...

— Стоп! Ишь разогнался! Но в принципе ты прав. На первый взгляд преступление носит сугубо семейный, камерный характер, а может оказаться настоящей аферой. Мы не имеем права ограничиться нашими бабами и проигнорировать весь остальной мир, не такие уж мы с тобой безголовые придурки. В нашем распоряжении имеется один несомненный факт: некто в кожаных перчатках держал в руках проклятый молоток, все остальное пока что одни домыслы. Любая из наших баб могла прикончить богатую родственницу, это вполне могла сделать, к примеру, Меланья, которая последней держала молоток в руках. Могла тюкнуть старушку в височек и затем спокойно поставить молоток к себе в комнату за стеллаж. Нет, не так... Тюкнуть и оставить у постели покойницы... Нет, опять не так, нет ее следов под Фелицией, а ведь это Фелиция нашла молоток.

— А может, обе лгут?

— Даже если оно и так, не докажешь Они могут лгать, сколько хотят, наше же дело — разобраться в случившемся и сделать выводы. Опираясь не на слова, а на факты. Пока, повторяю, таким реальным фактом является перчатка, сама по себе она не прилетела в комнату к старушке. Если предположить, что пристукнула старуху предпоследняя, Фелиция, но тогда ей пришлось бы прикасаться к молотку два раза, а она брала его в руки лишь раз.

— А второй раз уже Меланья последняя.

— То есть исходим из того, что они лгут?

Роберт не ответил. Ужасно исходить из того, что все лгут, аж земля трясется. Да и неверно это.

Нет преступника, который хотя бы раз случайно не обмолвился правдой, ну, скажем, признался, что именно съел на завтрак. Бежан прав со своей перчаткой.

— Говорил с ними ты и знаешь их лучше меня.

Но мотив просто лезет на первый план! Выпирает!

— Согласен, выпирает, и никуда от него не денешься. Причем подходит ко всем этим бабам. Вот почему я и считаю — будем изучать обе версии.

Одна — убийца кто-то из этой семейки. Вторая — некто посторонний, пока нам неизвестный. Возьми на себя Войцеховского, поверенного пани Паркер в Нью-Йорке... Сегодня же ночью поговоришь с ним, у них только вечер начнется. Через кого он разыскивал крестницу пани Паркер, с кем общался на эту тему, кто знал, что он ее разыскивает и с какой Целью, кто из здешних знал о пани Паркер или слышал о ней. Расспрашивай во всех подробностях, ничего не упускай. Потом решим, есть ли необходимость допросить его в Нью-Йорке. А сейчас — сколько ужо? Всего восемь? Позвоню Адасю, время детское, возьмемся с ним за обоих парней. Пока я с ними так толком и не поговорил. Надо сесть и обстоятельно пообщаться. С каждым отдельно.

* * *

— Нехорошо получается, — сказал Яцек Доротке, когда они уселись за столик в маленьком кафе, заказав кофе и мороженное. — Этот ваш полицейский поймал меня по радио и с ходу выложил — бабулю кто-то пришил, она померла не сама по себе.

Ведь не стал бы такое выдумывать? А если так, нехорошо получается. Вот и решил с тобой поговорить.

Глубоко вздохнув, Доротка уперла подбородок в ладони, расставив локти на столике.

— Нам он тоже сказал, что крестную бабулю убили. И у меня такое дурацкое ощущение... Ведь откровенно говоря, характер у старушки был невыносимый, я даже подумала было, что меня надолго не хватит, не выдержу я с нею, если так и будет дубасить молотком, — спятить можно. А ведь она могла еще много лет протянуть. И что тогда? Решила — сбегу из дому, такого уж точно не выдержу, тетки меня достали, а тут еще и бабуля... Но убивать ее... Нет, такое в голову не приходило. Жаль мне старушку и очень неприятно, что никто из нас не плачет по ней.

— Это ей должно быть неприятно, а не тебе, — рассудительно заметил Яцек. — Она привыкла распоряжаться, привыкла, чтобы у нее все ходили по струнке, а тогда нечего рассчитывать на любовь ближних. Мне-то легко, я с ней встречался ненадолго, для меня это было развлечение, ведь она такая забавная, но вот вам... Очень понимаю и тебя, и теток, и уверен — тоже долго бы не выдержал.

Но погоди, я хотел о другом. Как думаешь, она и в самом деле официально оформила на вас завещание?

— Кажется, оформила. Сегодня утром звонил нотариус, меня не было, но вроде бы сказал — ознакомит нас с завещанием на следующий день после похорон завещательницы.

— А когда похороны?

