Пан Островский грустно покачал головой.

— Сдаётся мне, предчувствия вас не обманывают…

Кайтусь промолчал, но был того же мнения.

* * *

Аккурат в это самое время сидели в «Театральном» три грации: Стася, Мельницкая и, представьте себе, Гонората. Без Павловской. Присутствие последней, исходя из некоторых её предыдущих действий, взять, к примеру, проклятущее такси, могло спровоцировать ненужное напряжение. Да и вообще Павловская давала понять, что вся эта история ей глубоко по барабану.

Честно говоря, Гонорате очень хотелось договориться со Стасей, вот только признаваться в этом не хотелось. Внешне ощетинившаяся и заледеневшая в своей обиде Стася, казалось, не желала иметь ничего общего с вражеским лагерем, что ничуть не мешало ей в глубине души отчаянно надеяться, чтобы Гонората с ней-таки договорилась. Мельницкая являла собой голос разума, объективный и бесстрастный, пытаясь одновременно работать огнетушителем, подавляя вспыхивающие то с одной, то с другой стороны страсти.

— Ты же не собиралась его засадить? — горько допытывалась Гонората. — Чтобы опять из тюряги не вылезал не пойми сколько!

— Конечно нет! — вырвалось у Стаси, всегда отличавшейся искренностью. — В смысле… да. Потом, да… Сама знаешь…

Знать-то Гонората знала, но всё же надеялась, что удастся отыграть назад.

— А какой тебе прок, если сядет? Лёлик мне сам говорил, что такая, как ты, если и вправду порядочная, очень даже в жёны подходящая, не то что всякие оторвы…

— А сказал, что неправда! Что я ему наврала! Любая потаскуха может языком трепать, а тут шило-то из мешка и вылезло! Вот как сказал!

— Но ведь пан Лёлик не мог знать, что у тебя такое нетипичное телосложение, — разумно вмешалась в обострявшуюся дискуссию Мельницкая. — Он судил по своему прежнему опыту. Ты же и сама не знала.

Стася так отчаянно мешала кофе, что чуть не полчашки выплеснула на блюдце.

— А зачем издевался? Скандал устроил!

— Он говорил, что это ты ему устроила, — запротестовала Гонората.

— Ещё бы не устроила! Ведь я же говорила, а он не поверил. Должен был извиниться…

— Когда? Его же сразу замели, а выяснилось-то потом!

Мельницкая сочла необходимым заказать прохладительный напиток. Она подозвала официантку и попросила три ситро.

— Если б ты знала, как он разволновался, — продолжала огорчённая Гонората. — Я ему медицинское заключение показывала, когда мне дали свидание, раз всего и ненадолго, сказал, что ни о чём таком слыхом не слыхивал, а я поклялась, что доктор не за взятку, что чистая правда. Он жутко задёргался, ведь поначалу-то думал, что ты и правда такая особенная, а потом разочаровался и злой был, что дал себя развести. За что же тогда ему было извиняться?

— В то время он ещё не мог знать, что нужно попросить прощения, — старалась увещевать подругу Мельницкая.

— Мог потом! Записку бы прислал!

— Когда ты его бандитом выставила? Да он в жизни женщину не ударил! Он у нас вообще не драчливый, мужчине, если потребуется, то, конечно, врежет. Но только если достанут! У нас дома такого и в заводе нет, отец пальцем никогда матери не тронул, мама, врать не буду, иной раз его дуршлагом или там половником угостит, но скалкой — никогда. И Лёлик такой, весь в отца!

— А кто меня спаивал? — явно сдаваясь, пыталась всё же огрызаться Стася. — Вы во всём виноваты!

— Если честно, ты сама хотела..

— Не до такой же степени! Вы сговорились!

— Кто сговорился, чего сговорился, откуда мы могли знать, что так выйдет?! Что Лёлик Эльку притащит! И Ядька с Юркой собирались прийти, то сколько бы той водки на нос пришлось, по две рюмки? А сговорились бы, то бутылки две бы ещё припасли!

Аргументы у Гонораты были железные, особенно насчёт водки, но Стася продолжала упираться.

— А потом я домой ехать хотела!

— А сама знала, что на дачу едем, и молчала!

Прохладительный напиток в лице тёплого ситро плохо гасил разбушевавшиеся эмоции. Пришлось Мельницкой опять выступить в роли миротворицы.

— Да кончайте вы, нет здесь ничьей вины или сговора, чистая случайность. Мне кажется, все нервничали, и у каждого был повод. Стасе Лёлик нравился, не возражай, нет тут никакого криминала… А он привёл эту противную Карчевскую… Она к вам всегда так приходит?

Тут Гонората не выдержала:

— Ладно, скажу как есть. Не всегда, но когда вместе на стройке работают, то приходит, я не знала, что она как раз притащилась… Ну, ладно, догадывалась и боялась, что к нам зайдёт. Очень уж мне хотелось Лёлика от неё отвадить… Что, разве странно?

Стася с Мельницкой дружно замотали головами. Стася куда энергичнее.

— Пробы негде ставить, а туда же, свадьбу ей подавай, а Лёлик по женской части слаб, всегда им потакает… Ну, я и воспользовалась случаем, уговорила Павловскую, чтобы, значит, вам помочь, тебя подпоить, Лёлика раззадорить, пусть едет на дачу, почему нет, а потом, как выяснится, что ты девица и такое чудо ему попалось, то уж Эльке ловить будет нечего. А тебя в невестки я, честно скажу, совсем не прочь…

— Из чего следует, что, не будь Карчевской, ты вообще бы ничего не делала? — хотела удостовериться Мельницкая. — Пусть брат и Стася сами определяются?

