Страйк намеренно не сказал Полворту всей правды о своих отношениях с Робин Эллакотт, которые, впрочем, никого не касались. А правда заключалась в том, что в его чувствах присутствовали некоторые нюансы и сложности, которых он предпочитал не касаться. Например, маясь от одиночества, тоски или подавленности, он ловил себя на том, что хочет услышать ее голос.

Страйк посмотрел на часы. У нее сегодня выходной, но все же сохранялась ничтожно малая вероятность, что она еще не спит, а у него был благовидный предлог для отправки сообщения: с недавних пор у них работал по договору некий Сол Моррис, которому не были возмещены накладные расходы за истекший месяц, а Страйк не оставил на этот счет никаких указаний. Если написать про Морриса, то появится шанс, что Робин перезвонит – захочет справиться о самочувствии Джоан.

– Извините, пожалуйста… – раздался у него из-за спины нервозный женский голос.

Даже не повернув головы, Страйк уже понял: это темноволосая мадам, которую он приметил в пабе.

У нее был говор, характерный для уроженки Центральных графств, а в интонации соединилась точно выверенная смесь смущения и восторженности, которую он нередко слышал в речи желающих побеседовать о его детективных победах.

– Да? – отозвался он, разворачиваясь лицом к незнакомке.

Она пришла все с той же блондинкой-подругой; Страйк, впрочем, допускал, что их связывают более чем дружеские отношения. Между ними чувствовались узы какой-то близости. Обе выглядели лет на сорок. Обе были в джинсах и рубашках; блондинку отличала та легкая обветренность и поджарость, какая дается регулярными горными походами или велосипедными прогулками. Кто-то, возможно, назвал бы ее внешность «мужественной», имея в виду отсутствие косметики. Высокие скулы, очки и стянутые в конский хвост волосы – все это добавляло ей суровости.

Брюнетка выглядела более субтильной. На продолговатом лице выделялись большие светло-серые глаза. В ней, как в средневековой мученице, чувствовалось какое-то напряжение, граничившее с фанатизмом.

– Вы, случайно, не… вы Корморан Страйк? – спросила женщина.

– Он самый, – без эмоций ответил он.

– Надо же, – выдохнула она с нервным жестом одной руки. – Это так… это так странно… Вам, наверное, не хочется… простите мою назойливость, понимаю, вы на отдыхе… – у нее вырвался нервный смешок, – но… меня, кстати, зовут Анной… и я хотела спросить… – она сделала глубокий вдох, – хотела спросить, нельзя ли побеседовать с вами насчет моей матери.

Страйк молчал.

– Она исчезла, – начала рассказывать Анна. – Звали ее Марго Бамборо. Работала врачом общей практики. Однажды вечером закончила прием больных, вышла на улицу – и с тех пор никто ее не видел.

– Вы заявили в полицию? – спросил Страйк.

На лице Анны мелькнула непонятная усмешка.

– А как же… полиция была в курсе, делу дали ход. Но никаких следов не нашли. А исчезла она, – закончила Анна, – в семьдесят четвертом году.

Темная вода лизала каменную кладку, и Страйку почудилось, что нерпа фыркает своим влажным носом. Мимо, пошатываясь, к паромному терминалу прошли трое юнцов. У Страйка в голове мелькнуло: неужели они не знают, что последний паром отчалил в шесть вечера?

– Понимаете, совсем недавно, – зачастила женщина, – буквально на той неделе… я побывала у экстрасенса.

Капец, подумал Страйк.

За время своей сыскной деятельности он порой сталкивался с экстрасенсами и не испытывал к ним ничего, кроме презрения: эти пиявки – такими они ему виделись – только высасывали деньги у чересчур доверчивых и потерявших надежду.

Водную гладь с пыхтеньем вспарывал катерок; мотор дробил ночную неподвижность. Очевидно, те трое юнцов вызвали водное такси. Сейчас они хохотали и толкали друг друга локтями, предвидя неминуемую морскую болезнь.

– От экстрасенса я узнала, что мне будет знамение, – не останавливалась Анна. – Мне прямо так и сказали: «Ты узнаешь, что сталось с твоей матерью. Тебе будет знамение: не отступайся. Путь откроется перед тобой очень скоро». Поэтому, заметив вас в пабе – сам Корморан Страйк в «Виктори»: какое невероятное совпадение! – я подумала, что просто обязана с вами переговорить.

Мягкий бриз шевелил темные, с серебристыми нитями волосы Анны. Блондинка резко скомандовала:

— …Господин адвокат тут пытался намекать на её двуличие, сокрытие от окружающих истинных черт её характера. Разумеется, учителя, как и прочие, могут ошибаться. Но трудно поверить, что Руцкая, в школе ведущая себя безупречно во всех отношениях, вне стен учебного заведения вдруг превращалась в распутницу и алкоголичку. Исключено! Как исключено и то, что именно такая девушка, не раздумывая, согласилась пойти с обвиняемым в первые попавшиеся кусты. Даже если предположить невероятное, что потерпевшая влюбилась в Климчака с первого взгляда, разве можно себе представить, что она решила пережить роман всей своей жизни на бетоне, предварительно расквасив нос о капусту? Хороша обстановка, нечего сказать! А почему не в лесу?

– Идем, Анна, уже поздно!

Она обняла подругу за плечи. Страйк заметил, что у нее на пальце сверкнуло обручальное кольцо.

Шипение в наушнике заставило расходившегося Кайтуся сбавить обороты. Он снова напился воды.

– Извините за беспокойство, – бросила она Страйку.

И бережно, но вместе с тем решительно попыталась увести Анну. Та всхлипнула и забормотала:

— Потому что дождь шёл, — язвительно напомнила ему Патриция. — Уж не говоря о том, что лес был зарезервирован для Зажицкой. Переходи лучше к неожиданности. Для обоих.

– Вы уж меня простите… наверно, слишком много выпила.

Кивнув, словно отвечая своим мыслям, Кайтусь продолжил:

– Минуту.

Страйк часто ругал себя за неистребимую любознательность, за желание почесать, где зудит, особенно когда накатывала усталость, вот как сегодня. Но тысяча девятьсот семьдесят четвертый – это год его рождения. Марго Бамборо считается без вести пропавшей ровно столько, сколько он живет на свете. Он ничего не смог с собой поделать: ему захотелось докопаться до истины.

— Если история потерпевшей, рассказанная с трудом, крайне неохотно, ибо девушка она скрытная, что Климчак подпоил её, вывез за город и изнасиловал…

– Вы приехали сюда в отпуск?

– Да. – В разговор вступила блондинка. – У нас дом в Фалмуте. А постоянное место жительства – Лондон.

Патрицию так и подмывало опять возмутиться. Не Лёлик её напоил, а девчонки, не один он её вёз и не набрасывался, словно дикий зверь, на жертву сразу за калиткой. Могла бежать, протестовать, защищаться, кричать, морду ему расцарапать! Да она просто набивалась на это изнасилование! Размахивала своей добродетелью будто флагом!

– В Лондон я возвращаюсь завтра, – сказал Страйк (Кто тебя за язык тянет, звездобол недоделанный? – проснулся голос у него в голове), – но мог бы, наверное, с утра заехать в Фалмут, если не помешаю.