— Не знаю. Теперь все осложнилось. Хотя с погребением не должно возникнуть проблем, у нас имеется фамильный склеп, даже два склепа, один на Повонзках, а второй на Брудне. И у семейства Ройек тоже на каком-то кладбище есть фамильный склеп. Наверняка тетки уже обсуждали похороны бабули, но будь уверен — я обо всем узнаю последней. Разве что придется чем заняться, тогда уж непременно меня привлекут.

— Да, жизнь у тебя... Послушай, может, я глупость спрошу, но скажи, что ты думаешь?

— О чем?

— Да о том, кто ее пришил. Ведь кто-то же должен был это сделать, раз померла насильственной смертью, как сообщил полицейский?

Доротка опять тяжело вздохнула, убрала локти со стола и откинулась на спинку стула.

— В том-то и дело, сама не знаю, что думать.

Меня это как обухом по голове ударило, какая-то я оглушенная, пытаюсь думать, но ничего не выходит. Я ее не убивала. Тетки мои на все способны, но сомневаюсь, что это они ее убили. Ведь она еще не допекла их так, как меня, в основном мне доставалось. А раз уж ты спрашиваешь, что я думаю, скажу: думаю, нас всех можно подозревать. Кто убил — понятия не имею, но наверняка мы все у полиции на подозрении.

— Может быть! — резко заметил Яцек. — За полицию не поручусь. Но ты вот что мне скажи, — наклонился он к девушке и закончил почти шепотом:

— Мы тут говорим с глазу на глаз, не хочется выглядеть свиньей, тетки тетками, но ведь еще имеется этот самый Мартинек...

— Мартинек? — удивилась Доротка. — А что Мартинек?

— Да он по простоте душевной такого наговорил.., у человека вчерашний обед к горлу подступает.

— Что же он наговорил?

— Додумался до гениальной идеи: если американская бабуля откинет копыта, он, Мартинек, сразу станет зарабатывать столько, что богачом заделается. Вот видишь, он хотя и не в числе наследников, но лицо заинтересованное. Я о нем пока комиссару словечка не пикнул, но, пожалуй, пикну. Раз уж все под подозрением, почему для него делается исключение?

Доротка подумала немного и согласилась.

— Логично, если мы все, то почему он нет? Нам от этого подозрения ни тепло, ни холодно, думаю, ему тоже так же будет... Или.., или ты всерьез думаешь, это он пристукнул бабулю?

— Если он, то его и посадят, будет только справедливо. Но я не настаиваю именно на этом недоделанном Мартинеке. Не хотелось бы обращать на него внимание полиции, вот и решил с тобой посоветоваться. Если из-за меня парень влипнет...

— Если тебе интересно мое мнение — пусть влипает. Не специально на него наговаривать, но сказать, как было. Если он невиновен, ничего с ним не сделается, но если недоумок — убийца, пусть отвечает за себя. А что он конкретно тебе сказал?

Яцек в подробностях пересказал девушке их беседу с Мартинеком за пивом. Доротка третий раз тяжело вздохнула.

— Очень типичная для него идиотская болтовня. Я лично считаю его законченным кретином, и если окажется, что преступник — он, буду очень удивлена. Преступнику надо ведь хоть немного соображать и опять же действовать, а этот человек органически неспособен ни к каким добровольным действиям, тем более энергичным и быстрым. Это такой патологический олух, такая бестолочь, такой прожорливый обалдуй, что продуманных действий от него трудно ожидать. Правда, свой интерес он блюсти умеет, этого у него не отнимешь.

Неизвестно почему Яцеку доставила большое удовольствие такая характеристика Мартинека в устах Доротки. Он и сам не испытывал к парню особой симпатии, полагал, что Доротка тоже не испытывает, и теперь с удивившей его самого радостью мог убедиться в этом. И одновременно, странное дело, тем самым Мартинек почему-то лишился необходимых преступнику качеств. Яцек окончательно запутался, не зная, как же поступить.

Оба помолчали. Яцек интенсивно раздумывал и решился.

— Наябедничаю на него! Хотя теперь почти убежден — напрасно, но с какой стати его покрывать, если вы все оказались в таком глупом положении? Не стану нагнетать, только перескажу наш с ним разговор, всю эту галиматью, что нес за столом, а выводы пусть уж сам пан комиссар делает. В конце концов, работа его такая. И вот еще что. Он, этот комиссар, собственно разыскал меня для того, чтобы спросить: слышал я, как сверху раздался один одинокий удар в пол или нет? Мне казалось — слышал, когда мы сидели за столом, но головой не поручусь. А ты слышала?

— Не обратила внимания. Если бабуля стучала, то уж так, что все в доме дрожало. Один негромкий стук я могла и не услышать.