— Конечно! Я в свахи не нанималась. А если бы у них самих всё сладилось, я б только рада была. А когда эта подтирка братца подцепила, я сразу забила тревогу, Лёлик устал, факт, отец его так припахал, что вздохнуть не даёт, Стася, когда трезвая, как деревянная, так и до второго пришествия не сойдутся. А Элька-зараза и забеременеть не постыдится, лишь бы назло, что тогда делать? Вот я и пыталась немного вас подтолкнуть…

Гонората говорила откровенно и перестала скрывать своё огорчение и раскаяние. Ведь хотела же как лучше, а что вышло? Сплошное безобразие. Не повезло, так уж не повезло. А тут ещё эта Стасина анатомия…

— Жаль, что ты никогда раньше не была у врача! — вздохнула Мельницкая.

— А чего ходить, если я здорова! — возмутилась Стася, опять обидевшись.

— Выходит, все пострадали, — продолжила Гонората. — Отец волосы на себе рвёт, кто будет дом достраивать, Лёлик за решёткой, Элька под ногами путается. Одно расстройство…

Стася самокритично подумала, что, может, и правда, с её добродетелью неудачно получилось, но тут же перевела стрелки на Зажицкую.

— Я бы не стала шум поднимать, Ядька меня подбила, всё зудела и зудела, я и опомниться не успела, как она меня к своему свёкру-милиционеру затащила. А он сразу в прокуратуру. Мне бы посидеть, подумать…

— А что? — жадно подхватила Гонората. — Не заявляла бы на него?

— Ну, не знаю, может, и нет…

— Уверена, что нет, — Мельницкая была категорична. — Скажи ей! — велела она Стасе.

Та слегка замялась.

— Ну… Я… Я даже пыталась, — наконец решилась она. — С прокурором хотела поговорить, чтобы сильно не обвинял. Ждала его, только… Ничего не вышло.

— Почему?

— Там на него напала одна такая, пришлось ему бежать.

Такую новость Гонората никак не могла пропустить. Прокурор, спасающийся бегством, от одной такой… Стасе пришлось в подробностях описать вечерний скандал, и три девицы, позабыв на некоторое время о своих проблемах, погрузились в чужие страсти.

Гонората первая вернулась к своим баранам. Хлебнув кофейной гущи, она с отвращением отставила чашку и сделала глоток ситро.

— Есть ещё один шанс, — сказала она осторожно. — Можно попробовать. Но всё зависит от тебя.

— Как это?

— Может выйти по УДО. Понятное дело, не прямо сейчас, месяца через три. Но тебе самой надо заявить, что Лёлик никакой не злодей, что ты с расстройства на него наговорила и могла бы с ним помириться, ну, и прочее в таком роде…

— Очень верная мысль, — поддержала Мельницкая, прежде чем Стася успела задуматься.

Та взглянула на подругу:

— Думаешь?..

Мельницкая кивнула:

— Все выигрывают. Его семья, он сам, ну, и ты, конечно. Вовсе не надо сразу к нему в объятия кидаться, но можно спокойно поговорить, объясниться, не обвиняя друг друга в обмане и сговоре. Просто произошло недоразумение, только и всего. Не знаю, может, апелляция что-нибудь даст? Когда она будет?

Ни одна не знала, как и не имела уверенности, повлияет ли на суд изменение Стасиной позиции. Одно было ясно: на сегодняшний приговор, что вот-вот будет вынесен, уже ничто не повлияет. Остаётся надеяться только на будущее, и надежды эти весьма хлипкие.

Как бы там ни было, но по итогам исторической встречи в кафе и Стася, и Гонората констатировали, что начало положено, и зерно будущих договорённостей пало на благодатную почву.

* * *

— Терпеть не могу всех этих умолчаний и недоговорок, а как следствие — всякого рода вранья, — раздраженно заявила Патриция, садясь в автомобиль Зигмунда.

Углядела-таки его «фиат», скромно припаркованный в каком-то дворе под прикрытием развешанного белья. Бельё вряд ли представляло интерес для воров, поскольку состояло из двух здоровенных тряпок, изрядно потрёпанных и местами уже дырявых, пригодных разве что для мытья сточных канав. Если, конечно, мысль о мытье сточных канав вообще придёт кому-то в голову.

Зигмунд собирался как раз выходить, но вернулся на своё место за рулём и выразил удивление.

— Я думал, ты уже всё знаешь. Что ты имеешь в виду?

— Зажицкую. Вы только что расстались. Поскольку во внезапно вспыхнувшую страсть между тобой и этой провинциальной гетерой я ни в жизнь не поверю, значит, у тебя с ней какие-то мутные делишки. Климчака она уже и так подставила, что дальше?

— Ничего. Теперь её задача лечь на дно и затаиться. Я должен иметь уверенность, что она не выкинет очередного фортеля и не станет трепать языком. У твоего прокурора тоже мутные делишки с жертвой, что этой недоизнасилованной нужно?

— Ты заметил?

— Краем глаза.

