Иоанна Хмелевская

Дикий белок

Каролек Ольшевский стоял в очереди за корзинкой в продуктовом магазине самообслуживания на Пулавской улице. Он размышлял, позволит ли ему архитектурно-строительный отдел Городского управления в Люблине разместить прачечную в незаконной близости от больничного корпуса. Расстояние было меньше на 52 сантиметра. Инженер из проектного института измерял лично. Он проезжал через Люблин на обратном пути из отпуска, этим вопросом активно интересовался и не терял надежды, что всегдашние колдобины на местности сыграют им на руку. К сожалению, рельеф подвел. И хоть бы не хватало сорока девяти сантиметров, нет ведь – пятидесяти двух! Сорок девять не дотягивает до половины, округляем в сторону меньшего числа. Пятьдесят же два – дело другое, требует округления в большую сторону, дает целый метр, а метр – это вообще катастрофа. Погубят их эти три сантиметра. На проекте появится омерзительное число 29 вместо нормативных 30 метров, это всем бросится в глаза. Весь Люблинский архитектурно-строительный отдел с радостным остервенением вцепится зубами и когтями, тем более вряд ли найдет, во что бы еще такое вцепиться. Единственный дурацкий метр. Даже не полный. Полметра. Каких-то три сантиметра – и был бы симпатичный ноль на конце…

Каролек не обольщался – от этих трех сантиметров никакими силами не избавишься, но решил оставить хоть капельку надежды на потом. Поэтому прекратил костерить про себя и больничное ограждение – не дает отодвинуть прачечную подальше, и стандартные сборные элементы – с такими не сделаешь прачечную поуже, и личные качества работников Люблинского архитектурно-строительного отдела. Каролек заинтересовался ситуацией в очереди.

Очередь то и дело стопорилась. Со своего места за дверью Каролек не мог толком разглядеть, что происходит внутри, к тому же в дверном проеме болталась занавеска. Но, что бы там ни мешало продвижению и как бы долго ни продлилось это мероприятие, мысль бросить вялую очередь и отказаться от покупок даже не пришла ему в голову. Жена категорически обязала снабдить семью продуктами питания, а второй такой оказии могло не представиться. Он набрел на этот универсам по дороге со Служевца, где был по служебным делам, и безоговорочно решил покончить с домашними обязанностями до возвращения на работу. Лучше потерять время, но сбросить этот тяжкий груз с плеч долой.

Перед ним стояла дама в расцвете лет, которая, тупо уставившись в пространство, покачивала на пальце ключи от машины. Она очнулась, когда к ней подошел очень элегантный пан того же цветущего возраста.

– Ты еще тут? – удивился он. – Я думал – давно уже вошла…

Дама издала шипение, словно скороварка испустила излишки пара; Каролек воззрился на нее с живейшим интересом. Она не промолвила ни слова, только ключи на пальце завертелись быстрее.

– За чем стоишь-то? – деловито осведомился элегантный пан.

Ключи на миг замерли.

– Что будет, – буркнула дама и, помедлив, добавила: – Несли апельсиновый джем.

Мужчина неодобрительно поморщился.

– Отрава, – вынес он категорический приговор.

Каролек еще больше заинтересовался и навострил уши.

– О Господи, – сказала дама без всякого выражения.

– Отрава, – повторил мужчина. – Все консервированные джемы – это отрава, сколько раз тебе говорить? Они же из апельсиновой кожуры, пропитанной химикатами. Смерть печени.

– Цыплята есть, – снова помолчав, проговорила дама.

– Эти цыплята – гадость. Мясо без всякой пищевой ценности, его искусственно наращивают.

– Нежирные цыплята…

– Ну и что из того, что нежирные? Пичкают гормонами, у них и вкуса-то никакого нет…

– Есть, – вдруг оживившись, перебила его дама. – Рыбный. От рыбной муки.

– Ничего подобного! Цыплята, выкормленные рыбной мукой, идут на копчение.

Дама на миг зажмурилась, снова открыла глаза и глубоко вздохнула.

– Есть еще паштет, – бесстрастно сообщила она. – Молоко, масло, творог – все, что мы получаем от коровы. Кроме того, я собиралась купить икры, креветок и филе ягненка…

Очередь вдруг значительно продвинулась, и Каролек, к великому своему сожалению, упустил фрагмент таких занимательных рассуждений. Наконец его внесло внутрь универсама, он с силой протиснулся еще на шаг вперед, и пара цветущего возраста снова очутилась перед ним. Дама предлагала купить стоящие на витрине тефтельки под разными соусами.

– Мерзость, – отрезал элегантный пан.

– Почему? – простонала дама, в ее тоне прозвучал отчаянный протест.

Каролек чуть не выкрикнул тот же вопрос. Только что он сам намеревался купить тефтельки.

– Объясняю, – провозгласил мужчина с интонацией выразительного двоеточия: – Одна вода и очень мало мяса. Мясо же самого низкого сорта. К нему добавляются суррогаты из рыбы…

– Суррогат – это из рогатого скота, – бунтарски попыталась возразить дама, отвернувшись в сторону, как будто предпочитая, чтобы мужчина этих слов не слышал. В них звучала какая-то затаенная горечь. Однако ее спутник обладал, видимо, прекрасным слухом.

– Да, из рогатого скота тоже бывает, – не стал возражать он. – Но в общем виде суррогат представляет собой заменитель чего-либо, в данном случае – полноценного мясного белка. Чтобы это можно было хотя бы в рот взять, все заливают пряным соусом. А шампиньоны натолкали, чтобы цену поднять…

Дама энергичным жестом схватила освободившуюся корзинку и зашагала вглубь зала. Элегантный пан поспешил за ней. Каролек смотрел им вслед и с нетерпением ждал корзинки для себя, желая непременно подслушать продолжение поучительной беседы. Он был не чужд этой темы, внушавшей ему некоторое беспокойство, а кроме того, безмерно интриговал тон мужчины – очень спокойный, нарочито объективный, деловой. Элегантный мужчина, выносящий приговоры продуктам, явно не питал к ним никакой личной ненависти. Такого тона в сочетании с таким смыслом Каролек ни в жизнь не слышал, тем паче не хотелось пропустить ни слова.

Занятную пару он настиг возле молочных продуктов. Дама протянула руку к творогу в ванночках.

– Надеюсь, этого ты покупать не собираешься? – укоризненно произнес ее спутник. – Они все уже раздулись.

Дама отдернула руку. Каролек с сомнением посмотрел на ванночки и тоже отказался от покупки. Вскоре вся компания стояла возле мороженых полуфабрикатов.

– Обрати внимание на цвет, – сказал мужчина, рассматривая мороженое филе хека. – Самая худшая разновидность. Старая.

– Ну и что, что старая? – рассердилась дама.

– Рыбой воняет.

– А что, молодая рыба розами благоухает?

Каролек подавил готовый сорваться смешок. Мужчина оставался тверд как кремень.

– Не розами, но у нее нет этого запаха прогорклого рыбьего жира. Купи, если хочешь, но сама увидишь – ты этого в рот не возьмешь.

Дама поколебалась, заглянула в поддон с рыбой, одним пальцем перевернула замороженную пачку на другую сторону, махнула рукой и двинулась дальше. Возле мацы неведомо почему пара стала рассуждать о моркови. Стоя совсем рядом и притворяясь, будто вдумчиво исследует макароны, Каролек жадно прислушивался.

– …Средства защиты растений и искусственные удобрения, – говорил элегантный пан. – Вся эта прекрасная с виду морковь ядовита, просто убийственна для организма.

– Неужто вообще отказаться от моркови? – злым голосом перебила дама.

– Нет, почему же. Нужно покупать ту, по которой видно – росла в естественных условиях.

– А нельзя ли поинтересоваться, как это распознать?