— Ну, тогда я и не знаю.., ладно, скажу — не уверен. Пусть сами головы ломают, в конце концов!

Скажу правду. Я так и собирался поступить, да не хотел с ними говорить, не посоветовавшись с тобой.

— А я тут причем? — удивилась Доротка.

— А вдруг ты в него влюблена.

— В кого? — не поняла Доротка. — В комиссара? Правда, вроде бы симпатичный, да ведь мы совсем незнакомы.

— Нет, в Мартинека.

— Спятив? — в ужасе вскричала Доротка.

Тут уж Яцеку стало так приятно, что до него дошло. Заглянул к себе в душу и понял — эта девушка чрезвычайно ему нравится. И даже больше, чем нравится. Нет, нельзя сказать, что полюбил ее по-настоящему, но вот влюбился — факт. Не скажешь, что в области нежных чувств у Яцека не было никакого опыта. И влюблялся он неоднократно за свою недолгую жизнь. Но в те разы все происходило по-другому, было ясно чуть ли не с первой встречи и никаких сомнений не вызывало. На сей же раз все происходило по-другому, как-то исподволь, незаметно, не столь стремительно, но зато чувство, зревшее исподволь, — сначала просто симпатия, потом желание как-то помочь этой милой девушке, позаботиться о ней, такой одинокой и совершенно лишенной кокетства, простой и открытой, желание еще и еще раз встретиться с нею, это чувство оказалось глубоким, ни на что прежнее не похожим.

Парень взял себя в руки и постарался как можно спокойнее ответить:

— Ну, раз нет — очень хорошо, но спросить тебя я был обязан. Ладно, это мы выяснили. А теперь давай вместе подумаем, кто же мог пришить милую старушку. Или не хочешь об этом думать?

Подумать Доротка согласилась без особой охоты. Как-то инстинктивно девушка старалась не допускать до сознания мысли не только о наличии преступника в их семье, но и самого факта убийства крестной бабули. Но Яцек прав, нечего прятаться от действительности, пора взглянуть ей в глаза. И они с Яцеком общими усилиями попытались восстановить в мелочах обстановку той черной пятницы.

В полдесятого Доротка спохватилась, что ей давно пора возвращаться домой. Она совсем забыла о доме, так приятно было сидеть в кафе с Яцеком, так приятно говорить даже о печальных вещах. Сама не заметила, как оживилась, стряхнула с себя угрюмое оцепенение и даже красочно описала парню процедуру дележа бабулиных драгоценностей. Впервые вдруг ощутила она радость при мысли, что теперь у нее имеются такие замечательные вещи, и ни с того ни с сего размечталась, на какой прием может явиться, понавешав на себя драгоценности.

Получалось — только на новогодний бал в американском посольстве.

— Это возможно только в том случае, — доверчиво делилась она своими планами с Яцеком, — если на балу будет присутствовать кто-нибудь из бразильских важных сановников или норвежский наследник престола. Эти идиоты говорят только на своем родном языке, так что без меня им не обойтись. О Боже, так поздно! Мне давно пора возвращаться домой. Слушай, подбрось меня, в качестве такси, ладно? А то опять какой-нибудь пьяный водитель задавит.

— Ясное дело, подброшу, и при чем тут такси. А что, тебя уже пытался задавить кто-нибудь?

На машине езды до Дороткиного дома было всего несколько минут, но девушка успела рассказать о неприятном инциденте с машиной, теперь уже не придавая ей никакого значения и удивляясь, с чего она так напугалась. Ведь просто смешно! Яцеку инцидент смешным не показался, напротив, он что-то пробормотал, Доротка не расслышала, а тут они и приехали.

Дороткин дом оказался освещенным с ног до головы. Свет горел во всех окнах, даже в полуподвальных помещениях и на чердаке.

— Езус-Мария, что опять случилось? Неужели еще кого убили?

— Я зайду с тобой, твердо заявил Яцек. — Будь человеком, сделай вид, что сама меня пригласила.

— Не надо мне делать вида, приглашаю тебя!

Сразу же при входе они напоролись на Фелицию.

— Что это принцесса так рано изволила возвращаться? Надо было уж после полуночи! — съехидничала тетка.

— Что тут происходит? — не снисходя до извинений вопросом на вопрос ответила Доротка. — С чего такая иллюминация? Что случилось?

— А вы даже и не заметили, ваше высочество, что ваша крестная бабуля скончалась?

Тут в прихожую поспешно вышел Бежан.

— О, добрый вечер, рад вас видеть. Уверен, у пани есть перчатки. И у пана, надеюсь, тоже. Будьте любезны, дайте мне их на время. И пан тоже.