На обратном пути от пани Ванды к зданию суда Кайтуся заловила Стася. Она явно его караулила и поманила из-за угла. Кайтусь пытался сделать вид, что её не заметил, но Патриция сама безжалостно подтолкнула его к подопечной, любопытствуя, что там за секреты такие. Заявив «холера» и откровенно морщась, Кайтусь отправился за угол.

— Пока не знаю, — ответила на вопрос Зигмунда Патриция. — Зажицкая тебя тоже подкарауливала?

— Наоборот, я её. Конечно, я тут развлекаюсь, как могу, но начинаю подумывать, как бы поскорее развязаться. А для этого следует нейтрализовать некоторых действующих лиц. Самое трудное — эта маленькая гадина. Неподдающаяся. В Познань уже не поедет, засветилась там, но чёрт её знает, что она ещё выкинет и где, надо её здорово припугнуть. Возомнила себя королевской фавориткой…

— У нас нет короля, — с сожалением заметила Патриция. — Первый секретарь района её не устроит? Пусть хоть области, мне не жалко.

— Ей центральная власть понравилась, а особенно аромат безнаказанности…

— Едва повеяло.

— Ага. Дали понюхать и отобрали. Жалко девушку. Она со злости готова и в Климчака вцепиться.

— Свет клином на нём сошёлся? Мне казалось, что между ними всё кончено. А что там с юным отпрыском ведущей и направляющей? Опять же ты говорил, будто враг не дремлет и в отношении романтического папаши. Так чья же возьмёт?

Зигмунд пожал плечами.

— Сие мне неведомо. Сам хотел бы знать. Отчёт, во всяком случае, напишу нейтральный. Неохота терять тёплое местечко и золотую жилу. Увидим, чьё положение более шатко и кого поддержат руководящие товарищи. Это большая буря в общем корыте, и мне, собственно говоря, без разницы, кого от этого самого корыта отставят. Я их всех люблю одинаково.

— Да уж, политический роман дальнего радиуса действия, — презрительно прокомментировала Патриция, открывая дверцу. — Жаль, что нельзя об этом написать.

— Кто сказал? Написать можешь, даже на пергаменте золотыми буквами.

— Только никто не напечатает. Пойду послушаю обоснование приговора.

— Я с тобой. Творчество этого старикана дорогого стоит…

* * *

Пока народ дожидался появления высокочтимого суда, Кайтусь имел возможность полюбоваться на вошедших в зал Патрицию с Зигмундом, мило беседующих и крайне довольных друг другом. Возмущению господина прокурора не было предела. Он чуть было не сорвался с места, чтобы ринуться к наглой парочке и расшвырять их в разные стороны. Одну направо, а другого налево, как можно дальше друг от друга. Однако, будучи человеком интеллигентным и не склонным к рукоприкладству, он сдержал свои агрессивные намерения, тем более что парочка сама пошла ему навстречу и разделилась в полном соответствии с прокурорскими пожеланиями: одна направо, а другой налево. Что позволило представителю обвинения сохранить остатки душевного равновесия.

Зал судебных заседаний был почти полон, все заинтересованные пришли послушать приговор. Появившийся в сопровождении народных заседателей судья не позволил никому сесть, тогда как сам долго вертелся в своём кресле и копался в бумагах. Можно подумать, обоснование приговора занимало добрую сотню страниц, и старый чудак не знал, с которой ему начать. Наконец он отдышался, грохнул молотком и принял решение. У Патриции мелькнула мысль, что ему просто нравится стучать молотком, вот он и молотит почём зря, пользуясь последней в карьере возможностью.

Отбормотав абы как начало, сердитый птеродактиль уже разборчивее закончил:

— …Признать виновным и назначить наказание в виде двух лет лишения свободы. Можно садиться.

Поначалу уселись только Патриция с Зигмундом, остальные продолжали стоять, не выделив двух последних слов из общего потока речи, отбарабаненного без знаков препинания.

Судья бросил неприязненный взгляд на непонятливую аудиторию:

— Обоснование приговора! — рявкнул он, благодаря чему начало обоснования потонуло в грохоте опускаемых сидений.

Скрип и треск продолжались ещё некоторое время, после чего долгожданное содержание стало наконец слышно.

— …Из чего следует, что обвиняемый вёл развратный образ жизни. Одна любовница, одна невеста, а в придачу ещё и потерпевшая Руцкая. Отвергаются показания свидетелей, якобы обвиняемый не относил водку на кухню невесте Карчевской, а выпивал сам. Принимаются показания потерпевшей, что относил…

Чей-то стул жутко заскрипел, а один из заседателей, развернув носовой платок размером с небольшую скатерть, чрезвычайно громко высморкался. Патриция воспользовалась моментом:

— Мне нужен этот документ! — прошипела она в брошку с дикой страстью. — Умру, если не получу! Всё, что хочешь, за бумагу!

Прозвучало это сильнее, чем «полцарства за коня!». У Кайтуся загорелись глаза, и он незаметно кивнул. Получить у судьи лишнюю копию шедевра не представляло труда.

— …Не имея опыта, спаивалась водкой сознательно и без закуски, — городил судья дальше. — Обвиняемому только того и нужно, чем и воспользовался, отвезя её на отдалённый дачный участок, тогда как собирались дома. На месте преступления тащил её за руку и говорил неправду, будто боится собаки. Ударил потерпевшую лицом о капусту и пустил кровь. Ввёл в подвал и в заблуждение, что калитка закрыта, а была открыта. Пострадавшая кричала и поначалу не давала своего согласия на половой контакт, аж распухла…

— Боже, милостивый, кто ему такое написал? — тихонько ахнула Патриция, тогда как судья, сердито замычав, принялся шуршать бумагами. Только с третьей попытки ему удалось перевернуть страницу.