– Вредная морковь красивая, крупная, дородная. Такую необходимо избегать. Надо искать что поплоше. Маленькую, невзрачную…

– Червивую, – услужливо подсказала дама.

– Даже немного червивую. Чем хуже, чем запущенней хозяйство, тем тамошняя морковь полезней для здоровья.

В памяти Каролека вдруг всплыли какие-то обрывки сведений о различных стыдливо затушеванных аферах последнего времени. Ядовитая клубника, канцерогенные помидоры, несъедобные апельсины, бананы с вирусами… С умилением вспомнилась черешня, виденная Бог знает сколько лет назад, – вся до единой червивая. Чудеса да и только. Выходит, это была самая полезная черешня в мире, жаль, не съел ее побольше…

Разговорчивая пара примолкла около кассы и заплатила за купленную мацу. Каролек заглянул в свою корзинку и сообразил, что маца, которой он тоже ограничился, никоим образом не удовлетворит его супругу. Поколебавшись, тоскливо взглянул на кассиршу, опять на корзинку и решительно поворотил обратно в торговый зал. Когда он снова подошел к кассе, неся в корзинке ядовитый джем, подозрительное масло, вздутый творог и не имеющего пищевой ценности цыпленка, увидел, как пара цветущего возраста садилась в оставленную на паркинге у магазина машину.

Возвращаясь трамваем на работу, Каролек таращился в окно невидящим взглядом, впав в глубокую задумчивость. В душе его стало наклевываться какое-то странное беспокойство…

* * *

К воротам здания проектного института медленным шагом приближался второй представитель их конструкторской бригады Лесь Кубарек. Сегодня Лесь еще не почтил рабочее место своим присутствием. Ранним утром он проводил в аэропорт кузена, который возвращался в Австралию, помахал вслед самолету, задержался на несколько минут на смотровой галерее, а потом в баре за рюмочкой коньяка с умилением предался размышлениям о громадности и величии мира. Неожиданно наступил полдень, пришлось покинуть аэропорт и двинуться по направлению к институту. Внутренним взором Лесь все еще созерцал какие-то невероятно отдаленные страны, совершенно неизвестную и ошеломляюще красочную фауну и флору, иноземные города, лодки туземцев и экзотические кабаки. Именно чужестранные питейные заведения делали для Леся непреодолимо притягательным неизвестный огромный мир, широко открытый перед кузеном из Австралии. Лесь выскочил из автобуса поблизости от института и все медленнее и медленнее шел навстречу прозе будней, поскольку ноги его выказывали решительную тенденцию свернуть куда-нибудь на сторону.

Может быть, ноги и огромный мир вместе и выиграли бы борьбу с рабочим местом, если бы перед Лесем не показалась вдруг прекрасная Барбара, многолетний предмет его воздыханий, столь же недосягаемый, сколь и желанный. Барбара вышла из магазина и тоже направилась на службу. Все естество Леся немедленно переключилось с огромного мира на Барбару. Она представляла собой зрелище куда более упоительное, чем самый замечательный кабак во всей нашей галактике, не говоря уж о флоре и фауне. Ноги отказались от претензий насчет направления, ускорили шаг, и у лифта Лесь догнал радость своей жизни. Он успел вскочить внутрь, прежде чем закрылись двери.

– Джентльмен из числа моих родственников сел в самолет и – фьюить!… Улетел к антиподам, – пошутил он грустно.

Барбара сердито сверкнула голубым оком и не отозвалась ни словечком.

– Австралия, – продолжал Лесь, сменив тон на сентиментальный. Причиной его чувствительности было не существование названного континента на другой стороне глобуса, а присутствие Барбары в лифте. – Австралия! Кенгуру! Океанские волны! Папуасы, виндсерфинг, Мельбурн, Сидней… Какой же огромный и в то же время маленький этот мир…

Лифт остановился на третьем этаже. Барбара покинула его, молча подарив Лесю еще один сердитый взгляд. Лесь плелся за ней, с удовольствием глядя на соблазнительный стан и упрямо продолжая свои географические выкладки. Они вместе вошли в комнату.

В комнате сидел последний член маленького коллектива, Януш, а перед ним, опираясь на стол Барбары, маячил Влодек – электрик. Януш смотрел на Влодека, и лицо его выражало отвращение. Влодек же с мрачным отчаянием пялился на пол под ногами. На вошедшую парочку они не обратили ни малейшего внимания.

Барбара молча заняла свое место. Лесь был настроен вести светскую беседу.

– Приветствую, панове! – провозгласил он с порога. – Как вам нравятся коралловые атоллы? Венки цветов, акулы, челюсти?… Гавайи на горизонте, пальмы, попугаи…

Януш поднял на него рассеянный взгляд. Влодек издал тихий стон, заломил руки и застыл в позе глубочайшей скорби. У Леся тут же вылетели из головы атоллы, а описания природы застыли на устах. Недоброе предчувствие коснулось его души. Хотел было спросить, в чем дело, но как-то не смог сразу облечь этот вопрос в деликатную форму. По неизвестным причинам таковая казалось ему необходимой. Итак, он прикусил язык и уставился на Влодека.

В этот момент вошел вернувшийся из универсама Каролек. Он с первой же секунды сообразил – тут что-то произошло. Увидел смущенного Януша, окаменевшего от отчаяния Влодека и слегка встревоженную физиономию Леся, посмотрел на неподвижную спину Барбары, и занимавшие его мысли продовольственные товары вылетели из головы. Каролек захлопнул за собой дверь.

– Что случилось? – быстро спросил он. – Вы по работе беспокоитесь или частным образом?

При этом он уставился на Леся, который был к нему ближе всех. Лесь беспомощно развел руками.

– Сами не знаем, – сказал он с безнадежной грустью.

Каролека такой ответ несколько ошарашил. Он протиснулся к своему столу, сел на стул, бросил на пол у стены авоську с продуктами и внимательнее вгляделся в сотрудников, на сей раз вперив взгляд во Влодека. После чего повернулся к Янушу:

– Слушай, а в чем тут дело? Что случилось? Он что, заболел? Может, ему чего-нибудь дать?

– По морде дать, – замогильным голосом прошептал Влодек. – Непременно…

Сперва Каролек предположил, что Влодек провалил сроки сдачи какого-нибудь проекта, и невинное любопытство уступило место страшному волнению. Он схватил длинную линейку, перегнулся через стол и энергично похлопал ею по плечу Януша.

– Да скажешь ты наконец, в чем дело, или нет? Может впрямь ему дать в морду? А мне не хочется! Ну говори же, что случилось!

Януш с усилием оторвал взгляд от Влодека и повернулся к Каролеку.

– А я откуда знаю? – неохотно промямлил он. – Получается, что мы распоследние свиньи. Преступники. Быдло, дебилы и жлобы недоученные. Отравители, если тебе так больше нравится. Холера, а я-то думал, это просто глупый треп… А тут – на тебе…

– Что – на тебе? – испугался Каролек. – Ничего мне не надо! Я вообще ничего не понимаю, ты что, не можешь говорить по-человечески? Почему свиньи? Почему жлобы недоученные?

Януш скорчил гримасу, пошарил за спиной на столе, нашел пачку сигарет, поискал ощупью спички, сунул сигарету в рот и закурил. Каролек напряженно ждал. Януш задул спичку.

– Один человек заработал рак крови, – неуверенно проговорил он и умолк.

– Ну? – поторопил Каролек, видя, что продолжение не следует. – И что?

– Ну, из этого вытекает, что излучение исходит со страшной силой. Глупый треп подтвердился. Человек раком крови заболел, доказательство – черным по белому. Конец.

– Какой конец, что за конец?! Ничего не понимаю! О чем ты вообще говоришь?!

– О панелях.