Даже Яцек был ошарашен, что уж говорить о Доротке. Ночью при входе в дом их встречает офицер полиции и требует отдать ему перчатки. Причем улыбается во весь рот, словно он не полицейский, а добрый знакомый, который затеял какую-то остроумную игру в перчатки, для чего не хватало только их двоих.

Ни слова не говоря, девушка раскрыла сумочку, вытащила перчатки и протянула их комиссару. Яцек свои извлек из кармана, и поинтересовался:

— Вы их насовсем отбираете?

— А что, у вас больше нет? — удивился офицер полиции.

— При себе нет, — ответила Доротка, — но вообще где-то еще должны быть. Принести?

— У меня дома тоже, наверное, найдутся, — честно ответил Яцек. — И еще в машине есть рабочие рукавицы, замасленные, правда, но, может сойдут?

— Очень замасленные? — задумался полицейский.

— Еще как!

— Нет, тогда не надо. Пока не надо, может, потом я на них и взгляну. Что же вы стоите в дверях?

Проходите, будьте как дома.

Молодые люди, сняв куртки, прошли в гостиную. Там за столом сидели Меланья и Павел Дронжкевич. Сильвия дремала на диване. Яцек при входе сделал общий полупоклон, здороваясь, и произнес оправдываясь:

— Я понимаю, для визитов время позднее, но, боюсь, придется задержаться. Без перчаток я не уйду, разве что.., могу подождать и в машине.

— Долго придется ждать, не исключено, до утра, — неожиданно заявила Меланья. — Нет, нет, никаких вопросов, я сама ничего не понимаю, а полиция не соизволила ничего объяснить. Если вас это утешит, сообщаю, что перчатки отобрали не только у вас, сейчас собирают их по всему дому, уж и не знаю, даже в самые жесточайшие коммунистические времена перчатки никогда не считались предметом роскоши.

— Даже при Гомулке их не отбирали, — очнувшись, подала Сильвия голос с дивана.

— И налогом их никогда не облагали, — добавил Дронжкевич.

— Может, вышел указ нового Сейма, запрещающий гражданам иметь перчатки? — высказала предположения Меланья. — Кто читал сегодняшние газеты?

— И как долго они ищут? — поинтересовалась Доротка.

— Уже не меньше часа. Во всяком случае, Фелиция вызвала меня домой к девяти.

— Так, может, мне пока чай заварить?

— Завари. Я с удовольствием выпью. А для Павла завари кофе. А как Яцек, не знаю.

— Если можно, то мне тоже чаю, — ответил Яцек, присаживаясь к столу, хотя ему очень хотелось отправиться следом за Дороткой в кухню. — И у меня создалось впечатление, что в вашем доме проводят официальный обыск. Интересно, чего они ищут?

— Да перчатки же! — захихикала Меланья. — Сначала пытались скрыть этот факт, ну да у нас есть глаза. Не поверили небось, что мы им отдали все, вот теперь и ищут по всему дому. Не исключено, и в самом деле найдут какие-нибудь прабабкины, ведь мы сами не знаем, какое тряпье у нас завалялось. Павла уже осчастливили сообщением, что потом отправятся и к нему искать.

— А как думаете, те, что отобрали, возвратят, или теперь придется покупать новые?

— Сказали, отдадут.

— Хорошо бы...

Комиссар Бежан с трудом скрывал под напускным весельем раздражение и даже ярость. Он отнюдь не собирался сообщать, чего именно ищет в доме. Придя, честно и откровенно заявил, что собирается сделать обыск в их доме, хотя официального разрешения прокурора не имеет и все зависит от доброй воли хозяек. Согласие хозяек он получил немедленно, хозяйки, представленные Фелицией и Сильвией, даже обрадовались новому развлечению. Комиссар приказал своим людям приступать к обыску и в виде любезности за добровольное согласие хозяек не очень нарушать порядок в доме. Были вызваны Меланья с хахалем, и вот не прошло и четверти часа, как эти проклятые бабы обо всем догадались. Громко и бесцеремонно делились эти гарпии своими соображениями об умственном развитии нашей кожаной полиции, которая дурью мучается, вместо того, чтобы раскрывать преступления и ловить бандитов, ищет идиотские перчатки, и зачем они ей понадобились, да какой с дураков спрос, небось начальство велело, а этим надо отчитаться. Стараясь не слушать и заниматься своим делом, а главное, поддерживая сломленный дух своей бригады, Бежан с содроганием ждал, когда же бабы сообразят, почему именно полиция ищет перчатки, и уже жалел, что не посадил их всех в предварительное заключение. Ведь подозреваемые же!