— Исходя из вышеизложенного, признать его виновным… Тьфу, чёрт, не то…

Оказалось, что перевернул сразу две страницы и угодил на окончание. Разгневавшись не на шутку, судья послюнявил палец и смог наконец восстановить нужную последовательность, тем не менее продолжил читку с середины абзаца:

— …Крепко держа её за руки, снял свои брюки и принудил жертву снять нижнюю одежду без свитера, поскольку было холодно. О насилии свидетельствует то, что он оторвал ей пуговицу. Это вещественное доказательство в распоряжении суда. Также наставил ей большое количество синяков на разных нижних конечностях. Совершил с ней половой акт, после чего заявил, что она не является девственницей. Не дал веры её словам и принудил к плачу. А затем отвёз её домой на такси марки «Варшава».

Текст судье, видимо, так опротивел или был столь неразборчиво написан, что он даже не мог его членораздельно прочитать. Небрежно бормоча начала и концы нескольких фраз, сердитый сморчок совершенно игнорировал их середины, время от времени повышая голос.

— Медицинское обследование показало, что потерпевшая была девственницей. По показаниям свидетелей признаётся, что была, и обвиняемый это использовал, как человека неопытного. Исходя из вышеизложенного, признать его виновным в изнасиловании и назначить наказание в виде двух лет лишения свободы. Приговор может быть обжалован…

Не закончив фразы, прикольный старикан последний раз шваркнул молотком по столу и, нетерпеливо отпихнув попавшегося ему на пути заседателя, исчез с горизонта. В зале остались озабоченный прокурор, собирающий свои бумаги, и совершенно ошарашенный адвокат, который намеревался выступить с официальной апелляцией и теперь растерянно сжимал в руке заранее подготовленный документ, не зная, куда его девать.

Прошло не менее минуты, прежде чем все зашевелились и стали расходиться.

— Стоило дожидаться, — похвалила, правда, неизвестно кого, Патриция. — Ни за что бы не поверила, если бы не слышала своими собственными ушами и не видела своими собственными глазами. Теперь что?

Она пропустила выходивших и дождалась Кайтуся.

— Чего он от тебя хотел? — неприязненно спросил тот, прижимая к животу не особо толстую пачку бумаг.

— Кто?

— Этот пижон златовласый. Ты же знаешь, кто он такой?

О том, что Кайтусь терпеть не может эффектных блондинов, Патриции было прекрасно известно. Вопрос её позабавил.

— Знаю. Отличный пловец.

— Вот и плыл бы отсюда. Сам хвалился?

— Зачем ему. Мне это давным-давно известно. И не он от меня, а я от него.

— И чего бы это? Интервью? Олимпийский чемпион на процессе в Плоцке?

У Патриции не было ни малейших сомнений, что о консультанте Кайтусю известно не меньше её.

— Олимпийского чемпиона все знают в лицо. А чего от тебя хотела Стася?

Кайтусь и без того злился, а известие о давнем знакомстве с белокурым пижоном только подлило масла в огонь. Давным-давно, это когда? У неё, между прочим, муж был. Изменяла мужу с этим грекоподобным консультантом? Она вроде моногамная, а на верности так у неё вообще пунктик.

Патриция не отстала и повторила вопрос. Кайтусь разумно решил, что лучше не дуться, а ответить, тогда, глядишь, удастся чего не то выяснить и насчёт блондинистого пловца. Что же до обоснования приговора…

Воспоминание о сём шедевре явно улучшило настроение прокурора.

— Стася изменила своё мнение о гнусном насильнике и заинтересовалась апелляцией, — сообщил он Патриции. — Возможен ли условный, скажем, приговор, если она признается, что с самого начала готова была согласиться… А не грозит ли ей тюрьма за дачу ложных показаний? А что твой золотой мальчик?

— Погоди. И что ты ей ответил? Чем дело кончилось?

— Что за ложные показания у нас никого пока не посадили. Выдал ей государственную тайну. А вот насчёт апелляции пусть иллюзий не питает. Условно-досрочное при хорошем поведении, и об этом спрашивала, ещё куда ни шло, но зависит от пани Ванды, о чём я эту переменчивую Стасю уже не стал информировать. А что твой пижон? Чего ты от него хотела? Освежить милые воспоминания?

Они уже спустились с лестницы, пропустив вперёд всю оживлённо беседующую публику, и двинулись к гостинице Патриции.

— С чего ты взял, что они милые? Он умел плавать, а я нет, тоже мне радость…

— Так ты же умеешь? — удивился Кайтусь.

— Из зависти научилась. Погоди, кончай с ерундой. Я тоже насчёт апелляции… Мне показалось, что готова была ещё до окончания разбирательства, и, похоже, Островский совсем растерялся. Так и застыл с бумагой в руке… Где пани Ванда?

— В это время должна быть в прокуратуре. Ей иногда случается заглянуть на работу. Слушай, ты освобождаешь номер? Едем назад в Варшаву?

— Я — да, хватит с меня этого изобретения, что только зовётся душем, чуть себе струёй воды глаз не повредила. Как ты, не знаю.

— Я тоже.

— Тоже глаз?..