Каролек на миг замер, уставясь на мрачное лицо Януша. Панели?…

– Погоди, никак не соображу, – смущенно признался он. – Поясни подробнее. Что общего у строительных панелей с раком крови и, кроме того, что за человек?

– Не знаю.

– Пенсионер, – уныло вставил Влодек.

– Слышишь, пенсионер. И жил в крупнопанельном доме. Вот что общего.

– И был совершенно глухой, – добавил Влодек совсем уж страдальческим голосом.

У Каролека сложилось впечатление, что его умственное развитие вдруг стремительно деградировало до дремучего доисторического уровня. Он перестал понимать язык, которым пользовался с детства. Обсуждалась какая-то странная проблема, настолько запутанная, что невозможно ее даже понять, не говоря уже – решить…

Лесь слушал молча, в его душе, изголодавшейся по эмоциям, хаотично клубились противоречивые ощущения. Этот клубок так кувыркался, что на поверхности оказывались самые разные чувства. То гордость за свое участие в каких-то значительных, пусть и немного непонятных событиях. То возмущение, что ему без спросу отводят роль преступника. Таковая в его планы совсем не входила. А то всплывала меланхолия, примирявшая Леся с ужасом таинственного рока. Он еще не решил, что ему из всего этого выбрать…

– Или вы немедленно перестанете разговаривать, как дебилы, или я лично сделаю с вами что-нибудь нехорошее, – вдруг разгневанно воскликнула Барбара. – Ты говори по порядку с самого начала. А ты заткнись! Довольно уже наколбасил за день!

Кивком подбородка она поочередно показала на Януша и на Влодека. Януш развернулся спиной к столу, лицом к коллегам – вращающееся кресло издало протяжный визг. Лесь остановил кувыркающийся в душе клубок, оторвал завороженный взгляд от Влодека и перенес его на Барбару, созерцание которой доставляло ему упоительные впечатления независимо от обстоятельств. Барбара закурила и сердито уставилась на Януша.

– Панели вредны для здоровья, – мрачно возвестил Януш.

– Ну да, так оно и есть, – согласился Каролек. – Все время об этом говорят. Кажется, жизнь в крупнопанельном доме вызывает ревматизм.

Януш махнул рукой:

– Ревматизм – это мелочь. Это вообще ничто, одно удовольствие. Оказывается, в последнее время проводили исследования и открыли вещи похуже. Погодите-ка, куда я это засунул?…

Он оглянулся и нашел на столе машинописную страничку.

– Слушайте, что творится. Вызывает отравление жидкотекучими металлами… Само по себе выделяется радиоактивное излучение…

– О Господи! – застонал Каролек. – Значит, правда…

Юрий Коваль

– Значит, правда. Ничего не попишешь – ученые проверили. Через какое-то время рак крови гарантирован. Ну и на тебе, один уже готов, вот он его знает.

Януш махнул листком в сторону Влодека, который без слов покивал головой. Каролеку стало как-то странно не по себе.

Избранное

– Этот глухой пенсионер?…

– Что он глухой, никакого значения не имеет. На сей раз дело не в децибелах. Но пенсионер этот самый, так и есть.

– А что за жидкотекучие металлы? – спросил внимательно слушавший Лесь.

«Коваль – это планета с мощным гравитационным полем…»

– Не знаю. Может, ртуть, да это все равно. Суть в том, что вредно.

– Ты меня как пыльным мешком по голове огрел, – беспомощно сказал Каролек. – Я что-то такое тоже слышал… А это точно, что он жил в крупнопанельном?

– Точно как в аптеке. Кажется, в Урсинове, там других домов и нет. В Урсинове, да?

9 февраля 1938 года в Москве родился Юрий Иосифович Коваль, отец его служил в уголовном розыске, а мать была врачом психиатром. Писатель никогда не жаловался на тяжёлое детство, пришедшееся на войну, но эвакуация, голод и холод тех лет отозвались в его жизни костным туберкулёзом… В его семье не было литераторов, зато со школьным преподавателем литературы ему несказанно повезло. Владимира Николаевича Протопопова, описанного им позже в повести «От Красных ворот», никак нельзя было назвать типичным учителем. Он был талантлив и странен во всех своих проявлениях и, может быть, поэтому разглядел в среднем ученике, которого надо было подтянуть по литературе, личность… На всех уроках будущий писатель и его ближайшие друзья писали стихи, а классе в восьмом они даже образовали тайный союз поэтов, чем изрядно взволновали родителей.

Влодек поддакнул тихим замогильным голосом.

– Чушь! – резко бросила Барбара. – Урсинов недавно построен. Если у старичка уже сейчас рак крови, то от чего-то другого. Не заболевают раком крови вот так, в считанные дни!

– Как это не заболевают в считанные дни! – возмутился Лесь, в душе которого как раз стала брать верх страсть к катастрофам. – Этим заболевают моментально! Достаточно раз облучиться – и привет!

Вечерние беседы о литературе сделали своё дело и в 1955 году Юрий Коваль поступил в Пединститут, где с первых дней учёбы прослыл незаурядной личностью. Круг его интересов был удивительно широк: он занимался прозой Зощенко, рисовал в изостудии, пел и играл на пианино, банджо, гитаре, сочинял стихи и прозу для институтской газеты, играл в настольный теннис и ходил в походы… Всякое было в те годы: и прогулы лекций, и споры до хрипоты, кто хуже учится, и «шпаргализация» вопросов для зачётов, как говаривал известный бард Юлий Ким, учившийся на параллельном курсе, и разработанная Ковалём остроумная система подготовки к экзаменам по литературе: он приглашал девушек в кино и театр на постановки произведений, которые не успел прочесть. Короче говоря, в студенческие годы Коваль был настоящим гусаром.

– Чем облучиться, дурень ты этакий?! Это что, жилое здание или атомный реактор?!

– Вот именно! – оживился Януш. – В трех соснах запутались!

Годы учения в институте можно смело назвать лицейскими, решающими в формировании будущего писателя. Это был золотой век Пединститута, преподавательский состав в те годы сложился блестящий и студенты ему соответствовали: с Юрием Ковалём учились ставшие известными всей стране барды Юрий Визбор, Юлий Ким и Ада Якушева, поэт Юрий Ряшенцев, театральный режиссёр Пётр Фоменко и многие другие. Главная задача учителя была, по словам сокурсника Коваля, будущего директора школы Семёна Богуславского, развивать в себе незаурядность, чем, собственно, и старались заниматься тогдашние студенты. Бо́льшую часть времени они проводили в институте, дневали и ночевали там порой в прямом смысле слова, а частые туристические походы помогали не расставаться.

Каролек успел собраться с мыслями и в какой-то мере справиться с потрясением.

– Сколько там этого? – спросил Януш.

Несмотря на частые публикации в институтской газете, Юрий Коваль не был доволен написанным в то время. И так уж получилось, что, сочиняя с детства, в живописи он всё же проявил себя раньше, чем в прозе: в институте закончил курс изобразительного искусства и, получив звание преподавателя рисования, готовил себя к карьере художника. Уже в начале 60-х ему как художнику было что показать. Тогда, отработав год после института в сельской школе в Татарии, он привёз в Москву несколько взрослых рассказов, и целую серию ярких живописных полотен, написанных маслом. Рассказы не были опубликованы, а вот поражающие буйством красок картины были высоко оценены в мастерской его друзей московских скульпторов Владимира Лемпорта, Дмитрия Сидура и Николая Силиса. С этими художниками, которых он впоследствии называл своими учителями, Юрий Коваль не прерывал связь до последнего дня своей жизни, без малого сорок лет. Это с их лёгкой руки он приобщился к скульптуре, делал и обжигал в их печи керамические тарелки и панно, нашёл свой стиль в технике горячей эмали. В свою очередь они признавали, что интересом к живописи их заразил именно Коваль.