– Правда? – захлебнулась Анна. Она смахнула невидимые Страйку слезы. – Ой, это было бы замечательно. Спасибо. Мы так благодарны! Я оставлю вам адрес.

Журналистка едва сдержалась, чтобы не затолкать всё это в ухо Кайтусю.

У блондинки перспектива новой встречи не вызвала никакого энтузиазма. Но, видя, что Анна роется в сумочке, она все же бросила: «Не надо, у меня с собой визитка», вытащила из заднего кармана портмоне и протянула Страйку визитную карточку, на которой значилось: «Д-р Ким Салливен, психолог, лицензированный член Британского психологического общества»; ниже следовал адрес в Фалмуте.

– Отлично. – Страйк убрал визитку в бумажник. – Что ж, в таком случае до завтра.

– Вообще говоря, утром у меня рабочее совещание, – заявила Ким. – Освобожусь не раньше двенадцати. Для вас это, наверное, слишком поздно?

— …Если её рассказ правдив, то нет слов, чтобы выразить возмущение! — гремел Кайтусь со своего места, но постепенно раскаты прокурорского грома стали стихать. — А это должно быть правдой, иначе зачем же ей прилюдно признаваться в столь интимных делах, выносить всю эту историю на публику, мало того, на рассмотрение суда, подвергать себя злословию и сплетням? Повторяю, чем иным могла она руководствоваться, как не чувством нанесённой обиды и причинённого ей зла!

Подтекст был предельно ясен: любые беседы с Анной – только в моем присутствии.

– Нет-нет, меня вполне устроит, – сказал Страйк. – Значит, увидимся завтра в двенадцать.

— Зажицкая, — подсказал ему издевательский шёпоток.

– Огромное вам спасибо! – воскликнула Анна.

Ким взяла ее за руку, и женщины пошли своей дорогой. Страйк проследил, как они пересекли круг света под уличным фонарем, и вновь повернулся к морю. Катер, тарахтя, увозил на другой берег троицу молодых пьянчуг. Посреди широкой бухты водное такси казалось совсем крошечным, а рокот мотора вскоре сменился тихим жужжаньем.

— Вопреки уверениям обвиняемого, который пытался нас убедить, что Руцкая с Зажицкой сговорились против него…

На миг забыв о сообщении, адресованном Робин, Страйк вновь закурил, достал мобильный и погуглил Марго Бамборо.

Перед ним возникли два разных фото. Первое представляло собой зернистый любительский снимок: миловидное лицо с правильными чертами, широко посаженные глаза, русые волосы, расчесанные на прямой пробор. Из одежды можно было различить длинную английскую блузу, наброшенную поверх трикотажной майки с круглым вырезом.

— С Зажицкой он спал! — напомнил теперь уже злой шёпот. — Напирай на глупость Стаси и то, что её застали врасплох.

Со второй фотографии смотрела та же самая женщина, только моложе, затянутая в пресловутый черный корсет плейбоевской зайки и черные чулки, на голове – для полноты образа – черные ушки, сзади белый хвостик. В руках поднос, вроде бы с сигаретами, улыбающееся лицо обращено прямо к объективу. Из-за ее спины выглядывает другая сияющая красотка в точно таком же костюме, но с более пышными формами и торчащими вперед зубами.

Страйк принялся скролить вниз и увидел, что в связи с Марго всплывает одно нашумевшее имя.

Кайтусю было известно, что Зажицкая и Климчак спать-то как раз и перестали, но и сам чувствовал, что выходит у него не слишком складно, а поэтому быстренько перестроился:

…молодая мать, врач по профессии, занимавшая кабинет в амбулатории «Сент-Джонс» (Кларкенуэлл), Маргарет «Марго» Бамборо, чье исчезновение 11 октября 1974 года по ряду признаков сходно с организованными Кридом похищениями Веры Кенни и Гейл Райтмен, договорилась в 18:00 встретиться с приятельницей в ближайшем пабе «Три короля», где так и не появилась. Согласно показаниям очевидцев, примерно в это время в сторону места встречи на высокой скорости проследовал белый фургон. По версии инспектора Билла Тэлбота – именно он вел дело об исчезновении Бамборо, – молодая женщина-врач стала жертвой серийного убийцы, который беспрепятственно орудовал в юго-восточных районах Лондона. Однако в подвальном помещении, где Деннис Крид удерживал, истязал, а затем обезглавил семь женщин, никаких следов Бамборо обнаружить не удалось. В качестве своей метки Крид оставлял…


— …Мы никак не можем согласиться с такой версией. Наоборот! Если и существовал некий сговор, то именно против потерпевшей. Задача напоить её решалась весьма последовательно. Конечно, можно придираться к мелочам, обвинять Руцкую, что вела себя неразумно. Ведь она могла пойти домой, а не спать у Климчаков, протестовать в такси… Но как ей было предвидеть, что её ждёт? Ведь Гонорату она знала с положительной стороны, Павловскую тоже, да и о Климчаке ничего плохого не слышала. Неожиданность… Случившееся стало для девушки ужасной неожиданностью, с которой она не сумела справиться и которой обвиняемый безжалостно воспользовался! И нет здесь места аргументу, что если наедине остаются два человека, один из которых мужчина, а другой — женщина, то речь не может идти об изнасиловании. В настоящее время подобных изнасилований масса, и это дело таких людей, как Климчак!

3

— И таких девок, как Стася! — разъярённо фыркнула Патриция. — Сдавай назад!

Но дале сказ пойдет о Бритомарт,О происках злокозненных судеб.Эдмунд Спенсер. Королева фей
Кайтусь послушно сдал:

Если бы день складывался, как задумано, Робин Эллакотт нежилась бы сейчас в кровати у себя в съемном жилище близ станции метро «Эрлз-Корт» и читала бы какой-нибудь новый роман, разделавшись со стиркой белья и неспешно приняв ванну. Но вместо этого она без сил сидела за рулем своего видавшего виды «лендровера», дрожа от озноба, несмотря на теплый вечер, в той же самой одежде, которую не имела возможности сменить с половины пятого утра, и следила за освещенным окном «Пицца-экспресс» в городке Торки. В боковом зеркале отражалось ее бледное лицо с покрасневшими от недосыпа голубыми глазами и черная вязаная шапка, скрывающая немытую землянично-рыжеватую голову.

— Однако насилие совершено! — повторил он и ухватился за спасительный стакан.

Время от времени Робин запускала руку в пакет миндаля, поставленный на пассажирское сиденье. Когда сидишь на одном месте, ничего не стоит скатиться до частых – просто от скуки – перекусов фастфудом и шоколадками. Хотя у Робин был ненормированный рабочий день, она старалась воздерживаться от нездоровой пищи, но миндаль после долгого хранения сделался малосъедобным, и она бы сейчас отдала что угодно за маленький ломтик «пепперони», отрезанный от той пиццы, которую подали раскормленной паре за ресторанным окном. Робин прямо чувствовала на языке этот вкус, хотя воздух в салоне автомобиля отдавал только морской солью с неистребимым припахом резиновых сапог и мокрой собачьей шерсти, въевшимся в старые чехлы.