— Нет. Тоже возвращаюсь.

— Но сперва пани Ванду хочу…

— Я тоже. Жду тебя в прокуратуре.

И к немалому удивлению Патриции, Кайтусь резко повернул назад к зданию суда. Прокуратура была совсем в другой стороне, хоть и недалеко, а гостиница — совсем рядом. Патриция двинулась было туда, но засомневалась. Не мешало бы напомнить Кайтусю о литературном произведении судьи. Она во что бы то ни стало хотела его заполучить, чтобы сохранить на веки вечные. Вспомнила, что шедевр требуется перепечатать на машинке, а если машинистка под стать судье, то дело может затянуться. Сама скорей бы перепечатала. Надо было раньше предложить свою помощь… Вот балда!

И крайне недовольная собой журналистка направилась к гостинице, чтобы упаковаться и сдать номер. Времени это заняло всего ничего, но у стойки администратора она опять повстречала Зигмунда.

— Уезжаешь?

— Ясное дело, давно пора. А ты нет?

Зигмунд оглянулся. Никто не подслушивал.

— Я ещё должен проследить за апелляцией. Уже лежит у высшей инстанции на столе, правда, с завтрашней датой, зато с сохранением приговора и подписанная. Не хватало ещё, чтобы этот старый дурак выслал приговор тоже с завтрашней датой. Любой бред должен иметь свои границы.

— А мне показалось, что для некоторых границ не существует. Но процедуру надо соблюсти. Так когда?

— Думаю, послезавтра. Уж больно сильно забулькало в болоте. Я, разумеется, на всякий случай приеду. А ты?

— Тоже буду, из чистого любопытства, — заверила Патриция, зная, что точную дату выведает если не у Кайтуся, то у пани Ванды. Воспользовавшись помощью Зигмунда, который запихал её сумку на заднее сиденье, журналистка взглянула на консультанта.

— Хотелось бы узнать продолжение, — задумчиво протянула она. — Место у яслей…

— У корыта, — сухо поправил Зигмунд. — Не обижай лошадей. Это благородные животные.

— У корыта, — согласилась Патриция. — Особого значения не имеет, но я люблю детали. Тебе все подробности известны, может, поделишься?..

— Если приедешь на апелляцию, поболтаем. А может, и не только?..

* * *

В кабинете пани Ванды обстановка была гораздо менее питательная, чем дома. Кофе — пожалуйста, кофе в кабинете имелся, и даже весьма приличный, поскольку абы чего госпожа прокурор не пила.

Когда Патриция вошла, хозяйка как раз утешала расстроенного адвоката Островского.

— А чего ты ожидал? Я же предупреждала, что так будет. Какая тебе разница, что апелляцию написали вместо тебя. Тоже мне, трудоголик выискался, всё сам должен!

— Честно говоря, в таком откровенном надувательстве мне ещё ни разу участвовать не доводилось. Это уже слишком, — морщился господин адвокат. — Можно же было как-нибудь более завуалированно…

— Нельзя было. Опасались, что ты там, упаси боже, что-нибудь разумное напишешь. Тогда вся работа насмарку!

— Но здесь же откровенная белиберда! Бред сивой кобылы! Полное пренебрежение к процедурным вопросам!

— А как прикажешь иначе оставить в силе дурацкий приговор? Ну ты сам посуди, у меня уже и судья высшей инстанции припасён, абсолютный рекорд, такое и в страшном сне не приснится. А представь себе, что в самый неподходящий момент он выходит из строя, понос его пробрал или в спину вступило, а срок уже назначен, и что? Немедленная замена, кто-то помоложе и поумнее — ведь глупее просто не бывает — читает твою бумагу, и как мы тогда выглядим? Это и должен быть бред, а ты на такое не способен!

Адвокат безнадёжно покачал головой.

— И я должен это подписать…

— А вы небрежно подпишитесь, — посоветовала Патриция. — А печать можно смазать. В случае чего отопрётесь или скажете, что по пьяни подмахнули.

— Да вообще ни один нормальный человек этого читать не будет, — заверила Островского пани Ванда. — Пани Патриция, кофейку?

— Кофейку с удовольствием, а ещё у меня к вам огромная просьба: нельзя ли так устроить, чтобы не начинать заседания чуть свет? Очень уж неохота вставать к первой дойке. Темно, холодно и до Плоцка далеко…

— Придумаем что-нибудь. Десять годится?

— Отлично. Предел мечтаний!

— Обвинителя вы привезёте?

— Если опять не займётся некими таинственными делами… Как, к примеру, сейчас, шёл уже вместе со мной в гостиницу и вдруг исчез из виду. Меня мучают страшные подозрения…

Пани Ванда моментально этими подозрениями заинтересовалась, и даже господин адвокат оторвал удручённый взгляд от мерзкого документа. Хозяйке кабинета не терпелось.

— Ну же! Какие?

— Наша пострадавшая вызывает нешуточные страсти, — вздохнула Патриция и с удовольствием отхлебнула кофе. — Даже обвинение за ней бегает с явно преступными, чтобы не сказать, убийственными намерениями. Вот увидите, когда здесь появится, станет утверждать, что не он за ней гоняется, а наоборот, она за ним.

— С убийственными намерениями? — живо отреагировал господин адвокат.