– Чего?

– Этого излучения.

Януш заглянул в листок:

Вернувшись из Татарии, Юрий Коваль несколько лет работал учителем в школе рабочей молодежи, литсотрудником в только что созданном журнале «Детская литература», иногда печатаясь вместе с однокурсником Леонидом Мезиновым под псевдонимом Фим и Ам Курилкины, а в 1966 году навсегда ушёл «на вольные хлеба». Изредка подрабатывая журналистикой и литературным трудом, печатаясь еле-еле, Юрий Коваль оставался верным себе и при первой возможности хлопотал за друзей, пытался опубликовать, пристроить рукопись, подавал массу творческих идей, вовлекал в коллективные проекты. В те годы в издательстве «Малыш» были опубликованы первые книжки Коваля: сборники стихов «Станция Лось» (1967) и «Слоны на Луне» (1969).

– Не знаю. Должно быть, немного. Остаточное количество. Не знаю чего, наверное, этих самых металлов, тут неясно сформулировано. Ты это просек? – обратился он к Влодеку. – Знаешь, сколько?

Влодек молча пожал плечами. Каролек с сомнением покачал головой:

– Она, наверное, права. Остаточное количество не может подействовать за несколько дней, это должно длиться годами, например как на рентгене. В рентгеновских кабинетах люди работают десятки лет и ничего, разве что у кого-то на редкость низкая сопротивляемость.

По заданию журнала «Мурзилка» в 1968 году поэт Юрий Коваль отправился в командировку на погранзаставу писать стихи о границе, а вернувшись в Москву, вместо стихов написал рассказ «Алый», принесший ему первый громкий успех. «Вот тут-то я и поймал прозу за хвост», – сказал об этом времени писатель. Жизнь погранзаставы и борьба с нарушителями границы описаны в этом рассказе, но всё же он о верности и любви человека и собаки. Молодой писатель не боялся «недетских» тем, оставался при этом искренним и поэтичным, как в описании смертельно раненого истекающего кровью пса: «Кошкин поднял его, и тепло-тепло стало его рукам, будто он опустил их внутрь абрикоса, нагретого солнцем». Рассказ издали огромным тиражом, о нём написали в газетах и журналах, кинорежиссёр Юлий Файт снял по сценарию писателя художественный фильм… После «Алого» Юрий Коваль продолжал писать и публиковать рассказы из «пограничной» серии, но сам почему-то не был ими доволен. И тогда произошло важное событие в его литературной биографии, он принял решение не работать долго в одном жанре, менять его практически в каждом новом произведении.

– Ну и тогда что?

– Перестает работать в рентгенкабинете.

– А ты откуда знаешь?

Ещё школьником Коваль увлёкся охотой и со знакомыми охотниками совершал короткие вылазки в леса, в институтские годы он был уже заядлым охотником и рыболовом. Его друг, прозаик и страстный охотник Вадим Чернышёв писал о Ковале: «Его охотничья и рыбацкая страсть не была всепоглощающей, диктующей как жить, – её было отпущено ему судьбой столько, сколько нужно, чтобы мир обрёл краски и запахи, чтобы всё это нашло отражение в его творчестве». Действительно, редко встретишь в его прозе сцены охоты, мало того, всю сознательную жизнь Юрий Коваль считал защиту природы самым главным делом на земле. Регулярными стали его дальние поездки в глухие уголки и маленькие деревни Урала и русского Севера, где он жил порой неделями и месяцами. Автомобильные и пешие путешествия по Вологодчине и жизнь на Цыпиной горе возле Ферапонтова монастыря сформировали интерес писателя к традиционному деревенскому и особенно северному русскому быту и языку.

– Так ведь я же делаю онкологическую клинику!

– Ах да, точно. А если такой человек не перестанет работать, тогда что?

– Ничего, заболеет белокровием. Или чем-нибудь в этом роде, есть разные формы.

Вокруг него царила атмосфера творчества. Уезжая из Москвы, по настоянию Коваля, его друзья брали с собой альбомы для рисования, карандаши и фломастеры. С удовольствием ведя свои дневники поездок, он приучил и многих из них записывать значимые события прошедших дней. Коваль не был педантом, с карандашиком и записной книжкой в руках не ходил, равнодушен был и к сбору вырезок о себе и своём творчестве из журналов и газет. Его записи были дневником художника, он вёл их в огромных альбомах, называл «Монохрониками» и вклеивал туда же наброски, рисунки и разные памятные бумажки. Работа эта спасала его в трудные времена, помогала оставить в памяти важные и мелкие подробности жизни. На основе этих записей позже было написано и опубликовано «Веселье сердечное» («Новый мир», 1988 № 1), повествование, сохранившее бесценные сведения о старшем друге Коваля самобытном писателе-сказочнике Борисе Шергине. Молодым журналистом-словесником пришёл он когда-то брать у него интервью, и был потрясён встречей с полуслепым стариком, открывшим для многих из нас неведомый богатый мир архангельских былин и сказаний. Шергин стал для Юрия Коваля наставником и учителем, дал ему рекомендацию в Союз писателей.

– А через какое время?

– Ну не через неделю же! Года через три. Ну, может, через пару лет, но это будет совершенно исключительный случай.

Четыре рассказа, привезённые из Ферапонтова, легли в основу книги «Чистый Дор» (1970). В книгах Коваля этого времени, как в размышлениях его героини девочки Нюрки, радость и печаль рядом, жизнь и смерть не противостоят друг другу, а сосуществуют на фоне вечно обновляющейся природы. В литературе для детей появился новый герой – бесхитростный и хитроватый одновременно, способный на поступки, по-детски открытый, радостно воспринимающий природу и людей. В те годы Юрий Коваль окончательно и бесповоротно решил быть детским писателем. «Всё, что я мог бы сказать взрослым, я говорю детям, и, кажется, меня понимают. Именно занятия детской литературой очистили мой стиль, прояснили мысли, выжали воду из произведений», – писал Коваль. Помогала ему в работе отчасти фантазия, но более всего память и зоркость. Он видел то, чего не видели его спутники, шедшие с ним рядом той же дорогой. А если видели и называли, то, назвав, забывали, а он подхватывал и своё, и чужое вылетевшее и забытое слово и вплетал его в ткань того, что писал в данный момент. Да так, что сказавшему оставалось только удивляться. В рассказах Коваля обыкновенные берёзовые веники в раскалённой бане «жар-птицами слетали с потолка», «картофельная собака» Тузик при встрече «фыркал и кидался с поцелуями, как футболист, который забил гол», яркая клеёнка с васильками в деревенском магазине ослепляла, «будто кусок неба, увиденный со дна колодца», а на воображаемых погонах дошкольника Серпокрылова «куда больше сверкало звёзд, чем в созвездии Ориона».

Януш несколько минут соображал, посматривая то на листок, то на Каролека, после чего повернулся к Влодеку.

– Когда пенсионер поселился в Урсинове? – подозрительно спросил он.

– В прошлом году, – мрачно прошептал Влодек.

Новый поворот жанра назрел, и в 1971 году вышел в свет пародийный детектив «Приключения Васи Куролесова». Герои и сюжетная канва были взяты из рассказов отца писателя, начальника Уголовного розыска Московской области, дослужившегося до звания полковника. Он не участвовал в битвах на фронтах, но во время войны ловил бандитов, и в 1943 году те прострелили ему обе ноги и живот. «Все мои книги он очень любил, охотно их читал и цитировал, – вспоминал писатель. – Правда, при этом говорил: „Это, в сущности, всё я Юрке подсказал“. Что и правда в смысле Куролесова и куролесовской серии». Юрий Коваль гордился своим отцом и очень ценил его колоритный малороссийский юмор. От него, очень смешливого и смешившего слушателей любым своим рассказом, писатель узнавал забавные детали уголовных историй и типичные черты представителей бандитского мира. В результате в этой и других книгах серии – «Пять похищенных монахов» (1977) и «Промах гражданина Лошакова» (1989) – бандитов не осуждает суд и не бичует сатира, они просто выпадают из жизни, как не совместимые с красотой и гармонией природы… На вечере Юрия Коваля в Детской библиотеке на сцену вышла библиотекарь с лохматой зачитанной книжкой в руках, это были «Приключения Васи Куролесова». «Сколько писателей, – сказала она, – мечтают, чтобы их книги в библиотеках были именно такими, зачитанными до дыр, в то время как у многих из них книжки стоят на полках новенькими и блестящими, потому что их не касалась рука читателя».

– Ну так чего ты тут заливаешь? Я же чувствую, что это ни в какие ворота! Может, у него и есть это белокровие, но ясно видно, что это не от Урсинова! То есть я хочу сказать – не от крупногабаритных панелей. Вредны-то они вредны, но не до такой же степени!

Влодек вдруг оторвался от стола Барбары, шагнул вперед и заломил руки.

– Олухи вы все! – в ужасе простонал он. – Мозги отшибло, что ли? Тут же четко написано – результаты исследований! Я это по знакомству достал. Отравление металлами и излучение! В рентгенкабинете – несколько лет, а в этой гадости – всю жизнь! Кто это выдержит?! А дети?! Крупные панели – это преступление!!!

Юмор и острая фабула – приметы прозы Юрия Коваля, считавшего, что воспитание чувства юмора это в конечном итоге воспитание свободы души. В 1972 году повесть «Приключения Васи Куролесова» победила во Всесоюзном конкурсе на лучшую детскую книгу. Ещё раньше по счастливой случайности она попала в руки известного немецкого переводчика Ханса Бауманна, что предопределило её судьбу за границей. На Франкфуртской ярмарке книгу купили сразу несколько издательств, она была переведена на разные языки и издана по всей Европе и на других континентах. Друзьями Юрий Коваль не был обделён никогда и «случайная» встреча с прекрасным переводчиком в Германии была закономерной удачей. «В нём была необыкновенность, особость таланта, – вспоминала его однокурсница филолог Роза Харитонова. – Он помнил каждого человека, который оставил след в его душе. Коваль обладал редким даром – рядом с ним человек чувствовал себя красивее, умнее, достойнее, чем думал о себе прежде».

– Да не пори горячку, почему же так получается? – перебил его раздраженно Каролек. – Какая разница, из небольших конструктивных элементов стена или из крупногабаритных панелей? И там и тут – бетонные конструкции, так в чем дело? Неужто в фасонах разница?

– В каких фасонах, с ума сошел? В производстве!

– Что в производстве?

За комическим детективом в творчестве Юрия Коваля последовал цикл коротких рассказов о природе «Листобой» (1972), где тонкий лиризм соединяется с неизменной иронией и самоиронией, и сборник «Кепка с карасями» (1974) – итог 10 лет работы писателя в детской литературе. Писателю совсем стыдно не знать, что его окружает, птицы ли это, звёзды или растения, считал Юрий Коваль. «Всё, что я ни придумал бы сам, всегда хуже того, что я увидел в натуре. Безмерно приятно узнать растение в лицо и сказать кому-то: А вот козлобородник». Одной из его настольных книг был двухтомник «Травянистые растения СССР», который он купил в трёх экземплярах, так ему понравился текст и рисунки. Однажды друг Юрия Коваля детский писатель Виталий Коржиков, посадил дуб и поделился с ним желанием видеть этот дубок таким же, как красавец-дуб на иллюстрациях их общего друга известного книжного иллюстратора Николая Устинова. «А ты возьми Колин рисунок, – сказал Коваль, – и дубу покажи». «Ты с ума сошёл», – сказал Коржиков, но рисунок дубу всё же показал. И, кажется, тот всё понял.

Влодек издал очередной жалобный стон и вдруг словно обмяк. Януш протянул руку за новой сигаретой.

– Понимаешь, панели с теплоэлектростанции, – объяснил он. – Эту чертову крупную панель делают из шлаков с теплоэлектростанции! В шлаках и есть ядовитые элементы.

В интервью биологу и журналисту Галине Николаевой, помогавшей планировать сад у дома Коваля в деревне Плутково, что на речке Нерль недалеко от Калязина и в двухстах километрах от Москвы, и опекавшей цветы в его последней московской квартире, писатель говорил: «У меня в комнате растениям отведено лучшее почётное место. Крупные, рослые стоят на полу, и мне нравится видеть их рядом со скульптурными работами моих друзей – Лемпорта и Силиса… Мне важно, чтобы растениям было уютно в доме. Прошлой осенью мне в одном магазине страшно понравилась кордилина – необыкновенной красоты. Уже взял деньги и поехал её покупать. Но поскольку я очень люблю шеффлеру и аралию, которые у меня растут давно, понял, что они могли обидеться. Я решил не обижать их и не взял её». Вечный юннат в сердце, он всегда был готов выбежать из дома смотреть на подлетающих к городу снегирей или мчаться в Ботанический сад любоваться цветущей азалией.

– Господи помилуй, что ты городишь? Берут шлаки вместо галечного заполнителя?!

– Применяют как присадку или вообще берут только их в качестве заполнителя. Все крупногабаритные панели так делают. Преступление форменным образом!

Брат скульптора Николая Силиса Вадим привёл их однажды на звероферму, из этого маленького эпизода поездки на Урал вышла впоследствии замечательная повесть «Недопёсок» (1975) о приключениях молодого песца, сбежавшего из своей клетки. Недопёсок Наполеон Третий больше всего ценил свободу и точно знал, куда ему надо бежать – прямо на Северный полюс. По этой повести Коваля кинорежиссер Эдуард Бочаров вскоре снял фильм, а артист и сказочник Владимир Литвинов поставил радиоспектакль, для которого Коваль написал и исполнил несколько песен. Видя природный артистизм Коваля, Литвинов сразу понял, что никто не прочтёт текст от автора лучше его самого. Так оно и получилось. А сама книжка, как и раньше, не залёживается на полках книжных магазинов: во времена рыночного изобилия «Недопёсок» продолжает оставаться книжным и библиотечным дефицитом.

Каролек замолчал. Совершенно ошарашенный, он смотрел на Януша, опасаясь, что в глазах коллег выглядит полным идиотом.

– Погодите, но это же не мы, – вдруг обиженно заговорил Лесь. – Не мы же производим крупногабаритную панель!

Влодек снова оживился.

В 80 – 90-е годы на первый план вышли взрослые рассказы, вошедшие позже в книгу «Когда-то я скотину пас» (1990), и рассказы-миниатюры для шести книг, написанных в соавторстве с художницей Татьяной Мавриной: «Стеклянный пруд» (1978), «Заячьи тропы» (1980), «Журавли» (1983), «Снег» (1985), «Бабочки» (1987), «Жеребёнок» (1989). В этой серии уникальный творческий союз писателя и художника соответствует детскому восприятию мира – в единстве цвета, звука и слова. Книги эти были прекрасно изданы, на форзаце красовалась золотая Андерсеновская медаль – из писателей и художников нашей страны до сих пор лишь Татьяна Маврина удостоена этой высшей награды Международного Совета по детской литературе. Юрий Коваль хорошо знал и любил художников, в том числе книжных, и высоко ценил хорошо изданную книгу. Нет преувеличения в том, что почти все книги Коваля, изданные при его жизни, – это праздник книгоиздания, прекрасный пример творческого подхода писателя, издателя и художника к работе с детской книгой. Важно и то, что получая авторские экземпляры в издательстве, Юрий Коваль обычно покупал ещё несколько пачек и потом с лёгкостью раздаривал книги, доставая из заветного сундучка в своей мастерской всякий раз, как встречал душу близкую, созвучную его литературе.

– Но мы же из нее проектируем! – заметил он, обвиняюще тыча пальцем в направлении Януша. – Мы ее применяем! Добровольно, в кубических километрах жилого пространства! Проектируем из материала, который должен истребить человечество. Применяем канцерогенные элементы! Для людей! Мы преступники!!!

Несколько минут после этого никто не мог ни с кем договориться, ибо все говорили одновременно. Совесть Януша была сокрушена под давлением общественного мнения. Лесь орал, что Влодек – электрик, не он решает вопрос о применении крупногабаритных панелей, и пусть не примазывается. Барбара бурно требовала уточнения сведений и ссылки на их источники. Влодек настаивал на своем, переходя как в обвинениях, так и в самокритике все разумные границы.

Каролек первый очухался и попытался вернуть ясность мыслей.

В «Полынных сказках» (1987) Юрий Коваль описал деревенскую жизнь средней России во всём её многообразии от весны до зимы, от сева до уборки, от рождения до смерти. Есть здесь печаль и боль, и всё же эта книга – о счастье и гармонии. Писатель задумал эту книгу, как дань уважения матери – Ольге Дмитриевне Колыбиной, и использовал написанные ею воспоминания о собственном детстве. Но как разительно отличаются типичные для многих семей сухие записи, фиксирующие факты и имена, от узорчатой канвы книги, в которой автор сумел развернуть перед читателем сложный загадочный и полный открытий мир, шаг за шагом постигаемый маленьким ребёнком. В 1987 году книга получила первую премию Всесоюзного конкурса на лучшую детскую книгу, а вскоре была выдвинута на Государственную премию. «Проза должна быть такой, – говорил Юрий Коваль, – чтобы ты был готов поцеловать каждую написанную строчку».

– Только не я!!! – категорически рявкнул он на Влодека, перекрикивая остальных. – Может, вы тут и впрямь моральные уроды, ты и они, но не я! Выбей это у себя из головы! Я проектирую клинику из обычного кирпича!

– И я тоже нет! – тут же присоседился к нему Лесь и с преувеличенным чувством собственного достоинства пояснил:

– У меня нестандартные торговые павильоны, из бетонных отливок. Ни о какой панели речи быть не может!

Без преувеличения можно сказать, что «Сказки» (1987) латышского писателя Иманта Зиедониса, «Чубо из села Туртурика» (1983) и «Гугуцэ и его друзья» (1987) молдованина Спиридона Вангели, стихи и проза других детских писателей стали широко известны и популярны в России в переводах-пересказах Коваля. Произведения эти, не теряя авторского своеобразия, получали вторую жизнь на русском языке благодаря свойственным писателю глубокому пониманию образности, богатству словаря, умению каждое слово поставить на единственно правильное место.

– А я делаю асфальтовый завод с подсобными мастерскими, – заметила Барбара ядовито, но уже значительно тише, потому как остальные примолкли. – Там никто не живет, не говоря уже о том, что завод не крупнопанельный. Ты тоже ни при чем, – добавила она, кивая Янушу. – У тебя оба оздоровительных центра нетиповые. А до этого мы все делали базу туризма и отдыха, главным образом из каменных блоков. А еще раньше крупной панели не было и в помине.

– Стало быть, можешь от нас отцепиться, и от себя заодно, – заявил Каролек. – Возможно, ты и жлоб, но что преступник – это отпадает. Насколько я помню, мы сроду ничего крупнопанельного не делали.

Восемь лет, как и «Недопёска», писал он «Самую лёгкую лодку в мире» (1984) – «правдивую» повесть о путешествиях на необычной бамбуковой лодке по таинственным «макаркам» и заросшим «кондраткам» к Багровому озеру. Книга была удостоена Почётного диплома Международного совета по литературе для детей и юношества. В одном из интервью Юрий Коваль говорил: «Я считаю прозу не на страницы даже, а на фразы, на предложения, на абзацы, на пассажи. Один пассаж написался вдруг: бах и сразу получился. Над вторым пассажем можно работать три-четыре недели, если он не складывается. Годы уходят на некоторые предложения». В повествовании Коваля обыденность сливается с мистикой, а повседневность реальной современной жизни легко превращается в фантасмагорию. «Самая лёгкая лодка в мире» – одна из нескольких книг, проиллюстрированных автором. И это не было временным увлечением, у него вообще не было хобби. Всё, чем он занимался, он делал профессионально, быстро и основательно обучаясь тому, что вызвало его интерес. Со стороны жизнь его могла показаться лёгкой и успешной, но кроме других талантов он был одарён умением учиться и невероятной трудоспособностью, поэтому и успевал чрезвычайно много.

Януш открыл рот, закрыл его, посмотрел на Каролека, неприязненным взглядом окинул Влодека и словно бы заколебался.

– Ничего? – неуверенно переспросил он чуть погодя.

– Ничего, – едко повторила Барбара.

В конце 80-х годов в журнале «Мурзилка» Юрию Ковалю предложили поработать с семинаром начинающих детских писателей, и он вёл его долгие годы. Сначала занятия проходили в казённых кабинетах издательства и за эту работу писателю платили зарплату, потом времена сменились, деньги кончились, а семинары, став потребностью души, плавно переместились в его художническую мастерскую на Яузе. На первых занятиях мне показалась странной его манера вести семинар – он практически не давал заданий, не придумывал литературных упражнений. Спустя годы я поняла: самое большее, что он мог дать семинаристам, – возможность общения накоротке, шанс просто жить рядом, слушать, анализировать и пытаться пробудить свою творческую энергию. Вопреки мнению, что творческие люди достаточно эгоистичны, Коваль давал щедрые и честные творческие «авансы» молодым авторам, считал творчество высшим проявлением человеческой деятельности, оберегал, лелеял и поддерживал любой истинный творческий росток. С младшими он общался без лести и на равных, педагог по профессии, он никогда не был назидателен, обучал, не докучая. Удивительно, но «семинаристы» Коваля встречаются до сих пор и, как прежде, читают друг другу свои новые вещи.

– А вы уверены?…

– Намотай себе на ус – крупнопанельным бывает только типовое жилищное строительство, – напомнил Каролек. – Мы когда-нибудь делали что-нибудь типовое?

– Ну да, ограду. Но больше ничего, факт. Значит, это… Значит, что?

«Коваль – планета с мощным гравитационным полем, – писала в книге избранных произведений участников семинара писатель и переводчик Наталья Ермильченко. – Каким-то чудом, не очень того желая, он притянул нас из разных концов Москвы. Мы шли в мастерскую наблюдать космическое явление, имя которому – Коваль. И странно было, что он так близко, что он поёт для нас под гитару, читает свою прозу… Обращается к нам: „Очень хорошо. Но не гениально! А надо гениально!“ И в то же время мы чувствовали, что это – иллюзия, что между Ковалем и нами – миллионы световых лет, преодолеть которые столь же трудно, как дойти пешком до любимого им Ориона. И потому страшно было ему читать и неловко – звонить, и потому на каждый семинар мы бежали как на самый последний, бросая семьи, дела и друзей…»

– Это значит, что преступники и убийцы заняты типовым строительством, – подытожил Лесь. – А это не к нам. Мы имеем право с ними не дружить.

Ужас, начавший было вползать в сердца и умы, улетучился из атмосферы, и только Влодек вносил неприятный диссонанс. Не обращая на него внимания, Каролек пожелал выяснить смысл обвинений, выдвинутых в раже Янушем.

– Слушай, а почему недоученный жлоб? Я все остальное понимаю, а вот насчет жлоба – нет.

Януш грозно выдохнул сигаретный дым:

Первые слова рукописи «Суер-Выер» (1997), последнего романа Коваля, были написаны в 1955 году. Вместе с однокурсниками на лекциях Коваль всё время сочинял стихи о преподавателях и студентах, постепенно эти сочинения трансформировались в текст, напечатанный тогда в факультетской газете «Словесник» под названием «Простреленный протез», из которого спустя много лет Коваль оставил лишь несколько фраз. Возможно, этот «пергамент» (так значится в подзаголовке) о путешествии фрегата «Лавр Георгиевич» по разбросанным в некоем океане странным островам: Тёплых Щенков и Сухой Груши, Валериан Борисычей и Пониженной Гениальности, Открытых Дверей и т.д. – воплощение его идеи чистого искусства, апофеоз литературных экспериментов Коваля, материализовавшаяся любовь к Рабле и Гоголю, Сервантесу и Свифту. Белла Ахмадулина, которой посвящены три книги Юрия Коваля, писала: «Его письменная речь взлелеяна, пестуема, опекаема всеми русскими говорами, говорениями, своесловиями и словесными своеволиями». За повесть «Суер-Выер» посмертно в 1996 году Ковалю была присуждена премия «Странник» Международного конгресса писателей-фантастов, название которой так соответствует настроению последнего романа и последних лет жизни Коваля. «Дело не в том, – говорил он в одном из последних интервью, – сколько ты прошёл, а сколько ты пережил за количество пути. Скитание – это вещь такая. Скитаться можно сидя на месте». Как только ни называли последний роман Коваля – взрывоопасной смесью смеха и слёз, самым весёлым романом последнего десятилетия, романом-фантазией, грустно-весёлой прозой, самой лёгкой и самой полной, даже переполненной книгой, но самое точное, на мой взгляд, определение – весёлое прощанье с миром – принадлежит режиссёру и писателю Михиаилу Левитину, поставившему «Суера-Выера» на сцене Московского театра «Эрмитаж» в 2004 году. Хотя и прощание у Коваля получилось не совсем обычным: две книги были опубликованы ему «вдогонку», спешили, но не успели порадовать его при жизни. Третья, главная книга последних лет его жизни не спешила и лишь через три долгих года скитаний по издательствам увидела свет. И ещё несколько лет в разных газетах и журналах выходили взятые и неопубликованные при жизни интервью с Юрием Ковалём, как его прощальный привет всем нам.

– А потому, что мы в этих вещах по сути дела ноль без палочки, – сердито ответил он. – Я, например, полный профан. Слышишь разные там сплетни о вредностях, ну и что из этого? Мы ведь понятия не имеем о строительных материалах. Ты сам слышал – Влодек эти сведения получил по блату. И что дальше? Кто знает, может, это и на самом деле опасно. А нам лишь бы закрыть глаза, заткнуть уши и вслепую делать гадости? Это недопустимо. Кретинизм полный! Как подонки распоследние, понимаешь?

Хороших книг никогда не бывает много. Я уверена, что в маленьких сельских и школьных библиотеках будут рады новому большому сборнику Юрия Коваля, и слегка завидую читателю, который впервые откроет страницы его замечательной прозы.

Каролек без колебаний с ним согласился. Некоторое время они с энтузиазмом рассуждали об отсутствии у них знаний и способах предотвратить злодейство. Сильной мерой казался бойкот заказа на какое-нибудь крупнопанельное здание. Однако подходящего, вернее, неподходящего заказа на горизонте не наблюдалось. Идея поискать такой заказ специально, чтобы от него демонстративно отказаться, восторга не вызывала.

Ирина Скуридина

Значительно большее одобрение получила идея подбить на бунт тех, кто занимается жилищным строительством. Кокретно: коллеги должны жестко поставить вопрос и упираться как бараны. Они, мол, не замараются о крупнопанельное строительство, пока из производства не будут изъяты убийственные шлаки. Пусть даже они делают проекты, но заканчивать и сдавать их нельзя, пока не получат доказательств, что отравительские деяния прекращены. Этот успех казался достижимым, настроение в мастерской решительно поднялось.

Влодек, однако, сдаваться не собирался.

Недопёсок

– Дурь, – сказал он с мрачным пылом. – Беспросветная глупость. Это недостижимо, как журавль в небе. Но для вас, не исключено, какой-то выход и найдется, а я? Вы знаете, чем я занимаюсь?

Риторический вопрос в высшей степени заинтриговал всех членов бригады, до сих пор казалось – все отлично знают, чем Влодек занимается. Они же сами ему эту работу и задавали. Покорившись энергичному напору, Влодек изложил проблему подробней:

Повесть

– Под всеми линиями высокого напряжения растения растут. И земля там есть. Пахотные земли то есть. Землю люди пашут. А в ней знаете что? Тяжелые металлы!

Никто не сумел переварить эти сведения так сразу. Обилие появляющихся в деле металлов становилось невыносимым. То жидкотекучие, то тяжелые… Влодек, заломив руки, трагически качал головой…

Часть первая

– Тяжелые металлы! – повторил он с ужасом. – Медь! Полоса шириной несколько десятков метров насыщена медью. И это я…

– Ведь ты же не проектируешь линий высокого напряжения! – раздраженно возразила Барбара.

– Но я ими пользуюсь! Без линий высокого напряжения меня все равно что нет! Вы можете протестовать против шлаков в цементе, а я? Против чего мне протестовать? Моя профессия губит человечество!

Побег

– И чего тебе неймется считать себя убийцей? – удивился Каролек.

– В полосе шириной двадцать метров по бокам каждого шоссе копится свинец, – в то же время произнесла Барбара холодным тоном. – Этот свинец жрут все: и скотина, и люди. Я как раз делаю завод битумных масс, знаю, о чем речь. Как по-твоему – мне этот проект в окно выкинуть или публично сжечь на площади Дефиляд?

Ранним утром второго ноября со зверофермы «Мшага» бежал недопёсок Наполеон Третий.

Лесь вдруг завелся. Катастрофичность ситуации его проняла, и мысль, что он – человек нормально порядочный, – ничего не подозревая, день ото дня предается преступным деяниям в мировом масштабе, чрезвычайно ему понравилась. Он вдохновенно поднялся со стула.

Он бежал не один, а с товарищем – голубым песцом за номером сто шестнадцать.

– Свинцовая болезнь! – взвыл он зловещим голосом, театрально всплеснув руками. – Пищевые отравления! Канцерогенные стены, полы и потолки! Чахлые дети. Паутина линий высокого напряжения, сетка автострад… Ха! Паучьи сети! Радиоактивный спрут сосет, сосет, падают люди, звери и птицы на лету… Выхлопы и децибелы, в домах – редкие металлы, в поле – частые металлы, отравленная вода, отравленный воздух, отравленный хлеб, отравленное молоко, гибнет флора, гибнет мир! И что же остается?…

– Тараканы? – помолчав, неуверенно подсказал Каролек.

Вообще-то за песцами следили строго, и Прасковьюшка, которая их кормила, всякий раз нарочно проверяла, крепкие ли на клетках крючки. Но в то утро случилась неприятность: директор зверофермы Некрасов лишил Прасковьюшку премии, которая ожидалась к празднику.

– Бактерии! – с ударением поправил Лесь. – Вирусы и бактерии. Голая земля, покрытая толстым слоем вирусов и бактерий…

Апокалиптическая картина, вопреки ожиданиям, оказала обратное действие – образ голой земли они проглотить не смогли.

– Ты прошлый месяц получала, – сказал Некрасов. – А теперь пускай другие.

Влодек разжал заломленные руки и сунул их в карманы халата.

– Я воздуха не отравляю, – заявил он обиженно. – И вообще, флоре как таковой провода высокого напряжения не вредят.

– Ах вот как! – ответила Прасковьюшка и задохнулась. У неё от гнева даже язык онемел. – Себе-то небось премию выдал, – закричала Прасковьюшка, – хоть и прошлый месяц получал! Так пропади ты пропадом раз и навсегда!

– Хватит с меня этих катастроф и конца света, – объявил Януш, презрительно фыркнув. – Безвыходных положений не бывает! Для начала поймаю пару ребят из типового строительства и накручу им хвосты. Электросетей ликвидировать не удастся, но вообще-то есть над чем покумекать…

В тот же миг все воспылали рвением вводить спасительные коррективы. Разразилась всеобщая дискуссия. Правда, в первый момент единственным спасением гибнущего мира казалось полное уничтожение цивилизации, однако постепенно вытанцовывались и менее радикальные проекты. Засветила надежда, что шаг за шагом удастся расхлебать эту кашу, какие-то шансы на выживание человечества стали просматриваться.

Директор Некрасов пропадом, однако, не пропал. Он ушёл в кабинет и хлопнул дверью.

– Под линиями высокого напряжения можно сажать рождественские елки, – втолковывал Лесь Влодеку. – Занять всю полосу – и пожалуйста. Что там было? Ага, тяжелые металлы. Считай – разделались с тяжелыми металлами.

– Ты с ума сошел, нельзя пахотную землю разгораживать полосами леса.

Рухнула премия. Вместе с нею рухнули предпраздничные планы. Душа Прасковьюшки окаменела. В жизни она видела теперь только два выхода: перейти на другую работу или кинуться в омут, чтоб директор знал, кому премию выдавать.

– А на кой тебе пахотная земля, там же все отравлено?! Ну так и быть, пусть там будет лен. Льна мы не едим!

– А канарейки? Льняное семя – это канареечный корм.

Равнодушно покормила она песцов, почистила клетки и в сердцах так хлопала дверками, что звери в клетках содрогались. Огорчённая до крайности, кляла Прасковьюшка свою судьбу, всё глубже уходила в обиды и переживания и наконец ушла так глубоко, что впала в какое-то бессознательное состояние и две клетки забыла запереть.

– Не создавай искусственных трудностей. Для канареек можно брать с самого краешку. Им много не надо, сколько уж твоя канарейка съест…

Януш и Каролек вернулись к беспокойной проблеме строительных материалов.

Подождав, когда она уйдёт в теплушку, Наполеон Третий выпрыгнул из клетки и рванул к забору, а за ним последовал изумлённый голубой песец за номером сто шестнадцать.

– Доменные шлаки, – прочитал Януш из своего листка. – Чего-то там содержится, тут даны формулы. Я в этом ни ухом ни рылом, но кажется, это тоже радиоактивное.

Алюминиевый звон

– Ну уж нет! – рассвирепел Каролек. – Опомнись, мы в конце концов на бобах останемся. Шлакобетоном испокон веку пользуемся!

– Надо это продемонстрировать какому-нибудь химику. О, Барбара! Я перепишу, и пусть твой муж расшифрует!

Песцы убегали со зверофермы очень редко, поэтому у Прасковьюшки и мысли такой в голове не было.

Барбара не отозвалась, но Януш лихорадочно стал копировать формулу.

– Сдается мне, ты делал хлев из шлакобетона, – вспомнил Каролек. – Или я ошибаюсь? Давно это было…

Прасковьюшка сидела в теплушке, в которой вдоль стены стояли совковые лопаты, и ругала директора, поминутно называя его Петькой.

– Что, хлев?… – Януш поднялся с места и положил кусок ватмана под нос Барбаре. – На, подсунь своему мужику. Ну, делал хлев, погоди-погоди… Уже, наверное, лет десять тому…

– И как в нем коровы откармливаются?

– Другим-то премию выдал! – горячилась она. – А женщину с детьми без денег на праздники оставил!

– Почем я знаю? Я проект сдал – и привет. Даже не припомню, где это.

– Ты обязан вспомнить! Проверь в архиве у Матильды.

– Где ж у тебя дети? – удивлялась Полинка, молодая работница, только из ремесленного.

– А когда проверю, то что?

– Как это что, надо туда поехать и посмотреть на этих коров. Вообще нельзя верить на слово, только собственными глазами проверять. Подозрительно все это, я вам скажу.

– Как это где! – кричала Прасковьюшка. – У сестры – тройня!

– Что – подозрительно?

– По правде говоря, все. Крупнопанельное строительство и заполнители, я согласен, это нечто новое, но вот наш допотопный шлакобетон? Если и шлакобетон ядовитый, половина человечества уже вымерла бы. А мы пока живы…

До самого обеда Прасковьюшка честила директора. А другие работницы слушали её, пили чай и соглашались. Все они премию получили.

– Это все долгоиграющее, – укоризненно перебил Влодек. – Не будь свиньей, не зацикливайся на нас. Речь идет о будущих поколениях.

– Хочешь сказать, мы как-нибудь вытерпим, а наши дети уже нет?

Но вот настало время обеда, и по звероферме разнёсся металлический звон. Это песцы стали «играть на тарелочках» – крутить свои миски-пойлушки.

– Дети и внуки. На правнуков вообще не рассчитывай.

– Ну вымрет человечество, и замечательно! – беззаботно заявил Лесь.

Миски эти вделаны в решётку клетки так ловко, что одна половина торчит снаружи, а другая – внутри. Чтоб покормить зверя, клетку можно и не отпирать. Корм кладут в ту половину, что снаружи, а песец подкручивает миску лапой – и корм въезжает в клетку.

– Дурак ты! – вскипел Влодек. – Вымрут-то только некоторые. А те, кто живет в кирпиче и камне, останутся. Почем ты знаешь, что это за люди? Скорей всего, вымрут как раз порядочные и приличные, а останутся такие… с неприятным характером. Это неестественный отбор!

– Делать нечего, потащусь в этот хлев! – решил Януш. – Коровы за это время уже выдали пару поколений, посмотрю на правнучек тех первых. А вы с остальным разберетесь. Каролек, возьмешь на себя излучение…

Перед обедом песцы начинают нетерпеливо крутить пойлушки – по всей звероферме разносится алюминиевый звон.

– Я? – забеспокоился Каролек.

– Ты. У тебя ведь онкологическая клиника. У Барбары химик под рукой. Каждый узнает, сколько может, завтра как раз нерабочая суббота, значит, в понедельник будут результаты. Ну, за работу!

Услыхав звон, Прасковьюшка опомнилась и побежала кормить зверей. Скоро добралась она до клетки, где должен был сидеть недопёсок Наполеон Третий. Прасковьюшка заглянула внутрь, и глаза её окончательно померкли. Кормовая смесь вывалилась из таза на литые резиновые сапоги.

* * *

В понедельник на службу первым явился Каролек. Успел разложить вещи и переодеться в рабочий халат, и тут в комнату вошла Барбара. Вместо приветствия она издала невыразительное бурчание.

Характер директора Некрасова

– Приветствую! – без обид откликнулся Каролек, поворачиваясь к ней. – Ну и как?

Барбара бросила на стол рулон ватмана, покопалась в сумке, вынула из нее сигареты и спички, повесила сумку на поручень кресла и пожала плечами.

Цепляясь кормовым тазом за Доску почёта, в кабинет директора вбежала Прасковьюшка. Она застыла на ковре посреди кабинета, прижала таз к груди, как рыцарский щит.

– Банда идиотов, – презрительно проговорила она и ушла в гардероб.

Чрезвычайно заинтригованный Каролек глядел на захлопнувшуюся за ней дверь. Без толку отгадывать смысл такого ответа. Через минуту Барбара вернулась со своим халатом.

– Пётр Ерофеич! – крикнула она. – Наполеон сбежал!

– Тебя Збышек ищет, – буркнула она, всовывая руки в рукава.