Воды в нём не было. Прокурор оглянулся на пристава, тот, явно заслушавшись прокурорской речью, спохватился, подскочил, поспешно наполнил стакан из графина, стоявшего на судейском столе, и торжественно доставил воду на стол обвинения. Кайтусь, молчавший всё это время, поблагодарил его величественным кивком.

Объект слежки, получивший у них со Страйком прозвище Хохолок из-за неудачно подогнанной накладки на лысину, сейчас исчез из поля зрения. В пиццерию он вошел полтора часа назад в компании трех спутников, включая подростка с загипсованной рукой, и оставался в пределах видимости Робин, если та, изогнув шею, наклонялась над передним пассажирским сиденьем. Такой маневр она проделывала каждые минут пять, чтобы видеть, приближается ли эта четверка к завершению обеда. При последней проверке им подали мороженое. Следовательно, ждать оставалось уже недолго.

Настроение у Робин было хуже некуда: сказывались, как она понимала, и переутомление, и невозможность размяться, и потеря долгожданного выходного. Из-за вынужденного недельного отсутствия Страйка ей пришлось отработать двадцать дней подряд. Их лучший внештатный сотрудник Сэм Барклай с сегодняшнего дня должен был взять на себя слежку за Хохолком в Шотландии, но вопреки их ожиданиям Хохолок не вылетел в Глазго. Вместо этого он вдруг направился в Торки; Робин не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ним.

— Насилие совершено! — повторил он ещё раз. — Застигнутая врасплох попыткой изнасилования девушка испугана, застыла в ужасе и не в состоянии оказывать сопротивление. Мы спрашиваем, почему она не кричала, но давайте представим себе эту сцену! Кругом темно и безлюдно, местность незнакомая…

Для ее подавленности были, конечно, и другие причины: одну она признавала, а мысли о другой яростно гнала прочь, но так и не смогла выбросить из головы, отчего сильно злилась на себя.

Первой, вполне объяснимой причиной стал затянувшийся развод, который с каждой неделей обрастал новыми проблемами. После того как Робин застукала мужа с поличным, они виделись только один раз; встреча – по удивительному совпадению в «Пицца-экспресс», рядом с местом работы Мэтью, – прошла холодно и жестко: они договорились о формулировке «развод по обоюдному согласию после двухлетнего срока раздельного проживания». В силу своей честности Робин не могла не признать, что на ней тоже лежит часть вины за их рухнувший брак. Да, Мэтью совершил супружескую измену, но сама Робин никогда полностью не отдавала себя семейной жизни: оказываясь перед выбором, она почти всегда ставила работу на первое место, а Мэтью отодвигала на второе и под конец уже принялась искать повод для расставания. Измена Мэтью стала для нее ударом, но вместе с тем и освобождением.

— А то она думала, что едет в картинную галерею! — возмутилась Патриция. — На неожиданность напирай! Растерянность! Брат подружки!

Однако за те двенадцать месяцев, что минули после встречи в пиццерии, Робин осознала, что муж не только отверг для себя идею развода по обоюдному согласию, но и всячески старался переложить вину на нее, да еще вознамерился ее покарать за нанесенные обиды. Совместный банковский счет, на котором хранились средства от продажи их старого дома, был заморожен, дабы адвокаты сторон смогли определить долю Робин, чьи заработки намного уступали доходам Мэтью и чье желание выйти за него замуж – на это указывали недвусмысленные намеки в последнем письме – было продиктовано исключительно жаждой материального обогащения, какого она нипочем не достигла бы самостоятельно.

Каждое письмо от адвоката Мэтью вызывало у нее дополнительные муки, стрессы и приступы ярости. Ей даже не требовались разъяснения собственного адвоката, чтобы понять: Мэтью совершенно очевидно стремится повесить на нее дополнительные судебные издержки, которые ей не по карману, и тянет время, чтобы обобрать ее до нитки.

Кайтусь сердито глянул на стакан, но пить не стал. Пришлось опять сбавить обороты. А как здорово было бы хлёстко сыграть на жестокости бандита, что тычет в зубы и грозит убить или искалечить… Ладно, проехали, используем другие аргументы.

– Впервые в жизни сталкиваюсь с таким сложным разводом бездетных супругов, – сказал ей адвокат, как будто это могло ее утешить.

Мэтью занимал в ее голове не меньше места, чем в период их совместного проживания. Ей уже стало казаться, что она читает его мысли сквозь мили и молчание, разделяющие их на нынешних жизненных путях. Мэтью никогда не умел достойно проигрывать. Но сейчас он поставил перед собой цель: выйти победителем из позорно короткого брака, прикарманить все деньги и выставить Робин единственной виновницей этой гнусной истории.

— Широко известно, что во время изнасилований часто совершаются убийства! Мы все прекрасно видим, что Климчак не громила, а Руцкая не эфемерное создание, их физические возможности приблизительно равны. Но из подвала только Руцкая вышла покалеченной, а значит, только один из них использовал силу…

Так что ее подавленность возникла не на пустом месте; но была и другая причина, потаенная, прилипчивая, от которой Робин, к своей досаде, не могла отмахнуться.

Все произошло накануне в агентстве. Сол Моррис, с недавних пор трудившийся у них по договору, не получил причитающиеся ему выплаты за месяц, а потому Робин, проводив Хохолка до их с женой дома в Виндзоре, поехала на Денмарк-стрит, чтобы произвести расчеты с Солом.

— Это же аргумент защиты! — шёпотом возмутилась Патриция.

Моррис сотрудничал с агентством полтора месяца. Бывший полицейский, голубоглазый брюнет, он, несомненно, отличался эффектной внешностью, однако некоторые его привычки раздражали Робин до зубовного скрежета. В разговорах с ней, даже на самые нейтральные темы, он понижал голос, пересыпал речь игривыми фразами и позволял себе комментарии недопустимо личного свойства; в присутствии Морриса ни одно мало-мальски двусмысленное слово не оставалось незамеченным. Робин проклинала тот день, когда Сол установил, что они с ним оба находятся в процессе развода: это, похоже, давало ему благодатную почву для интимных откровений.

Ей хотелось вернуться из Виндзора до ухода Пат Шонси, работавшей у них в агентстве офис-менеджером, но когда Робин поднялась по лестнице, она увидела Морриса, ожидающего перед запертой дверью.

Кайтусь чуть было во всеуслышание не ответил ей, что намерен как раз этого аргумента защиту лишить. Никто в здравом уме не поверит, что Стася не могла сопротивляться, разве что совсем сдурела со страху. Вот он и доказывает, что сдурела.

– Извините, – сказала Робин. – Пробки жуткие.