— Очень может быть. Кстати, неплохая мысль…

Кайтусь появился с большим опозданием и в отличном настроении. И с места, не подозревая, в чём дело, подтвердил слова Патриции, нагло заявив, что жертва ему проходу не даёт. Столь же нагло он потребовал себе кофе. Кофе пани Ванда не пожалела, а вот по части непроходимой жертвы не преминула высказаться.

— Исходя из того, что вы живы, а цели предполагались убийственные, следует вывод, что наша Стася в настоящий момент заканчивает своё бренное существование в каком-нибудь укромном месте. Мне послать туда патруль или подождать, пока отдаст богу душу, чтобы не связываться с больницей?

Кайтусь обиженно взглянул на Патрицию:

— Не понял, но догадываюсь, что это ты тут напридумывала детективных историй. Что она вам наплела? Журналистам верить нельзя!

— Но вы же сами признались, что пострадавшую к вам тянет, — заметил пан адвокат.

Кайтусь всё ещё не имел понятия, над чем тут шутят и в чём суть очередной каверзы Патриции, но удержаться не смог, уж больно хотелось как можно скорее поделиться сенсацией. Он отвесил галантный поклон пани Ванде:

— Такой кофе и макаронники бы похвалили…

— Не подлизывайтесь, — не дала договорить хозяйка, демонстрируя потрясающее чутьё. — Чего этой девице ещё надо? Добить лежачего?

— Наоборот. Сменила гнев на милость, совесть у неё проснулась или другие части организма, но хочет видеть его на свободе.

— Да уж, — с горечью констатировал пан Островский и попытался блеснуть цитатой: — «О, женщины, вам имя — непостоянство…»

— Мы ж ему условно не дадим!

— Нет, на это она и не надеется. Но за примерное поведение мог бы выйти по УДО, если, разумеется, кому-то удастся обезвредить эту мину замедленного действия.

— Зажицкую, да?

Кайтусь покосился на замолчавшую с невинным видом Патрицию. Дураком он не был, и среди его недостатков тупость не значилась, а посему тут же сопоставил одно с другим и вздохнул с облегчением. Знал ведь, какую роль играл на здешнем процессе тот пижонистый блондин-консультант. А значит, сейчас ситуация Зажицкой больше была известна журналистке, чем ему, прокурору, раз уж она так хорошо знакома с присланным из центра специалистом, пропади он пропадом. Ревность опять дала о себе знать.

— Зажицкую, — подтвердил он. — Или её утихомирят, или надоест своему поклоннику, или поклонник — ей… или муж за неё возьмётся, в общем, чтобы Климчак стал, всем до лампочки. Как, по-вашему?

Пани Ванда уже давно определилась.

— Да пусть катится, тюрьмы и так забиты. Только чтоб не валял дурака, должны же у защиты быть какие-то аргументы.

— Вижу, господа, что вы полностью берёте на себя все мои обязанности, — съязвил пан Островский. — Примерное поведение моего клиента я гарантирую, напрыгался уже по молодости. Впрочем, я с ним поговорю, разрешишь, Ванда?

— Да ради бога.

— А послезавтра уточним. Мне дадут соответствующую бумагу написать самостоятельно или опять за меня поработают?

— Нет уж, не всё коту масленица, сам изволь потрудиться!

— Это ж надо, — нарушила своё молчание Патриция. — Банальнейшее дело об изнасиловании, а все рекорды бьёт…

* * *

Всю обратную дорогу до Варшавы Кайтусь пыжился, гордый тем, что ему удалось раздобыть. Держал свою добычу он пока в тайне, предвкушая реакцию Патриции. Пожалуйста, расстарался ради неё, достал желанную бумагу, полцарства за коня, теперь конь бил копытом у него в кармане, а вот сдержит ли эта язва своё обещание, оставалось загадкой. Начинать же переговоры осторожный господин прокурор пока не спешил, решил подождать до лучших времён.

Журналистка же пребывала в растрёпанных чувствах, ей одновременно было и смешно, и грустно, а отвращение сменялось приступами ярости. И вообще хотелось как можно скорее добраться до дома, чтобы проверить, что записалось на плёнку, и быстренько перепечатать всё по порядку, пока она еще помнила судейские перлы.

— Много доводилось видеть всяких придурков, но такого дебила ещё никогда, — зло говорила она непонятно кому, Кайтусю или себе самой. — Как вообще может существовать страна, где судейские посты заняты таким свиным навозом? Нет, не правильно, не свиным навозом, а куриным помётом. Свиньи — умные животные, трусливые, но неглупые в отличие от кур…

— Ты всерьёз полагаешь, что между умственными способностями и отходами организма существует прямая связь? — поневоле заинтересовался Кайтусь.

— А ты думаешь, наоборот?

— Тянет на научную сенсацию. Впрочем, судя по нашему последнему опыту, может, ты и права. Только учти, пожалуйста, что пани Ванда отыскала совершенно уникальный экземпляр.

— И этот уникальный экземпляр позорил правосудие долгие годы… Слушай, а может, он по рабоче-крестьянскому призыву?

От нечего делать Кайтусь принялся размышлять и подсчитывать. Вспомнил годы собственной учёбы. А ведь, правда, ходили слухи, что дипломы раздавали за социальное происхождение, не заморачиваясь оценками. Или за особые заслуги. За общественную работу и преданность социалистической родине.

— Двадцать три года, как кончилась война… Очень может быть. До войны был ещё каким-нибудь молодым судебным приставом, возможно, где-то в Пясечне…

— Слишком близко от столицы.

— Ну ладно, подальше. Потом выслужился. Или обнаружилось, что его дед ещё в девятьсот пятом году выворачивал булыжники из мостовой Лодзи. Ты что так тормозишь?

— А что прикажешь делать?! — разозлилась Патриция. — Таранить эти телеги, что ли?

— Лошадей напугаешь, — предупредил Кайтусь. — Навоз на поля возят, лёгок на помине.

Патриция кивнула и вернулась к прерванной теме:

— Прошу заметить, что это экземпляр, между прочим, вовсе не уникальный. Пани Ванда хвалилась, что откопала другой, ещё хлеще. Где она их берёт? Не иначе обнаружила на подведомственной территории какую-нибудь богадельню, а там целую россыпь таких брильянтов… Спятить можно, сколько же у этого трактора прицепов?!..

— Много. Не дёргайся.

— Балда, — поблагодарила за добрый совет Патриция и, скрипнув зубами, продолжила свои рассуждения с середины: — Чёрт с этим домом престарелых, кретины и молодыми бывают, вот только палку частенько перегибают…

— Какую палку?

— Наверно, металлическую, деревянная не гнётся. Перегибают, говорю, то ноль реакции, то сразу насиловать. Да и девицы хороши, вертят задом почём зря, перед всеми подряд, хоть пьяный, хоть трезвый, а потом, чуть что, с заявлением. А ты и рад стараться, сразу их ловишь…

— Ловлю не я, ловит милиция.

— И тащит к тебе, а ты с готовностью хватаешься за бумагу, и обвинительное заключение уже бежит рысцой! Как же, он, как минимум, пытался…

— Ну, если в ней что-то есть…

— Это не в ней должно быть, а в нём! Если парень не только вежливый, красивый, но и есть в нём сила и огонь… — Патриция вдруг прикрыла бушующий кратер и сменила тон на деловой и бесстрастный, возможно, потому что шоссе освободилось от тракторов и прочей крестьянской техники на колёсном ходу, что позволило ей прибавить скорость. — Я в парней пока ещё верю, ведь среди них разные встречаются. Одному такое виляние задом не понравится, другого возбудит, но он не станет руки распускать, а на третьего подействует как красная тряпка на быка, тут же бросится на приступ…

— Вторых — большинство, третьих — приблизительно половина, а первые — ненормальные, — категорически высказал своё мнение Кайтусь.

До Варшавы доехали в рекордное время, но потолковать приватно не сразу получилось. Кайтусь помчался по служебной надобности в прокуратуру, а Патриция уселась дома за пишущую машинку. Только вечером, окрылённый надеждой добытчик судебных творений вступил на её территорию. С букетом. Предварительно постучав и получив приглашение войти.

— Сдаётся мне, ты давала некие торжественные исторические обещания?..

Уже сами розы вызвали у Патриции сильнейшие подозрения. Хотя розы Кайтусь дарил ей частенько, но всегда придумывал какой-нибудь повод, стараясь при этом извлечь для себя выгоду. А тут ещё такие церемонии: в дверь постучал… Интересно, что на этот раз задумал? Ведь ясно же, что правду о плоцком изнасиловании всё равно не напечатают.

— Какие исторические обещания? — осторожно спросила журналистка, машинально ища взглядом подходящую вазу.

— Если я правильно помню, некий Ричард Третий обещал всё, что угодно, за коня…

— Мне коня не надо. А кроме того, плохо ты помнишь, он полцарства обещал.

— Мне царств не надо, я хочу всё. И коня у меня нет, а зато есть литературное произведение твоего любимого автора.

Патриция вскочила из-за машинки:

— Шутишь? Судьи?! Не верю! Покажи!

— Оно колется, — заметил слегка обиженно Кайтусь, потрясая букетом.

Розы моментально оказались в вазе, а Патриция с горящими глазами обернулась к добытчику и, ни слова не говоря, протянула руку. Кайтусь извлёк из кармана документ. Колебался он лишь долю секунды, а затем, преодолев в себе все врождённые и приобретённые навыки, вручил ей драгоценную бумагу.

Патриция отлично понимала, чего ему стоил такой жест. Отдал свою добычу, даже не попросив подтвердить заманчивое обещание. За два года она успела хорошо узнать своего жильца. Кайтусь оказал ей доверие. А ведь доверия к людям в его натуре не было ни капли, считал, что доверять нельзя никому и ни при каких обстоятельствах…

И вот, пожалуйста, решился. Такой шаг её немного насмешил и немного тронул.

И вдруг Патриция почувствовала, что всё, баста! Хватит с неё этого почти двухлетнего сопротивления и притворного равнодушия, подкреплённого осуждением. Осуждать его могла и дальше сколько угодно и изо всех сил, что вовсе не мешало ему нравиться. Нравился ей с самого начала, и чем дальше, тем сильнее…

Прогнал чёрную немочь. Мучился от всего этого свинства. Жутко ревновал к Зигмунду… Нет, больше не могу!

— Прямо и не знаю, как быть, — сказала она с сомнением в голосе. — Судья у нас под рукой… Не последовать ли тебе примеру обвиняемого? А я попробую прикинуться жертвой…

Поначалу Кайтусю показалось, что он ослышался. Но уже в следующую секунду он бросился исполнять отведённую ему роль.

Без лишних слов.