Достав из нового сейфа наличные, она расплатилась с Моррисом и резко заявила, что торопится домой, но он прилип к ней как репей и начал пересказывать содержание сообщений, которыми бывшая жена бомбардирует его по ночам. Робин старательно дозировала вежливость и холодность, пока на столе, за которым она работала в бытность свою секретаршей, не зазвонил телефон. В другой ситуации она бы дождалась, чтобы сообщение отправилось в голосовую почту, но сейчас объявила:

— И это как нельзя лучше свидетельствует, что потерпевшая была застигнута врасплох! Она не знала, что имеет дело с грубияном, привыкшим распускать руки, не ожидала ничего подобного и была парализована страхом. Вывод из этой ситуации однозначен — насилие имело место. Защита подсудимого, по сути дела, также не отрицает самого этого факта, а лишь пытается опорочить потерпевшую, становясь на позицию обвиняемого, в глазах которого все женщины легкодоступны. Поэтому мы не приписываем ему злого умысла, не говорим, что действовал предумышленно, просто отнёсся к происшедшему как к очередному приключению, и сам был неприятно удивлён сопротивлением жертвы, просто не мог поверить, что она не согласна. Решил, что та с ним заигрывает, что притворное сопротивление следует преодолевать, таковы правила игры, иначе какой же он мужчина. Вот и преодолел! Принимая во внимание все обстоятельства этого дела, неоспоримую вину подсудимого и единственное смягчающее обстоятельство… достойное, к сожалению, только троглодита… я требую для обвиняемого два года лишения свободы!

– Извините, я должна ответить. Всего доброго. – И подняла трубку. – Детективное агентство «Страйк», Робин слушает.

– Привет, Робин, – ответил хрипловатый женский голос. – Босс у себя?

Кайтусь смолк. Продолжая стоять, он ждал, когда судья осознает наступившую тишину и очнётся от дремоты. Патриция воспользовалась моментом:

Хотя с Шарлоттой Кэмпбелл они столкнулись только раз в жизни, три года назад, Робин, как ни странно, узнала ее сразу. После той встречи она с абсурдной дотошностью анализировала те несколько слов, что услышала от этой женщины. Сейчас Робин явственно различила смешливые нотки, как будто чем-то позабавила Шарлотту. Легкость, с которой та назвала ее по имени, и словечко «босс», произнесенное в адрес Страйка, тоже давали пищу для размышлений.

– К сожалению, его нет, – ответила Робин и с бьющимся сердцем потянулась за шариковой ручкой. – Что ему передать?

— Ты выбил у Островского из рук все аргументы, — недовольно заметила журналистка. — А этого старого маразматика вогнал в ступор.

– Пусть он перезвонит Шарлотте Кэмпбелл. У меня появилось нечто такое, что будет ему полезно. Мой номер телефона он знает.

– Непременно, – пообещала Робин.

– Большое спасибо, – сказала Шарлотта все с теми же смешливыми нотками. – Ну все тогда, до свидания.

Один из заседателей, по-видимому, тоже пришёл к такому заключению, так как нервно пошевелился и пхнул судью локтем в бок. Тот вздрогнул, резко мотнул головой, ошалело заморгал и на всякий случай грохнул молотком по столу.

Робин старательно вывела: «Звонила Шарлотта Кэмпбелл, у нее для тебя что-то есть» – и отнесла записку к нему в кабинет.

Адвокат Островский счел это приглашением к выступлению, встал с места и вышел на середину зала, позволив тем самым Кайтусю сменить местоположение.

Шарлотта в прошлом была невестой Страйка. Их помолвка завершилась четыре года назад, в тот самый день, когда Робин пришла в агентство на место временной секретарши. Хотя Страйк не любил распространяться на эту тему, Робин знала, что они были парой шестнадцать лет («с перерывами», как подчеркивал Страйк, потому что эти отношения рушились много раз, пока не разорвались окончательно), что Шарлотта обручилась со своим нынешним мужем через две недели после того, как Страйк ее бросил, и теперь воспитывала близнецов.

Прокурор уселся и бросил тревожный взгляд на Патрицию, которая с сомнением покачала головой.

Но Робин знала и многое другое, так как после разрыва с мужем прожила месяц с лишним в доме Ника и Илсы Герберт, ближайших друзей Страйка. За тот срок она и сама подружилась с Илсой, а теперь они с ней вдвоем частенько захаживали в кафе. Илса не скрывала: она ждет не дождется, когда же Страйк и Робин поймут – уж поскорей бы, – что «созданы друг для друга». Хотя Робин не раз просила ее воздержаться от таких прозрачных намеков, утверждая, что они со Страйком вполне довольны своими дружескими и чисто рабочими отношениями, Илса не теряла оптимизма.

Робин искренне привязалась к новой подруге, но столь же искренни были ее мольбы о прекращении этого сватовства. Она боялась, как бы Страйк не заподозрил ее в соучастии, тем более что Илса постоянно организовывала какие-то вылазки для четверых, очень похожие на двойные свидания. Последние два приглашения Страйк отклонил: агентство было настолько перегружено работой, что им было не до светской жизни, но Робин, сгорая от стыда, подозревала, что он разгадал тайные намерения Илсы. Оглядываясь на свою супружескую жизнь, Робин убеждалась, что никогда не относилась к окружающим так, как сейчас относится к ней Илса, которая весело, без страха задеть чьи-нибудь чувства, порой шла напролом, лишь бы только устроить чужое счастье.

— Граждане судьи! — начал защитник, сразу постаравшись придать своему голосу интонацию лёгкого порицания. — Я представить себе не могу обвинительного приговора по рассматриваемому делу! Пану прокурору отлично известно, что в нынешние времена падение нравов свойственно не только польской молодёжи, но и молодёжи всего мира. Понятия, которыми оперирует уважаемый прокурор, как-то: большая любовь с первого взгляда, скромность или добродетель, сегодня уже неактуальны, их просто больше не существует. Занятие сексом с особой противоположного пола сейчас явление столь же обыденное, как совместная прогулка…

Чтобы раскрепостить Робин в отношении Страйка, Илса, например, сплетничала про Шарлотту, и здесь Робин ощущала за собой вину, потому что почти никогда не пресекала эти разговоры, которые втайне сравнивала с фастфудом: и поглощать стыдно, и удержаться невозможно.

Кайтусь снова вопросительно взглянул на Патрицию. Он ещё не догадался, куда клонит адвокат, может, она?

Теперь она знала об ультиматумах «либо я, либо армия», о двух суицидальных попытках («В Арране было обыкновенное притворство, – презрительно заявляла Илса. – Банальная манипуляция»), о принудительном десятидневном курсе лечения в психиатрической клинике. Выслушала она и целую коллекцию рассказов, озаглавленных по образцу дешевых триллеров: «Ночь хлебного ножа», «Дело о черном кружевном платье», «Кровавая записка». Робин узнала, что Илса считает Шарлотту распущенной, но отнюдь не сумасшедшей и что Ник с Илсой ссорятся по одному-единственному поводу: из-за Шарлотты, которая «была бы счастлива такое о себе услышать», неизменно добавляла рассказчица.

И вот теперь эта Шарлотта набирает номер агентства и требует, чтобы Страйк ей перезвонил, а Робин, голодная и смертельно усталая, сидя перед пиццерией, бередит себе душу мыслями об этом звонке, как язык бередит язвы во рту. Если Шарлотта позвонила в агентство, значит она не в курсе, что Страйк уехал проведать тяжелобольную родственницу, а следовательно, регулярных контактов они не поддерживают. Но в то же время насмешливый тон Шарлотты, по всей видимости, намекал на какое-то единение между ней и Страйком.

Она-то, конечно!

Лежащий на пассажирском сиденье, рядом с пакетиком миндаля, мобильный телефон зажужжал. Робин обрадовалась возможности немного отвлечься; сообщение пришло от Страйка.

Спишь?

— Сейчас докажет, что всё это дело не стоит выеденного яйца, — презрительно информировала она брошку.

Робин ответила:

Да

Столько-то Кайтусь и без неё знал.

Как она и ожидала, звонок последовал немедленно.

– А надо бы поспать, – без предисловия начал Страйк. – Ты, наверно, с ног валишься. Сколько там, три недели без отдыха моталась за Хохолком?

– И сейчас занимаюсь тем же.

Во время обвинения судья мог позволить себе вздремнуть, защиту же решил послушать. Кто знает, что взбредёт в голову проклятому адвокатишке, ведь он, пройдоха, никакими обязательствами не связан, а значит, может здоровенную свинью подложить, а ты потом расхлёбывай, в смысле… Ну да понятно… Лучше уж быть в курсе, что он наплетёт…

– Что? – Страйк был недоволен. – Ты в Глазго полетела? А Барклай где?

– В Глазго. Был на низком старте, но Хохолок не явился на посадку. Он поехал в Торки. Сейчас ужинает в пиццерии. А я в наружке сижу.

— …При изнасиловании физическая сила используется иначе, нежели, к примеру, во время разбойного нападения, — просвещал присутствующих господин адвокат. — Следует учитывать специфику дел об изнасиловании. Наукой давно установлен факт: любая женщина при первом половом контакте естественным образом защищается, что впоследствии в её воображении или воспоминаниях превращается в отчаянное сопротивление, а в глазах нападавшего выглядит только заигрыванием и кокетством. Особенно если нападавшим является мой подзащитный…

– Фигли его понесло в Торки, когда в Шотландии любовница ждет?

– Решил провести время с первой семьей, – сообщила Робин, жалея, что не видит, какое сейчас у Страйка лицо. – Он у нас двоеженец.

Эта весть была встречена молчанием.

Он прервался и так внимательно стал смотреть на Климчака, что его примеру последовал весь зал. Все уставились на злоумышленника и принялись его жадно разглядывать, что вывело Лёлика из себя, и тот беспокойно заёрзал на скамье подсудимых, не зная, устыдиться ему или раздуться от гордости.

– Ровно в шесть я была у его дома в Виндзоре, – продолжала Робин, – собиралась проводить его в Станстед, посмотреть, как он сядет в самолет, и сообщить Барклаю, чтобы встречал, но в аэропорт он не поехал. Выскочил из дому как нахлестанный, доехал до ближайшей камеры хранения, сдал туда свой чемодан и вышел с совершенно другим багажом, причем без накладки-хохолка. А потом отправился сюда… Нашей виндзорской клиентке предстоит узнать, что официально она не замужем, – добавила Робин. – Хохолок двадцать лет состоит в браке с этой мадам из Торки. Я разговаривала с соседями – якобы проводила социологический опрос. Одна из женщин с той же улицы присутствовала на их свадьбе. Хохолок, по ее словам, часто ездит в командировки. Душа-человек, обожает сыновей… Их у него двое, – рассказывала дальше Робин при изумленном молчании Страйка. – Подростки, лет восемнадцати, и каждый – точная копия отца. Один вчера упал с мотоцикла – это я вытянула из той же соседки, – так что теперь у него рука в гипсе, а сам весь в синяках и порезах. До Хохолка, видимо, дошла весть об этой аварии, вот он и примчался сюда, а в Шотландию не полетел. Здесь он известен не как Джон, а как Эдвард Кэмпион: Джон – его среднее имя, в Сети можно посмотреть. У него с первой женой и сыновьями прекрасная вилла с окнами на море, с обширным садом.

– Мать честная! – вырвалось у Страйка. – Стало быть, наша беременная подружка в Глазго…

– …это наименьшее из зол для госпожи Кэмпион-Виндзор, – подхватила Робин. – Хохолок ведет тройную жизнь. Две жены и любовница.

— Это вам не какой-нибудь пещерный человек, примитивный бандит или разнузданный хулиган, — продолжал защитник. — Наоборот, перед вами симпатичный молодой человек приятной наружности, располагающий к себе и галантный, пользующийся огромным успехом у женщин. Весь предыдущий опыт подсказывал ему, что и в данной ситуации протест партнёрши — только видимость, обычный ритуал, и как совершенно верно заметил пан прокурор, будучи настоящим мужчиной, мой подзащитный не мог воспринять этот протест всерьёз. Необходимо также учесть и сопутствующие обстоятельства, ведь если женщина добровольно приходит к мужчине, пьёт алкоголь, а потом утверждает, что её изнасиловали, то это абсурд! Потерпевшая Руцкая повела себя точно таким же образом. Я вовсе не утверждаю, будто она развратница, но, возможно, именно в тот вечер, под влиянием алкоголя, услышав о присутствии невесты, она во что бы то ни стало решила заполучить Климчака. Он сделался её идеей фикс, настоящим наваждением. Определённое влияние могла тут оказать и его слава дамского угодника…

– С виду – плешивый бабуин. Но редкий везунчик. Говоришь, он там ужинает?

– В пиццерии с женой и детками. Я припарковалась у входа. Не успела щелкнуть его с сыновьями, но обязательно это сделаю, поскольку дети выдают его с головой. Мини-Хохолки, точь-в-точь как виндзорские близняшки. Как по-твоему, что он им рассказывает о своих перемещениях?

— Смотри, пожалуйста, как господин адвокат всё угадал! — услышал Кайтусь левым ухом. — Прямо мои мысли читает. Захотела его, вынь да положь, и немедленно.

– Что был на нефтяных разработках? – предположил Страйк. – За рубежом? На Ближнем Востоке? Не зря же он так старательно подновлял загар.

Робин вздохнула:

В этом и у Кайтуся не было ни малейших сомнений. Не мог только на все сто процентов утверждать, что Стася сразу решилась переспать с Лёликом. Подождала бы чуть-чуть, хоть ради приличия…

– Клиентку ждет потрясение.

– Да и шотландскую любовницу тоже, – добавил Страйк. – Она уже на сносях.

– Удивительное постоянство вкуса, – отметила Робин. – Если выстроить их в ряд – жену из Торки, жену из Виндзора и любовницу из Глазго, – то получится изображение одной и той же особы с промежутками в двадцать лет.

— …А как выглядело её сопротивление? — продолжал Островский, усиливая осуждающие нотки в своём выступлении. — Взгляните на обвиняемого и его жертву! Разве Климчак похож на силача, Геркулеса, дикого зверя? Ни в коем случае, скорее, можно утверждать, что он человек хрупкого телосложения. Руцкая, несомненно, не уступает ему по своим физическим возможностям! Посмотрите на неё повнимательнее. Кто скажет, что это робкий, тщедушный, запуганный ребёнок…

– Где собираешься заночевать?

Скрип зубов Кайтуся утонул в стакане с водой. Говорил же этой дурынде, чтобы хоть самую малость поплакала, так нет же, как об стенку горох!

– В «Трэвелодже» или в семейной гостинице, – Робин уже в который раз зевнула, – если найду свободную койку в разгар сезона. По мне, лучше было бы в Лондон вернуться, но сил нет. Я в четыре утра встала – это притом что вчера десять часов отработала.

– Никаких разъездов, никаких ночевок в машине, – отрезал Страйк. – Сними комнату или номер.

– Как там Джоан? – спросила Робин. – Если тебе нужно задержаться в Корнуолле, мы здесь справимся.

— …Здесь, в зале суда, мы имели возможность восхищаться её поразительной энергией! Пан прокурор совершенно верно подметил, что только один человек вышел из подвала покалеченным, причём сама же пострадавшая признала, что причиной основных её травм стала капуста! Как же так случилось, что во время столь отчаянной обороны она даже не поцарапала нападавшего? А всем известно, какое страшное оружие женские ногти, значит, Климчак должен быть исцарапан до крови!

– Хлопочет вокруг нас день и ночь. Тед согласен, что нужно дать ей покой. Через пару недель я снова к ним наведаюсь.

– А ты с какой целью звонишь – узнать новости про Хохолка?

В чём же заключалось тогда сопротивление? В протестах на словах? Нет сопротивления, нет и изнасилования…

– На самом деле звоню я совсем с другой целью: рассказать о последних событиях. В местном пабе…

Он вкратце обрисовал ей знакомство с дочерью Марго Бамборо.

— Ручкой его отталкивала, пока ручка не устала, — прошипела в ярости Патриция, а Кайтусь поспешил что-то пометить в своих бумагах.

– Я успел ее погуглить, эту Марго Бамборо, – сообщил Страйк. – Врач, двадцать девять лет, замужем, годовалая дочь. В конце рабочего дня вышла из амбулатории в Кларкенуэлле, обмолвившись персоналу, что перед уходом домой ненадолго встретится с подругой в ближайшем пабе. Подруга ждала, но Марго так и не появилась, и никто ее больше не видел.

Наступила пауза. Робин, не сводя глаз с окна пиццерии, спросила:

— …Не могу также согласиться с паном прокурором и в том, что следствие было исчерпывающим. Где, спрашивается, таксист, который вёз всю компанию на дачу, и где тот, что отвозил нашу пару домой? Плоцк — не метрополия, и таксистов тут совсем не много. Водители могли бы прояснить весьма существенные обстоятельства дела, но их почему-то не нашли…

– И эта дочка считает, что ты почти сорок лет спустя выяснишь, что произошло с ее матерью?

– Она, похоже, вдохновилась, когда увидела меня в пивной, поскольку до этого побывала у экстрасенса и услышала, что ей будет «знамение».

— А что я говорила! — поддакнула Патриция. — Почему?

– Хмм… – протянула Робин. – И каковы, по-твоему, шансы на успех по прошествии такого срока?

– От призрачных до нулевых, – ответил Страйк. – Но в то же время истина где-то близко. Люди не испаряются бесследно.

Кайтусь снова что-то записал. В преддверие массированного артобстрела после процесса он укреплял свой окопчик.

Робин услышала знакомую интонацию, которая указывала на раздумья о проблемах и возможностях.

– Значит, с утра пораньше ты опять встречаешься с осиротевшей дочерью?

Господин адвокат неспешно продолжал, теперь уже с явным осуждением;

– Согласись, это повредить не может, – сказал Страйк.

Робин не отвечала.

– Я знаю, о чем ты подумала, – сказал он с некоторым вызовом. – Но клиентка доведена до крайности… уже обращается к экстрасенсам… грех не помочь в такой ситуации.

— …Никто не отрицает, что потерпевшая не была трезва. Как же она так хорошо всё помнит? Или-или… Или она находилась под воздействием алкоголя, а значит, мы не можем полностью доверять её показаниям, касающимся важных деталей… Взять хотя бы собаку, наличие которой, равно как и её громкий лай, доказаны, а Руцкая её не видела и не слышала… или же она была трезва, а следовательно, отдавала себе отчёт, что делает, и сознательно встала на путь, приведший её к половому контакту с обвиняемым. Но и в первом, и во втором случае мы должны констатировать: этот контакт не был результатом изнасилования. Якобы потерпевшая панна Руцкая согласилась на него, возможно, даже стремилась к нему, после чего, весьма вероятно, почувствовала разочарование или обиду и потребовала наказать мнимого обидчика. Слишком много вокруг нас настоящих преступлений, чтобы мы наказывали за воображаемые! Учитывая все обстоятельства данного дела, я категорически настаиваю на оправдании моего подзащитного!

– Думаю, охотники помочь в такой ситуации найдутся и без тебя.

– Но я же могу выслушать человека, правда? И денег зря не возьму, в отличие от многих. А если исчерпаю все возможности…

Не дожидаясь реакции судьи, защитник вернулся на своё место и сел. Впрочем, долго ждать ему не пришлось, судья всю его речь выслушал с большим интересом и открытыми глазами. Создалось даже впечатление, что он надеется на продолжение. Разочарованно вздохнув, он легонько стукнул молотком и побурчал с заседателями.

– Я тебя знаю, – перебила Робин. – Чем меньше ты накопаешь, тем больше врастешь в это дело.

– Если в условленный срок я не представлю никаких результатов, мне наверняка придется иметь дело с ее супружницей. Видишь ли, это однополая пара, – уточнил он. – И супружница – психол…

Патриция воспользовалась моментом.

– Корморан, я перезвоню. – Не дожидаясь ответа, Робин прервала разговор и бросила мобильный на пассажирское сиденье.

Из пиццерии только что вышел Хохолок, а за ним жена и сыновья. Улыбаясь и болтая, они направились к своей машине, припаркованной ярдах в пяти от ее «лендровера». Подпустив их на достаточное расстояние, Робин подняла фотокамеру и быстро отщелкала серию снимков.

— Не будь эта развалина таким законченным дебилом, ни в жизнь бы его не осудил!

К тому моменту, когда они поравнялись с «лендровером», камера уже лежала у нее на коленях, а сама Робин склонила голову над телефоном и сделала вид, что набирает сообщение. Глядя в зеркало заднего вида, она проследила, как Хохолок с семейством загрузились в машину и направились в сторону своей виллы.

В очередной раз зевнув, Робин позвонила Страйку.

Кайтусь машинально кивнул, после чего, вспомнив, что, как ни крути, а находится по другую сторону баррикады, быстро ухватился за стакан с остатками воды — единственную свою опору.

– Все сделала, что собиралась? – спросил он.

– Угу. – Не отпуская телефона, Робин одной рукой проверяла сделанные фотографии. – Есть пара четких снимков его с сыновьями. Надо же, какая мощная наследственность. Все четверо детей – на одно лицо. – Она убрала фотоаппарат в сумку. – Ты понимаешь, что я сейчас нахожусь в двух часах езды от Сент-Моза?

Набурчавшись вдоволь, судья, видимо вспомнив о своей последней обязанности, обратился к Климчаку:

– Пожалуй, в трех, – уточнил Страйк.

— Обвиняемый, у вас есть что сказать?

– Если хочешь…

– Не делать же тебе такой крюк, чтобы потом отсюда пилить в Лондон. Ты сама сказала, что вконец измочалена.

Климчак бодро вскочил.

Но Робин почувствовала, что эта мысль его зацепила. Он добирался до Корнуолла по железной дороге, потом на такси и на пароме, так как после ампутации ноги долгие автомобильные поездки стали для него делом нелегким и малоприятным.

– Мне тоже хотелось бы побеседовать с этой Анной. А после, так и быть, подброшу тебя обратно.

— Всё в точности, как сказал господин адвокат! Я бы так здорово не смог, но всё так и было. Прошу меня оправдать!

– Если не шутишь, было бы здорово. – Страйк заметно приободрился. – Это дело так или иначе придется раскручивать сообща. Надо будет просеять гигантский объем информации: с висяками всегда так, а ты, похоже, сегодня закрыла вопрос с Хохолком.

– Закрыть-то закрыла, – вздохнула Робин, – но в итоге сломала чуть ли не с десяток жизней.

Высокочтимый Суд надулся, как мышь на крупу, и, ко всеобщему изумлению, заявил, что оглашение приговора состоится в четырнадцать часов. Без малого через четыре часа…

– Ты лично никому жизнь не сломала, – запротестовал Страйк. – Это все он. И потом, что лучше: если все три женщины узнают правду прямо сейчас или после его смерти, когда всплывает столько дерьма, что они в нем захлебнутся?

– Понимаю. – Робин вновь не сдержала зевоту. – Ладно, куда мне подъехать: к вашему дому в Сент-Мо…

* * *

У Страйка вырвалось резкое, рубленое «нет».

– Они – Анна с супругой – базируются в Фалмуте. Там и встретимся. Как-никак дорога до Фалмута короче.

На что-то вроде второго завтрака у пани Ванды Патриция с Кайтусем явились вместе. По пути Кайтусь успел поплакаться:

– О’кей, в котором часу?

– К половине двенадцатого успеешь?

– Легко, – сказала Робин.

— По-хорошему, у меня не было никаких разумных аргументов!

– Место встречи уточню. А сейчас отправляйся на поиски ночлега.

Поворачивая ключ зажигания, Робин отметила, что настроение у нее значительно улучшилось. И как будто перед лицом взыскательной коллегии присяжных, куда среди прочих входили Илса, Мэтью и Шарлотта Кэмпбелл, она сознательно погасила улыбку, прежде чем задним ходом выехать с парковки.

— А откуда их взять? — рассердилась Патриция. — Невооружённым глазом было видно, что собираешься нести чушь, над Климчаком поиздеваться… Сидел он, видите ли, ну и что? Сидеть и импотент может! А так хоть поприличнее вышло.

4

— Лажа-то осталась!

Одною матерью от двух отцов зачаты,Они несхожи, точно воск и латы.Эдмунд Спенсер. Королева фей
— Не твоя, а судейская. Хотя жертву мог бы и получше натаскать…

Наутро Страйк проснулся незадолго до пяти. Через тонкие занавески в доме Джоан уже пробивался свет. Набитый конским волосом диван каждую ночь ухитрялся намять Страйку какую-нибудь часть тела, и сегодня ощущение было такое, словно ему двинули по почке. Он потянулся за телефоном, проверил время, но понял, что боль уже не даст ему заснуть, и сел.

В дверях салона пани Ванды Кайтусь успел только себе под нос пробормотать несколько прочувствованных и совершенно непечатных слов в адрес Стаси.

Потянувшись и почесав под мышками, он дождался, чтобы глаза привыкли к полумраку гостиной Теда и Джоан, где со всех сторон вздымались непонятные силуэты, и взялся повторно гуглить Марго Бамборо; после беглого просмотра фотографии улыбающейся женщины-врача с волнистой укладкой и широко посаженными глазами результаты поиска привели его к сайту, посвященному серийным убийцам. Здесь был помещен длинный текст про Денниса Крида, перемежавшийся его портретами в разном возрасте, от снимка трогательно-кудрявого, светловолосого малыша до полицейских фото анфас и в профиль, на которых был изображен стройный мужчина с безвольным, чувственным ртом, в больших квадратных очках.

Затем Страйк перешел на сайт книжного магазина и отыскал биографию этого серийного убийцы, изданную в 1985 году и озаглавленную «Демон Райского парка». Ее автор, ныне покойный, славился своими журналистскими расследованиями. С яркой обложки смотрело невыразительное лицо Крида, по которому плыли призрачные черно-белые тени замученной и убитой им семерки женщин. Марго Бамборо среди них не было. Страйк заказал на адрес агентства подержанный экземпляр стоимостью в один фунт.

Пани Ванда обладала уже всей необходимой полнотой знаний о выступлениях сторон. Получены эти знания были таинственным образом, который Патриция, разумеется, обошла тактичным молчанием, отлично понимая, что подобный способ получения информации юридически незаконен, всеми осуждаем и вообще не существует. И тем не менее власти разного уровня используют его под большим, понятное дело, секретом повсеместно и регулярно. Все прекрасно знали о процветающей везде и всюду прослушке и не заморачивались по этому поводу.

Он поставил телефон на подзарядку, пристегнул протез, взял сигареты и зажигалку, боком протиснулся мимо целого выводка шатких столиков с сухими букетами в вазах и, не сбив плечом ни одной декоративной тарелочки, прошел по коридору, спустился на три крутые ступени вниз и оказался в кухне. Линолеум, памятный ему с раннего детства, льдом холодил босую подошву единственной ноги.

Заварив себе большую кружку чая, он – как был, в трусах-боксерах и футболке, – вышел через дверь черного хода в приятную рассветную прохладу, прислонился к стене дома и, вдыхая между затяжками соленый морской воздух, погрузился в размышления о пропавших матерях. За истекшие десять дней ему не раз вспоминалась Леда, полная противоположность Джоан.

Адвокат Островский, прибывший чуть раньше, как раз принимал поздравления, к которым Патриция с ходу и присоединилась.

– Ты уже курить пробовал, Корми? – однажды как бы невзначай спросила она, выпуская изо рта голубоватый дымок. – Табак – это вред, но, видит бог, я без него жить не могу.

Окружающие порой недоумевали: почему органы опеки не обращают внимания на семью Леды Страйк? Ответ лежал на поверхности: Леда, которая никогда и нигде не задерживалась на длительный срок, просто не попадала в поле их зрения. Бывало, ее дети ходили в новую школу считаные недели, а после мать, поддавшись очередному увлечению, срывала их с места и перебиралась в другой город, в другой сквот, где подселялась на этаж к своим знакомцам или – куда реже – снимала угол. В органы опеки с полным правом могли бы обратиться Тед и Джоан, чей дом служил для детей единственным островком надежности, но Тед, как видно, не хотел полного разрыва со своей блудной сестрой, а Джоан считала, что дети ей этого не простят.

— С ваших уст слетали сплошные перлы, жаль только, что пришлось рассыпать их перед свиньями. Прекрасная речь! А вы сомневались…

Среди самых отчетливых детских воспоминаний Страйка сохранился тот случай, когда Леда откуда ни возьмись появилась в Сент-Мозе после полутора месяцев его учебы в подготовительном классе. Пораженная и разгневанная тем, что такое важное решение было принято без нее, она тут же повела сына с дочкой на паромную переправу, заманивая их всевозможными соблазнами Лондона. Страйк упирался, пытаясь объяснить, что они с Дейвом Полвортом давно сговорились на ближайших выходных обследовать пещеры контрабандистов; пещеры эти, скорее всего, существовали только в воображении Дейва, но для Страйка были реальнее некуда.

— Само как-то получилось, — кокетливо оправдывался господин адвокат. — Дело-то яснее ясного. Дураку понятно, что обиженная девица решила отомстить. Я, скорее, паном прокурором восхищаюсь, что смог хоть заговор нарыть.

– Пещеры никуда не денутся, – приговаривала Леда, закармливая его конфетами в лондонском поезде. – И этого, как там его, тоже скоро увидишь, обещаю.

Кайтусь молча проглотил эту жабу, стараясь сохранить выражение снисходительного равнодушия.

– Дейв, – всхлипывал Страйк, – его зовут Д-дейв.

Гони прочь эти мысли, велел себе Страйк, прикуривая вторую сигарету от первой.

— И жертва преступления вам не помогла, — попыталась утешить молодого прокурора весёлая пани Ванда. — А впрочем, успех и так у вас в кармане.

– Стик, застудишься и помрешь – надо же, в одних трусах вышел!

— Успех! Ха-ха!

— А кто-нибудь меня просветит, зачем нашей старой перечнице четыре дополнительных часа? — вежливо поинтересовалась Патриция. — Плохо верится, что он ломает голову над приговором!

Он оглянулся. На пороге, кутаясь в шерстяной халат, стояла его сестра в тапках из овчины. Брат с сестрой были настолько непохожи, что многие отказывались верить в их родство. Люси, приземистая, светловолосая и румяная, была копией своего папаши-музыканта, который, уступая в известности отцу Страйка, по крайней мере не забывал родную кровиночку.

– С добрым утром, – отозвался Страйк, но Люси уже исчезла, чтобы тут же вернуться с его брюками, туфлями и носками.

— Как, неужели вы не догадываетесь? Обоснование рожает!

– Люс, мне не холодно…

– Воспаление легких заработаешь. Одевайся!

— Я полагала, что оно уже давно родилось и даже успело немного подрасти?

Подобно Джоан, Люси свято верила в непогрешимость своих суждений о благе родных. Только близкий час отъезда заставил Страйка собрать в кулак всю свою выдержку, чтобы взять принесенные сестрой вещи и тут же их надеть, с трудом удерживая равновесие и рискуя свалиться на гравий. К тому времени, как он натянул носок и туфлю на уцелевшую ногу, Люси успела вынести и себе, и ему свежезаваренный чай.

— Не иначе защита напакостила, — злорадно отыгрался Кайтусь. — Высокий Суд просто заслушался господина адвоката, теперь вносит мелкие коррективы, но так, чтобы не нарушить руководящих указаний.

– Мне тоже не спалось, – сообщила она, протянула ему кружку и уселась на каменную скамью.

Впервые за всю неделю они остались наедине. Люси буквально прилепилась к Джоан, не давая ей заняться ни стряпней, ни уборкой, а Джоан не понимала, как можно сидеть без дела, когда у нее полон дом гостей, всплескивала руками и все равно суетилась. В те редкие моменты, когда Джоан не оказывалось рядом, суета исходила от сыновей Люси: Джек жаждал общения со Страйком, а двое других клянчили что-нибудь у матери.

Пани Ванда пригласила собравшихся к столу, к компании осторожно присоединился её супруг, привлечённый запахом свежеиспечённой запеканки, и, как обычно, надеющийся, что частная беседа о забавном процессе с ещё более забавным изнасилованием не превратится в критику режима. На всякий случай он предусмотрительно занял место на краю стола у самой двери, оставляя себе возможность улизнуть. Домработница подала предваряющие запеканку очаровательные канапе.

– Ужасная напасть, да? – говорила Люси, издалека наблюдая за Тедом, который любовно обихаживал цветочные клумбы.

– Не говори, – вздохнул Страйк. – Но постучим по дереву. Как-никак химиотера…

— Вы токмо, господа, не шепчите, — попросила она. — Я тут себе в сторонке тоже слушаю. Страсть как хочется знать, чем энта пустая заваруха кончится. Так что уж вы, пожалте, погромче, погромче, не стесняйтесь.

– Химия не лечит. А только продлева… про… – Тряхнув головой, Люси утерла глаза смятым клочком туалетной бумаги, который оторвала от рулона, извлеченного из недр халата. – Я чуть ли не двадцать лет звоню ей по два раза в неделю, Стик. Это место – второй дом для моих мальчишек. Она для меня – настоящая мать.

Страйк не хотел заглатывать наживку, однако не удержался и сказал:

— Каролинка знакома с молодёжью, замешанной в это дело, — пояснила хозяйка. — И имеет свою точку зрения.

– То есть помимо нашей родной матери.

— И считает изнасилование пустой заварухой? — осторожно полюбопытствовал Кайтусь.

– Леда не была мне матерью, – холодно возразила Люси; Страйк никогда не слышал от нее столь резких суждений, хотя в разговорах нередко подразумевалось именно это. – Я перестала считать ее мамой в четырнадцать лет. Если не раньше. Моя мама – Джоан!

И, не дождавшись ответа от Страйка, добавила:

— Фу ты, ну ты! — презрительно фыркнула Каролинка и выплыла из столовой, пожимая плечами.

– Ты выбрал Леду. Я знаю, ты любишь Джоан, но у тебя и у меня сложились с ней совершенно разные отношения.

– Ни за что бы не подумал, что здесь имеет место конкуренция, – сказал Страйк, закуривая следующую сигарету.

— Собственно говоря, настоящего восхищения здесь достойна наша прелестная хозяйка, — галантно обратился адвокат к пани Ванде. — Выискать такого судью — это высший класс! Мои аплодисменты!

– Я просто объясняю тебе свои ощущения.

— А хотят от меня ещё большего. Впрочем, интуиция мне подсказывает, что без помощи не останусь… Прошу к столу, запеканка стынет.

«А заодно и мои».

За неделю вынужденного соседства она не раз отпускала ядовитые комментарии в адрес Страйка, который слишком редко навещал родню. Он придерживал язык, чтобы не обострять ситуацию. Страйк поставил перед собой цель: уехать из этого дома, ни с кем не разругавшись.

Хозяин дома с удовольствием потянул носом и уселся на стул.

— Не ожидается ли какого следственного эксперимента? — с надеждой пробормотал он. — Что-нибудь забавное по части защиты?

– Мне были ненавистны те дни, когда Леда приезжала нас забирать, – не унималась Люси, – а ты всегда был готов сорваться с места.

В этом заявлении он расслышал голую констатацию факта при полном отсутствии вопросительного знака, совсем как у Джоан.

Из-за шума отодвигаемых стульев расслышала его только сидевшая рядом Патриция и радостно подхватила:

– Далеко не всегда, – возразил Страйк, вспоминая паром, Дейва Полворта и пещеры контрабандистов, но сестре, похоже, втемяшилось, что ее хотят чего-то лишить.

— Именно! Выяснилось, что вся защита свелась к отталкиванию нападавшего ручкой…

– Я просто хочу сказать, что ты потерял свою мать давным-давно. А нынче я… все к тому идет… теряю мою.

Она вновь утерла глаза отсыревшей туалетной бумагой.