* * *

На этот раз пани Ванда соблаговолила почтить своим присутствием зал судебных заседаний в славном городе Плоцке. Она, конечно, гордилась своими достижениями, но хотела лично убедиться, каков будет эффект её стараний. И убедилась.

С учётом того, что суд высшей инстанции, отгнусавив необходимые начальные формулировки, немедленно объявил непродолжительный перерыв, появилась возможность обменяться мнениями, на всякий случай не покидая зала. Ибо никто не знал, сколько времени может продолжаться непродолжительный перерыв.

— Фантазия у меня богатая, — сказала потрясённая Патриция, — но это превосходит всякое воображение. Если предыдущий судья был старым грибом, то этот — ещё старше и похож, скорее, на лишайник, в придачу раздавленный. Коровьим копытом.

— Да, на этот раз ты превзошла самоё себя, — похвалил господин адвокат, доставив пани Ванде невыразимое удовольствие. — Даже представить себе не могу, что он отчебучит. Заранее сдаюсь.

Патриции, как всегда, требовались дополнительные сведения:

— А те двое, рядом с лишайником, кто такие?

— Да так, подрабатывают мужики по мере возможности. Оба из глухой провинции, — радостно объяснила пани Ванда. — Один — алкоголик, но зато другой — склеротик. Ведь всё должно быть по правилам, не так ли?

Вот только на этом заседании ничто не отвечало правилам. Подсудимый и жертва сидели на своих местах, хотя в их присутствии не было никакой необходимости. Гонората, Карчевская и Павловская тоже имелись в наличии, в отличие от Зажицкой, которая презрительно выразила desinteressment и блистала отсутствием. Зигмунд торчал в углу, подпирая стену и ожидая нового представления.

Вернулся судья, сопровождаемый пани Вандиными провинциалами, и оттарабанил нечто совершенно невразумительное, поскольку заикался, половину букв не выговаривал и время от времени всхрапывал и фыркал как норовистый конь. Однако упрямый адвокат Островский решил трактовать это в качестве надлежащего вступления к своей речи. Он встал и начал:

— Граждане судьи! Позвольте мне в первоочередном порядке обратить внимание многоуважаемого суда на вопиющие процедурные упущения…

— Чё? — произнёс Многоуважаемый Суд.

Пан Островский вздрогнул, но повторил то же самое громче.

— Чё? — теперь уже возмутился Суд.

— Процедурные упущения…

— Да где там процедурные, ладно ерунду молоть, всё едино выходит. И воще, в чём дело? Ты кто будешь?

— Защитник подсудимого, адвокат, Ян Островский.

— Ну и чё?

Нет, это выглядело слишком фантастичным, чтобы быть правдой. У Патриции перехватило дыхание. Похоже, у господина адвоката тоже, поскольку тот резко замолчал и отчаянно раскашлялся. Кайтусь, сопровождая свои действия некими странными звуками, принялся вытирать нос. Двое провинциальных судей — помощников главного лишайника — уставились на представителей сторон, каждый на своего: алкоголик с интересом разглядывал Кайтуся, склеротик с возмущением — адвоката. Тем временем глава судейской троицы абсолютно невозмутимо взирал на обвиняемого.

Закалённый в судебных баталиях пан Островский первым пришёл в себя:

— Ну, и то, что primo: смена защитника за два дня до начала процесса, исключающая возможность ознакомиться с делом. Secundo: отсутствие каких бы то ни было вещественных доказательств…

Алкоголик принялся шептать что-то на ухо судье.

Адвокат продолжал:

— Tertio: не обнаружены и не допрошены двое ключевых свидетелей, а значит, предварительное расследование проведено небрежно, тем более что их показания могли заменить вещественные доказательства…

— Ты чё мне тут швоей латынью голову морочишь! — в сердцах расшепелявился достойный представитель древнего мира мхов и лишайников, яростно оплёвывая стол. — Пуговица есть! Вессественное доказательство! Подшудимый! — вдруг гаркнул он.

Застигнутый врасплох Климчак вскочил как ошпаренный, чуть не перемахнув через низенькую загородку.

— Здесь!

— Бил башкой по кочану или нет? Бил! Нарушение неприкошновенности доказано! Шобакой пугал? Пугал! Шедеть!

Обвиняемый плюхнулся назад на свою скамью в состоянии полного обалдения. Если насчёт запугивания собакой он ещё и хотел возразить, то кочаны с башками при общей шепелявости добили его окончательно.

Судья листал бумаги, наклоняясь ухом к нашёптывающему алкоголику. Пребывающая в восторге от хода дела Патриция готова была поклясться, что он не успел прочитать из этой макулатуры ни строчки. Или не хотел. Теперь же срочно искал аргументы в пользу обвинения, напрочь забыв о существовании ведущей протокол секретарши, которая от безработицы совсем осовела. Копаться в бумагах судье быстро наскучило, он рассеянно ещё немного послушал алкоголика, затем, выудив что-то в показаниях, фыркнул, всхрапнул, оплевал всё вокруг и, уперевшись диким взором в Гонорату, повелительным жестом указал на неё молотком:

— Потерпевшая, встать! — грозно приказал он.

Гонората, может, когда и чувствовала себя потерпевшей в некоторых ситуациях, но никак ни в этом случае. Однако, похоже, молоток обладал магической силой, заставившей её подняться. Неохотно и в полной растерянности.

— Я не… — начала она беспомощно.

Лишайник не желал слушать: