В конце тщательного разбирательства, среди других, прозвучал вопрос, говорит ли нам что-нибудь фамилия Менюшко. Мой отец, моя мамуся и я одновременно заявили, что первый раз ее слышим, а моя тетка Люцина задумалась:
– Кажется, я когда-то слышала, – сказала она, пробудив тень надежды на лице капитана милиции. – Так в голове и вертится... Но это касается того времени, когда мне было шестнадцать лет, сомневаюсь, что вам будет интересно. Кроме того, если я где-то и слышала, то все равно не помню.
Капитан посмотрел на нее с нескрываемой неприязнью и отказался от дальнейших расспросов.
Лицо жертвы предъявили и тетке Терезе в Канаде, о чем она уведомила нас письменно, сообщив попутно, что последнее время наблюдается солидный урожай на подозрительных идиотов. Один подозрительный идиот пытался расспрашивать ее о разных предках. Он приходил два раза – незнакомый чужой человек. Другой, независимо от первого, подсовывал ей фотографию парня, похожего на покойника, и утверждал, что она о нем что-то знает. Ничего она не знает и знать не хочет. С людьми, которые так выглядят, она вообще не желает иметь ничего общего.
Мы объяснили ей, тоже письменно, что парень на фотографии похож на покойника неслучайно. Нас сильно заинтриговал первый идиот, который наносил визит за месяц до появления трупа и мог иметь какое-то значение, но про него Тереза тоже ничего не знала. Через пару месяцев она приехала отдыхать в Польшу и загадочное происшествие вновь привело нас в движение. Мы решили выбраться на экскурсию в Волю, чтобы взглянуть на место, которое стало последним пристанищем странного покойника, тем более, что это место было нашей родиной.
Моя мамуся и Люцина очень настаивали на этой поездке, Тереза попеременно то упорно отказывалась, то впадала в боевое настроение. То она не желала слышать о таинственном преступлении, то порывалась все объяснить, раздумывая о том, рассказать ли милиции о навестивших ее подозрительных идиотах или наоборот, тщательно все утаить. Люцина злорадно стращала ее Менюшкой:
– Ты Менюшко знаешь? – добродушно спросила она при первой же встрече вместо приветствия. – Припомни-ка своих старых хахалей, их у тебя хватало. Может, какого Менюшко и найдешь.
Терезу это сильно расстроило, по дороге из аэропорта они чуть не подрались, помешала только теснота автомобиля. Отбившись от Люцины, Тереза открестилась и от Менюшки:
– Отцепись! – яростно протестовала она. – Эта ваша милиция никуда не годится! Я не хочу, чтобы разные трупы носили мой адрес!
– Наши адреса они тоже носят, – примирительно заметила моя мамуся.
– Ваши могут и носить, а мой нет! Ни про каких Менюшек я в жизни не слышала! И слушать не буду, уши заткну! Надо, наконец, все выяснить. Я не хочу, чтобы на мне висели какие-то дурацкие преступления!
– Вот именно, – сказала моя мамуся. – Поехали туда!
– Куда?! На место преступления? Чтоб там и нас задушили? Еще чего!...
Через неделю, использовав изменчивость настроений Терезы, мы поехали посмотреть на место преступления, по непонятной причине связанное адресами с нашей семьей. С собой мы взяли сестру отца, тетю Ядю, которая в глубине души чувствовала себя глубоко обиженной тем фактом, что у покойника не было ее адреса, и живо интересовалась семейной сенсацией. По дороге меня остановила домашняя птица, поэтому я сидела в бездействии за рулем, меланхолично разглядывала сельский пейзаж и не имела ни малейшего понятия о событиях, которые привели меня к этим индюкам, гусям и болоту на лугу...
* * *
Наконец, гуси форсировали дорогу. Я тронулась с места и сразу догнала индюков. Одного удалось отпихнуть в сторону...
– О, господи! – вдруг оживилась моя мамуся. – Смотрите, это же здесь! Не узнаете? Вместо дома стоит коровник, интересно, что здесь случилось...
Я остановилась посреди дороги.
– Последний раз здесь нашли труп, а за сорок пять лет могло случиться и побольше, – ехидно заметила я. – Откуда ты знаешь, что это здесь, если вместо дома стоит коровник?
– Как откуда, все остальное я узнаю! Сеновал тот же самый и двор, и даже пень стоит на том же месте. Вон и развалины видно! Конечно же, это здесь!
– Здесь, – согласилась Люцина из-за моей спины. – Отсюда вылезли эти гуси, это наши, фамильные. Хорошо, что ты ни одного не переехала. Выпусти меня.
Я открыла двери, наклонила на себя спинку сиденья, выпустила Люцину и посмотрела вокруг. Через широко раскрытые ворота был виден большой двор, со всех сторон ограниченный постройками. В глубине, возле сеновала, расположилось что-то вроде конюшни, откуда вместо коня выглядывал трактор. Справа поднималось большое кирпичное здание с довольно странными окнами – слишком большими для коровника и слишком маленькими для жилого дома. Слева от ворот, отделенный от дороги палисадником, стоял красивый новый кирпичный дом с мансардой и балкончиком. В те времена, которые помнила моя мамуся, его наверняка еще не было. Чуть дальше, за гипотетическим хлевом, виднелся небольшой холмик, похожий на развалины, присыпанные землей и поросшие кустарником.
Люцина пошла к воротам, я заглушила двигатель и воцарилась приятная тишина.
– Выходим, что ли? – спросила Тереза и за моей спиной начала выпихивать Ядю.
Из коровника вышел мужчина средних лет, высокий и худой, с красивым спокойным лицом. Он не обратил на нас внимания, поставил под стену вилы и не спеша направился к дому. Люцина вступила во двор, мужчина посмотрел на нее и остановился. Люцина без колебаний подошла к нему:
– Ты Франек, – спокойно сообщила она. – Франек Влукневский, правда?
Мужчина задумчиво уставился на нее и не выразил ни малейшего удивления.
– Да. Это я. А в чем...
Он внезапно замолчал, как будто только теперь обнаружил, что эта абсолютно чужая ему тетка обращается к нему на «ты». Слегка сбитый с толку, он уставился на Люцину и молчал. Люцина радостно захихикала.
– А ты похож на своего отца! А на дядю, кажется, еще больше. Ты удивлен?
– Нет, – меланхолично ответила жертва нападения, – я уже ни чему не удивляюсь. А в чем дело?
Люцина решила слегка смягчить свой фривольный тон:
– Все мы в девичестве Влукневские, – милосердно объяснила она. – А ты наш двоюродный брат...
Она махнула в сторону машины и осознала, что из нее как раз выходит тетя Ядя, происходящая совсем из другой семьи, а на переднем плане, за рулем, торчу я, тоже с другой фамилией.
– Нет, не все, – поспешно поправилась она. – Только три штуки, а эти две – как раз нет. Мы твои двоюродные сестры, ты мог про нас слышать...
Скептически рассматривающий ее мужчина вдруг расцвел.
– А, знаю! – произнес он, оживившись. – Вы дочери дяди Франека. Так я и думал, что вы объявитесь.
Если он решил отплатить Люцине и удивить всех родственников, это у него получилось. Вопрос, почему он ожидал приезда людей, которых не видел ни разу в жизни, возник сам собой. Ответ мы получили не сразу. Сначала в дело вмешался пес Пистолет, которому пришлось доказывать, что мы свои. Потом моя мамуся обрушила на нас ворох воспоминаний, разыскивая перемены, произошедшие в хозяйстве за последние полвека. В конце концов нам удалось вернуться к прежней теме. Ответ на наш вопрос окончательно запутал и без того непонятную ситуацию. Оказалось, что все мы во что-то замешаны.
– Приходили ко мне, – задумчиво сказал Франек – мужчина с лицом моего деда, сохранившимся в памяти еще с детства и хорошо знакомым по фотографиям. – Один – почти год назад...
– И что? – алчно поинтересовалась Люцина.
– Спрашивал про вас.
– Про нас? – удивилась моя мамуся. – И что он от нас хотел?
– А кто это был? – одновременно спросила Люцина. – Кто-то знакомый?
– Кажется, опять какой-то подозрительный идиот, – недовольно пробормотала Тереза.
Тетя Ядя в разговор не вмешивалась. Она принимала всевозможные позы под стенами комнаты и увлеченно фотографировала группу посередине. Все остальные сидели за большим кухонным столом и, конечно же, пили молоко, потому что находиться в том месте, где есть настоящие живые коровы и не пить молока, для моей семьи – немыслимо. Франек под напором пяти голодных гарпий отдал нам все наличное молоко и послушно согласился не расширять трапезу другими продуктами питания. В этой семье мужчины всегда подчинялись капризам женщин.
– Может, рассказать по порядку? – предложил он. – Какая-то дурацкая история...
– Говори по порядку, – согласилась Люцина.
– Что он мог хотеть? – не переставала удивляться моя мамуся. – Спрашивать про нас здесь, где мы сорок пять лет не появлялись?
– Заткнитесь наконец, и перестаньте его перебивать! – потребовала Тереза.
– Я не смог ему ничего ответить, – продолжил Франек. – А зачем он приехал – понятия не имею. Чужой человек, имени не знаю, был летом прошлого года и спрашивал про семью дяди, Франтишека Влукневского. То есть, про вас. Я знал, что дядя умер. В сорок седьмом отец получил телеграмму. Кажется, послал кто-то из вас.
– Мамуся послала, – перебила моя мамуся.
– Откуда, не помню – по-моему, не из Варшавы...
– Из Тарчина, – снова вмешалась моя мамуся. – Мы тогда были в Бытоме, а мама, папа и Тереза жили в Тарчине...
– Да заткнись же! – взорвалась Тереза.
– Что тебе надо? Я сразу рассказываю ему то, чего он не знает...
– Можешь и потом рассказать. Он же не хочет узнать это сразу!
– А откуда ты знаешь, что он не хочет?
– Заткнись же! О, господи!!!
– Рассказывай дальше, не обращай на них внимания, – посоветовала Люцина. – Они обе чокнутые. Ну, так что? Что он хотел знать?
– Все. Спрашивал, что вы делаете, как живете, а главное – хотел получить адреса. По-моему, он украл телеграмму о смерти дяди, потому что больше я ее не видел. Он говорил, что знал вас до войны, но, по-моему, врал, потому что не знал, сколько вас, и спрашивал, сколько детей у дяди. Он выкручивался, говорил, что знал до войны и дядю и тетю, когда они жили в Варшаве на улице... Сейчас... Кажется, Согласия...
– Сколько ему было лет? – на этот раз перебила Люцина.
– А я знаю? Где-то от сорока до сорока пяти.
– Это обманщик, – вынесла приговор моя мамуся. – На Согласия мы жили пятьдесят лет назад. Не думаю, чтобы он нас знал до того, как родился.
– Мне так и показалось, что до войны он был слишком молод, чтобы кого-то знать и помнить. Скорее всего, притворялся. Больше я ему ничего не сказал. То есть, да. Сначала, когда он спрашивал, откуда семья тетушки, я сказал, что из Тоньчи, больше – ничего, не понравился он мне.
– А как его зовут, он сказал? Представился?
– Что-то бормотал под нос, но я не расслышал. Если честно, я на него не обратил внимания, у меня как раз корова телилась и сенокос начинался. Я про него сразу забыл и вспомнил только тогда, когда нашли этот труп. Вы знаете, что у него были ваши адреса?
Мы попробовали ответить одновременно, причем все по-разному. Моя мамуся выразила общую обиду, Люцина попыталась вычислить промежуток времени, между визитом этого обманщика и появлением трупа, Тереза потребовала его описания, я, в свою очередь, попробовала узнать, рассказал ли Франек про него милиции, и как она к этому отнеслась. Тетя Ядя отказалась от гимнастических упражнений под стенами и уселась к столу:
– Пленка кончилась, – сообщила она. – Но у меня есть еще. Вы понимаете, когда они говорят все вместе?
Франек демонстрировал ангельское терпение:
– Понимать-то понимаю, но не успеваю отвечать...
– Слушайте, спрашивайте его как-нибудь по очереди, мне тоже интересно, что все это значит. Так это был другой? То есть, тот труп и тот человек, который сюда приходил – это одно и то же лицо?
К счастью, ответ на этот вопрос хотели услышать все, и Франек наконец-то получил право голоса. Он энергично помотал головой:
– Что вы, совсем другой. Покойник был намного младше и вообще некрасивый. Милиции я про того не рассказывал, сначала забыл, потом огород копал – времени не было, а потом было неудобно. Какая-то подозрительная история...
– Я наконец узнаю, как он выглядел? – разнервничалась Тереза.
– Кто как выглядел? Покойник или тот, что тут был?
– Тот, что тут был! Я уже целый час спрашиваю!
Франек задумался.
– Как выглядел? Знаете, описать трудно. Обыкновенно выглядел, ничего особенного. Городской, одет хорошо, никаких там джинсов или ветровок – костюм, рубашка, галстук... Не лысый, не лохматый, кажется, как-то гладко причесанный. Ниже меня, но потолще, такой весь крепкий, рот широкий, нос тоже. Мне показалось, что его как будто корова облизала...
Тереза внезапно кивнула головой.
– Нос чуть приплюснутый? Большой, но не торчит, такой нависший над губой? Брови гладкие и широкие и морда красная?
– Хоть рисуй! А что? Вы его видели?
Тереза посмотрела на нас с выражением ужаса, смешанного с удовлетворением.
– Это он. – Произнесла она торжественно. – Он был у меня в Гамильтоне! Потом приезжал почти осенью, когда я вернулась с озера. Как это вам нравится?
Мы довольно тупо глазели на нее, лишившись творческих мыслей. Понять как это нам нравится, было нелегко.
– Вот поэтому милиции трудно ловить преступников, – упрекнула я их. – Все скрывают правду. Ни Тереза, ни Франек не сказали про этого мужика ни единого слова. Если бы они все рассказали, убийца бы уже давно сидел в тюрьме, и все стало бы ясно. А так что? Милиция халтурит. Показатели падают.
– Где уж там! – фыркнула Люцина. – Говно бы сидело... Я, извините, хочу сказать, много бы это им дало? Парень, как видно, может свободно путешествовать, вот он и смылся в Канаду. Говорите ка поточнее, что когда случилось. Когда он был здесь, когда в Канаде и когда нашли труп?
Тереза и Франек послушно начали считать, у них получилось, что в Воле этот разбойник появился 12 июля, первый визит Терезе нанес 10 сентября, а труп нашли 17 октября. Короче говоря, труп можно было бы считать эффектом бурного празднования именин часто встречающихся в стране Терез и Ядвиг, если бы не имущество покойника. В любом случае, облизанный коровьим языком обманщик мог быть убийцей. Между 10 сентября и 17 октября он успел бы проехать не только от Канады до Польши, но и вокруг света. Но, точно так же, он мог находиться и в любом другом месте.
– Все равно, надо было о нем рассказать, – сказала я упрямо.
– Отстань, – твердо отрезала Тереза. – Что дальше?
– Ты говорил, что их было больше, – напомнила Люцина. – Кто-то еще про нас спрашивал?
– Ах, да. В прошлом году, весной. Я садил картошку, у меня свиньи поросились, времени опять не было, но этого я хорошо запомнил. Он был посимпатичнее. Молодой, лет двадцати пяти, не больше, худой такой, высокий, выше меня, они теперь все так растут...
– Болезненно худой? – неизвестно почему заинтересовалась Люцина.
– Зачем тебе здоровье какого-то бандита? – огорчилась моя мамуся.
– Это был не бандит, – запротестовал Франек. – Он представился и имя громко сказал, что-то от ольхи, Ольшинский или Ольшевский, что-то такое. Нет, не болезненно, просто худой. Выглядел здоровым. Он был симпатичный, но уж слишком таинственный. Спрашивал о том же – про дядю Франека и его потомков. Он сказал, что есть одно дело, которое тянется уже бог знает сколько лет, его обязательно надо закончить, а без вас он не справится...
– Что за дело? – подозрительно прервала его моя мамуся.
– Понятия не имею, какое-то очень старое.
– Прадед в царском войске получил попону, пропил ее, а теперь нам придется за нее платить, – предположила я.
– Я платить не буду, – быстро и решительно открестилась моя мамуся.
– Ты что, про попону он бы спросил у Франека, – запротестовала Люцина. – Наверное, какие-то осложнения с наследством от дедушки Витольда. Мы с этим не имеем ничего общего.
– Он, собственно, больше интересовался теткой Полиной, чем дядей Франеком, – сказал Франек. – Много я ему рассказать не смог, тем более, что телеграмма о смерти дяди тогда уже пропала. Я поискал в бумагах и нашел какое-то довоенное или военное письмо, где был адрес в Варшаве, на Хмельной. Он взял этот адрес. И еще он спрашивал разные вещи, почти о всей семье, я даже удивился, откуда он столько знает. Ну, я и подумал, что в конце концов и вы заявитесь...
– Сейчас, подождите, – вмешалась тетя Ядя. – Если у покойника были эти адреса, то вы могли их у него взять! То есть, я имею ввиду, что вы уже знали... То есть, милиция знала и могла вам сказать...
– Вот именно, – поддержала я ее. – И ты бы знал, где нас искать.
Франек слегка смутился.
– Я их и не видел. Они были записаны на бумажке, а бумажку никому не показывали. Я мог спросить, но было как-то ни к чему, потому что я тогда забыл про того типа... И вообще, с милицией лучше не связываться. По-моему, это какое-то семейное дело, только немного подозрительное...
– Вот, черт! – сказала заинтригованная Люцина. – Кто-нибудь из вас знает Ольшинского?
– Нет, – ответила я за всех. – Зато ты знаешь Менюшко.
Люцина оживилась.
– А вот и знаю, да будет тебе известно! Как пить дать, я это имя слышала, причем здесь, в этих местах. Мне тогда было шестнадцать лет...
– Никакого Менюшко тут никогда не было, – решительно остановил ее Франек.
– Ну и что? А я слышала...
– А хор ангельский ты не слышала? – ядовито поинтересовалась Тереза. – Столик у тебя по полу не прыгал? Духи тебе не являлись?
– Духи нет, только призрак. Я всегда его вижу, вот он, сидит за столом...
– Слушайте, они опять подерутся, – забеспокоилась тетя Ядя. – Я бы не видела ничего серьезного, если бы за ваш счет не убивали чужих людей...
Опять заговорили одновременно все. Связь нашей семьи с убийством казалась туманной, но, тем не менее, что-то в этом было. Какая-то мрачная тайна, касающаяся нашей семьи. Тереза жутко разволновалась, моя мамуся стала выдвигать предположения, достойные попоны прадеда, Люцина подошла к вопросу по деловому:
– Хорошо еще, что у всех есть алиби, – констатировала она с удовлетворением. – Пятнадцатого мы все были у Яди на именинах, а эту жертву убили как раз пятнадцатого вечером. Нам никак было не успеть.
– Ты могла нанять убийцу, – предположила я.
– Почему я? Мне не мешает, когда труп носит мой адрес!
– Так что, может, я? – немедленно обиделась Тереза.
– Вы действительно не можете серьезно подумать? – упрекнула их тетя Ядя.
– Как это? – удивилась моя мамуся. – Мы и так все время думаем...
Франек пережидал в терпеливом молчании. Он заглянул в кувшин, вылил в него остатки молока из ведра и оперся о дверной косяк.
– Вообще-то, я кое-что знаю, – неожиданно объявил он.
Стало тихо и все на него уставились. Тетя Ядя машинально подняла фотоаппарат, как будто это кое-что, которое знал Франек, необходимо было запечатлеть.
– Что ты знаешь? – поинтересовалась Люцина.
Лицо Франека приняло обеспокоенное и озабоченное выражение:
– А я и сам не знаю, что я знаю, – признался он неуверенно. – Кажется, какая-то семейная тайна. Понимаете, это было так. В самом начале войны, третьего или четвертого сентября, в тридцать девятом году, сюда приехал какой-то тип. Он поговорил с отцом и отдал ему какое-то письмо. Конверт. Я тогда был маленький, только девять лет исполнилось, и увидел все случайно. Вы же знаете, что мои старшие братья погибли, один на фронте, другой партизанил. У отца тоже срок подходил, войну он пережил, но чувствовал себя все хуже. Он страшно жалел, что остался только я, несовершеннолетний – в случае чего, сам не справлюсь. Пару раз он собирался мне что-то сказать, но все откладывал, ждал, пока я постарше стану. Только перед самой смертью, а мне тогда уже двадцать стукнуло, он выдавил из себя, что у нас есть какие-то сбережения. Я понял, что это он про тот конверт. А потом он почти не разговаривал, слишком долго ждал, пока я вырасту. Я узнал только одно: пока жива мать тетки Полины, нельзя и слова сказать. Мне это показалось странным, я думал, он бредит, какое отношение к делу имеет эта старуха, которую я и в глаза не видел. Тем более, она к тому времени и умерла...
– А вот и не умерла, – вставила Люцина. – Она умерла только в пятьдесят четвертом году.
– Да что ты? – удивился Франек. – Значит отец не бредил? Ну, тогда не знаю... Из того, что он тогда говорил, я понял, что усадьбы пропали – все национализировали, но самое важное надо отдать. Что отдать и кому – понятия не имею. Я потом искал этот конверт, чтобы оттуда хоть что-то узнать, но он потерялся, до сих пор не найду. Мне это было важно, потому что отец заставил меня поклясться, что я все сделаю как нужно, а я даже не знал, что надо делать. Я спрашивал, но отец все время повторял: «тут, тут», – и больше ничего. Теперь вы знаете все, что знаю я. Из-за матери тетки Полины я думал, что это касается вас, и вы что-то знаете...
Он замолчал и с надеждой смотрел на нас, мы, в свою очередь, как бараны уставились на него. Моя прабабка при жизни была особой довольно неудобной, это знали все, но кто мог подумать, что она добавит нам забот и через двадцать лет после смерти?!
– Ничего себе! – очнувшись сказала Люцина. – Впервые слышу и ничего не понимаю!
– А твоя мать? – беспокойно спросила Тереза. – Она тоже ничего не знала?
– Совсем ничего, отец говорил со мной наедине. Ни про какую тайну она не знала. Умерла ровно десять лет назад...
– А что за усадьбы национализировали? – вдруг заинтересовалась моя мамуся.
– Не знаю. Наверняка не наши. Отец вроде бы управлял каким-то чужим имуществом, это до войны было, я плохо помню. Старший брат дома почти не бывал, он где-то там сидел и управлял – как только вырос, стал помогать отцу. Я слышал, что он сторожит что-то чужое. После войны, как видно, этого чужого не стало, потому что отец занимался только нашим хозяйством, значит, чужое и национализировали. Вот и все. Больше я ничего не знаю.
Он оторвался от косяка, подошел к окну, выглянул во двор, затем уселся в кресло. Ему, вероятно, полегчало, он избавился от тяжести, одарив нас этой удивительной тайной. Он передал всю информацию и наконец-то может успокоиться.
– И все это время ты ждал, пока мы приедем? – недоверчиво спросила Люцина.
Франек пожал плечами.
– А что было делать? Я ничего про вас не знал. После смерти отца мать послала письмо в этот Тарчин, но оно вернулось с надписью, что адресат не известен. О том, что вы вообще живы, я узнал только от покойника. А милицию, сами понимаете, я предпочел не спрашивать...
– И правильно сделал, – похвалила его Тереза. – В семейные дела милицию лучше не вмешивать. Еще за что-нибудь посадят. А так – пожалуйста, все на месте, и можем спокойно подумать...
– Мы давно сюда выбирались, – прервала ее моя мамуся. – Франек, у вас здесь должен быть колодец.
– Извините? – удивился Франек.
– Колодец. У тебя должен быть колодец...
– Ну, начинается! – сердито фыркнула Люцина.
– Где он?
Франек страшно удивился.
– Колодец? Ну, есть колодец, артезианский. Насос качает воду в бак, я сам все сделал. Колодца, собственно нет, только краны. Колодец есть у соседей.
– Но у тебя был колодец, я уверена, – не отступалась моя мамуся. – Что с ним случилось?
– Засыпан. Два верхних круга я снял, а остальное осталось.
– Если круги, значит он новый, а раньше был старый. Где был колодец у твоего деда?
Мы смотрели на мою мамусю с безнадежным отчаянием. Франек разглядывал нас с растущим недоумением, но отвечал, не сопротивляясь, хотя и не понимал, в чем тут дело.
– Дедовский колодец был возле старого дома. Если вас так интересуют колодцы, то их было целых два – один старее, другой новее. Старый дед засыпал еще в молодости и выкопал новый. Он служил долго, только перед самой войной дед вырыл последний, с кругами, даже не знаю зачем, в прежнем была хорошая вода.
– Вот, пожалуйста! – сказала моя мамуся и с триумфом посмотрела на нас.
– Ты действительно думаешь, что в каждом колодце, который остался от наших предков, должно лежать бог знает что? – спросила Тереза сдавленным голосом.
– Должно, не должно, но может...
Тетя Ядя, занятая сменой пленки в фотоаппарате, подняла голову:
– Вас совсем не задевают эти таинственные происшествия? – осуждающе спросила она. – Колодец? Да, очень может быть, что в этой семье урожай на фаршированные колодцы, но тут происходит достаточно событий и без колодцев. Вас это совсем не волнует?
– Волнует, – ответила Люцина. – Мы подумаем об этом, когда они перестанут дурачиться.
– Меня это не касается! – уверенно запротестовала моя мамуся. – Меня абсолютно не интересуют больные идиоты с расплющенными носами, и за пушки прадеда я платить не собираюсь. Я приехала сюда, чтобы посмотреть колодец.
– Дура ты! – возмутилась Тереза. – Тебя не волнует, что из-за нас здесь убивают людей? А я хочу все выяснить!
– Милиция не смогла, а ты выяснишь?
– От милиции вы скрыли самое главное, – ехидно вставила я. – Тот облизанный как-то со всем этим связан. Он украл адрес в Тарчине и, как по ниточке, добрался до нас. В конце концов, он заполучил наши адреса...
– Если он заполучил наши адреса, то почему не пришел к нам?
– Как это? Пришел же. К Терезе в Гамильтон.
– А почему не к нам, мы ближе...
– Боялся здесь появляться, чтобы его никто не узнал. Он же не знал, что Франек не скажет про него милиции. Хотел быть подальше от преступления.
– Он мог прийти раньше.
– Не мог. Он поехал в Канаду.
– Какое тебе дело до визита какого-то бандюги?!..
– Подождите, тут еще прабабка впуталась, – остановила я их, кое-что пришло мне в голову. – Что-то мне подсказывает, что в это дело замешана исключительно женская часть семьи, я даже удивляюсь, почему убили мужика, а не бабу...
– Вот именно! – живо подтвердила Люцина. – Вы заметили какие у него адреса? Наши и Лильки с Хенеком. Заметили?
– Заметили, – неприязненно ответила Тереза. – И что с того?
– А то, что все вы дочери бабушки, – зловеще подхватила я. – А Лилька и Хенек – дети тетки Хелены. А тетка Хелена была бабушкиной сестрой, и обе они, насколько я знаю, были единственными дочерями прабабушки, у которой, кроме них, были одни сыновья. Но адресами этих сыновей никто не интересовался. Ну? Что скажете?
Родственники долго и молча меня рассматривали.
– Я же спросила! Что скажете?
– Ничего, – неуверенно сказала моя мамуся. – Что говорить?
– Тут что-то есть, – оживилась Люцина. – И это поручение дяди Антона... Бабушка давно умерла, ты говорил, что дядя говорил, что надо отдать что-то важное. Интересно, кому? Может, облизанному? Облизанный пришел напомнить...
– У меня ничего нет, – грустно повторил Франек.
– Может, не ты. Если сначала должна была умереть бабушка... Может, это было у нашей мамочки?
Моя мамуся немедленно оживилась:
– На этот счет можете быть спокойны, – сказала она беззаботно. – Все, что было у нашей мамочки, из-за войны пошло ко всем чертям. Наверняка все пропало, и пускай этот облизанный успокоится. Пойдем, посмотрим колодец.
– Куда тебя несет? – пробурчала внезапно посерьезневшая Тереза. – Не знаю... По-моему, у нас было что-то чужое... Я думаю, это надо отдать...
– Да что ты? Как ты отдашь, даже не зная что?
– Но оставить это нельзя! Придется подумать...
– Сказал бы мне кто-нибудь, кто такой этот Менюшко! – вздохнула я с сожалением. – Во всяком случае, было бы известно, с какой стороны начинать! Люцина, ну пробейся же сквозь свой склероз!
Люцина глянула на меня и уставилась в окно.
– Менюшко, Менюшко... – бормотала она под нос. – Это связано с каким-то полем... В темноте. Кто-то мчался по полю со стороны дворца... Этих графов... как их звали... как-то на \"с\"... Мне тогда было шестнадцать лет, я возвращалась со свидания...
– Исключено, в этом возрасте ты ни на какие свидания не ходила! – категорически возразила моя мамуся.
– Дурочка! Ходила, только никто не знал... Я спряталась. Кто-то мчался, было темно, светил месяц...
– Туда, где крестовые войны кипят, он мчался при месяца свете... – ехидно продекламировала Тереза.
Люцина, не отрываясь от окна постучала пальцем по лбу и нетерпеливо махнула рукой.
– Мчался. Его было видно... Кажется, кто-то гнался...
– Менюшко мчался? – с подозрением спросила моя мамуся.
– Не знаю, кто мчался. Не помню. Зато помню, где это было. Вот здесь, на этом поле, за сеновалом...
Все, как по команде, повернулись к окну. Люцина показывала пальцем в проход между углом сеновала и сараем, стоящим с другой стороны двора.
– Там была тропинка между домом и развалинами, он оттуда выскочил и помчался через поле...
– Через картошку или по ржи? – обстоятельно поинтересовался Франек.
– Кажется, по ржи... Да, по ржи, это был уже август.
– Ну и что? – спросила я после долгой минуты общего молчания. – И где здесь Менюшко?
Люцина наконец оторвала взгляд от окна.
– Откуда я знаю? Я только рассказываю, с чем этот Менюшко связан. Я подумаю и вспомню, в чем было дело.
– Не вспомнишь, а придумаешь, – рассердилась Тереза. – Тогда все запутается окончательно. Почему, когда приезжаешь отдыхать в эту Польшу, всегда приходится нервничать?
– Как это? – добродушно удивилась тетя Ядя. – Ты же приезжаешь к родственникам...
– Ох, мчится этот Менюшко по полю или не мчится, пойдем, наконец, посмотрим на колодец, – не выдержала моя мамуся. – Подумать можно и потом, в Варшаве...
Остатки от двух колодцев нашлись сразу. Один, новый, с кругами, находился во дворе, второй – за сеновалом, возле развалин. Между сеновалом и развалинами был проход. Тропинка вела через небольшой пригорок – утоптанную часть обломков. Из развалин кое-где торчали куски кирпичной стены, все густо поросло крапивой, лопухами и молодыми березками. Франек слегка разгреб землю и предъявил нам остатки каменной кладки.
– Это тот, что новее, – сообщил он, – засыпанный отцом. Старый был немного дальше.
Он махнул рукой, показывая куда-то на заднюю часть развалин. Там находилась свалка самого разного мусора, в нескольких метрах за ней протянулся забор соседнего хозяйства, полностью заросшего акацией. От места, где когда-то существовал колодец, не осталось никаких следов.
У Франека было такое выражение лица, что посвятить его в вопрос колодцев было просто необходимо.
– Не смотри на нас так, мы еще не свихнулись, – с горечью сказала Тереза. – Это просто пунктик моей старшей сестры. С того времени, как выяснилось, что в Тоньче, в бабкином колодце, с войны лежало барахло...
– Не столько барахло, сколько так называемый клад, – поправила Люцина. – Еврейское добро, награбленное немцами. Мы его нашли, и теперь она все время надеется, что в другом колодце найдется клад поблагороднее.
– А с тем что стало? – поинтересовался Франек.
– Сдали государству. Никто его и в руки бы не взял. Хотя там были хорошие вещи – жемчуг, бриллианты... Очень красивая бижутерия.
Франек тяжело вздохнул.
– У нас вы этого не найдете, – сказал он с сожалением. – Здесь бриллианты в колодец не бросают.
– Возможно, но моей сестре этого не объяснишь...
– Очень живописные развалины – похвалила тетя Ядя, пройдясь с фотоаппаратом за коровником. – А что это такое? С войны осталось?
Общими силами мы объяснили ей, что если и с войны, то никто не помнит, с какой. Может, с одной из шведских. Руины когда-то были жилым домом – скорее, усадьбой, чем замком, а населяли его предки Франека и наши. Когда-то они были очень богаты, но это очень давно прошло. По неизвестной причине они разорились, а вместе с ними разорился и дом. Он постепенно нищал и начал разваливаться. Средств на ремонт не было. В конце концов, какой-то из предков рядом с развалившимся домом поставил времянку, использовав для этого подручные стройматериалы, но не все – часть стен осталась и разваливалась дальше. Как и любая времянка, дом простоял не меньше 150 лет и только в послевоенное время его переделали в коровник, а развалины, продолжающие зарастать травой, остались как память о былом величии.
– Где-то здесь был вход в подвалы, – вспомнила моя мамуся, – мы там игрались в детстве. Почему я его не вижу?
– Я там тоже игрался, – подтвердил Франек. – В конце войны, когда здесь проходил фронт, как раз в это место попала бомба. Снаряды тоже попадали, но этой куче камней не вредили. Только бомба развалила все окончательно. Мы еще удивились, что дом не рухнул, хоть и стоит рядом. С войны все так и осталось. Только с той стороны, когда я строил дом, мы взяли немного камня под фундамент.
– Хорошо здесь, – сентиментально сказала Тереза. – Так тихо и спокойно...
Моя мамуся, слегка разочарованная отсутствием третьего колодца, разгребала палочкой мусор на свалке. Тереза продолжала восхищаться царящими вокруг тишиной и спокойствием. Люцина углубилась на поле клевера, созерцая тот путь, который связывал ее с Менюшко. По тропинке за забором я отправилась к лугу, намереваясь осмотреть предполагаемое место преступления – заметные издалека камыши.
Зачерпнув туфлями жидкой грязи, я отказалась от осмотра. Вязкая почва неприятно прогибалась, до камыша я не дошла и удивилась, что преступник не утонул, транспортируя свою жертву в середину болота. Франек напомнил, что последнее время шли дожди. Осенью прошлого года стояла хорошая погода, луг подсох, и можно было пройти почти до самого камыша. Там и нашли труп.
– Наверное, он думал, что труп утонет и все следы исчезнут, – поняла я. – Тогда было совсем сухо?
– Совсем сухо тут никогда не бывает, – ответил Франек. – Этот покойник лежал, потому и остался. Если бы стоял, его бы затянуло. Те, кто его вытаскивал, сразу провалились по колено.
– Поэтому он наши адреса и не забрал, – недовольным тоном сказала Тереза. – Думал, что все утонет. Болван.
Очень странно, но все с ней согласились. Неизвестно почему, мы вдруг поверили, что убийца должен был забрать эти адреса – и если бы забрал, ему было бы намного лучше. И, что еще более странно, будущее показало, что мы были абсолютно правы...
* * *
Обычные домашние куриные яйца неожиданно столкнули дело с мертвой точки. Вместе с Люциной мы поехали за этими яйцами в знакомое село за Пясечным. Из-за дурацкого стечения обстоятельств, мы не успели вернуться вовремя. Точнее, у меня спустило колесо. Момент и место оно выбрало превосходно, как раз когда я была далеко от села, под лесом, на мягкой песчаной дороге, в полной темноте. Мы поехали за продуктами довольно поздно, а обратно выбрались, когда уже стемнело.
Запасных колес у меня было два, но с тем же успехом их могло быть и двести – мне это ничего не давало. Может, общими усилиями мы открутили бы гайки, но использование домкрата исключалось. Он проваливался в песок, надо было подложить под него какой-то плоский камень. Плоского камня рядом не было, а если и был, найти я его не смогла – фонарик на пару дней раньше позаимствовал мой сын.
– Что будем делать? – поинтересовалась Люцина.
– Ничего. Подождем рассвета – сейчас июнь, ночи короткие. На рассвете я найду камень, может, подвернется какой-нибудь сильный парень. А пока можно разжечь костер. Если хочешь, можем пешком вернуться в село и у кого-нибудь переночевать, но не знаю – стоит ли.
Люцина предпочла костер.
– А где мы возьмем дрова? – засомневалась она.
– Из леса. Лес под носом. Всего пятьдесят метров.
– Темно, как в кишках у негра, я не пойду.
– Я сама пойду. Сухое дерево я как-нибудь нащупаю, а если нет, сниму туфли и сразу найду шишки. Сиди тут и жди.
Люцина куда-то села, куда – я не видела. Через свежескошенный луг я отправилась к лесу. Еще до того как я насобирала пучок сухих прутиков, взошла луна. Стало посветлее, я достала из багажника небольшой ручной насос, надула Люцине матрас и снова отправилась в лес. Я успела обернуться три раза, луна светила все ярче, камня я, правда, так и не нашла, но перестала спотыкаться о кочки, и в последний раз луг преодолела почти галопом. Люцина сидела рядом с машиной в кресле из матраса и поддерживала небольшой огонек.
– Я все знаю, – сообщила она, когда я бросила на землю громадную связку веток и начала их ломать. – Этого мне и не хватало – темноты и луны. Я все вспомнила, когда ты мчалась через поле. Это выглядело похоже, только там не было леса и он мчался намного быстрее.
Я перестала шуметь, отложив дрова на потом. Мне сразу стало понятно, о чем речь.
– Менюшко? – убедилась я.
– Менюшко. Это, кажется, действительно был Менюшко, тот что мчался. Я помню, что сразу перед этим или сразу после того услышала про какого-то чужака, слонявшегося по селу, которого кто-то прогнал. «Он не будет здесь вынюхивать по углам», – так говорили. Не знаю, кто, но наверное, тот, кто потом за ним гнался.
– Или перед этим гнался...
– Или перед этим. Я уверена, что как раз тогда и прозвучало имя Менюшко. Мне все больше кажется, что Менюшко – это был тот вынюхивающий, и приплелся он из другого места. Не знаю почему, но, кажется, из мест нашей прабабки.
– Я знаю, почему тебе кажется, – сказала я, возвращаясь к веткам. – Из-за постоянных разговоров о семейной тайне, из-за адресов и всего прочего. Мест для выбора не так уж много, или места прадеда, или места прабабки. Если в местах прадеда он был чужим, значит должен быть из мест прабабки.
– Возможно, – согласилась Люцина, – во всяком случае, с этим Менюшко связан какой-то скандал.
– Подожди, а где места прабабки?
– Где-то около Лукова, прабабка приехала туда откуда-то с Украины...
– Может, и Менюшко приехал с Украины?
– Не знаю, возможно. Сестра прабабки была графиней, и бабушка воспитывалась при ее дворе. Подожди, я вспомнила еще что-то! Бабушка устраивала деду множество скандалов и могу поклясться, что в одном из скандалов она крикнула: «Даже молодой Менюшко был лучше, чем ты!». Я сама слышала. Мне вспоминается все отчетливей.
Люцина говорила голосом оживленным и одновременно таинственным, очень уверенно и решительно, но я отнеслась к ее воспоминаниям достаточно скептически. Тереза была права – понять, что Люцина действительно помнит, а что выдумывает для оживления действия, было невозможно. Не раз я слышала от нее просто кошмарные истории. Какого-то предка сожрали волки, вместе с конями, санями и возницей, какую-то из прародительниц, кто-то купил у отца за десять тысяч рублей золотом, какая-то графиня отравилась из-за нашего прадеда, который не хотел на нее смотреть, внебрачные дети княжеского рода плодились в нашей семье, как кролики весной, чтобы массово погибнуть на баррикадах революции, и все увлеченно убивали друг друга. Люцину посещали странные мысли, и в любую секунду Менюшко мог обрасти преданиями.
– Лучше сразу скажи, откуда ты все это знаешь, – потребовала я.
– Не знаю, откуда – не помню. Где-то услышала. Бабкины скандалы я сама слышала, о тетке графине бабушка рассказывала, а Менюшко ко всему этому здорово подходит. Он опять приехал вынюхивать...
– И ты действительно думаешь, что это тот же самый, который мчался по полю до Первой Мировой?
– Дурочка, у Менюшко могли быть дети.
– Ага, и теперь вынюхивают дети?
– Вынюхивают. А почему бы и нет? Это даже подтверждает то, что рассказывал дядя Антон. В старые времена люди делали разные странные вещи. Наша семья могла забрать что-то у семьи Менюшко. Или получить что-то на сохранение. Кого-то попутно заела совесть, и он начал передавать поручение – это что-то вернуть...
Я кивнула головой. Да, подходило. Облизанный мог быть потомком Менюшко и действительно приехать за чем-то своим. Это должно быть чем-то стоящим, если в самом начале появился труп. Однако, какое отношение к этому имеет моя прабабка? По словам отца Франека, сначала ей надо было умереть, откуда следовало, что прабабка не соглашалась вернуть награбленное. Прабабка умерла. Интересно, что стало с награбленным...
– Тереза лопнет от радости, – сказала я грустно. – Если окажется, что наша семья действительно кого-то обжулила – совесть загрызет ее насмерть. Она спать не сможет.
– Вернется домой нагая и босая, – добавила Люцина. – Надо снять с книжки все деньги и закопать их в подвале, иначе она заставит отдать их облизанному. Эх, черт, у меня же нет подвала. Знаешь, давай не будем ей рассказывать, что у нас вышло с этим Менюшко.
Вскоре после полуночи подъехала патрульная машина милиции, которая ехала по своим делам и немного отклонилась от маршрута, привлеченная костром посреди дороги. Ничего лучшего я и придумать не могла. Вопрос колеса решился за каких-то десять минут.
– Сама видишь, как я их люблю, – сказала я Люцине, отправляясь домой.
– Конечно, – ответила Люцина. – Симпатичные ребята. Специально подождали приезжать, чтобы я вспомнила этого Менюшко...
* * *
Из-за воспоминаний Люцины к действию подключился Марек, блондин моей мечты, который до сих пор упорно старался держаться в стороне. Он не принимал участия в семейных обсуждениях, как огня избегал упоминания о преступлении, ссылался на отсутствие времени, недомогания, неверие в факты, глухоту и общую умственную недостаточность. Это меня страшно раздражало, и я долго не могла понять, в чем дело, пока не удалось вырвать из него правду.
– От твоих семейных проблем я чувствую себя идиотом, – раздраженно и неохотно признался он. – Я надеялся, что на этот раз останусь в стороне. Лучше чувствовать себя нормальным...
– Тоже мне, выдумал! – фыркнула я с состраданием. – В семье преступление, а у тебя такие безжизненные надежды! Всегда во все вмешиваешься, а именно теперь хочешь увильнуть – не вижу смысла и логики. Займись этим, наконец, сам видишь, появляется все больше подробностей, и никто ничего не понимает.
– Ты думаешь, я смогу что-то сделать? Поговорить с духом отца Франека?
– Не знаю, возможно, и с духом. С кем говорить, не знаю. Поговори с кем хочешь. Ты мог бы проверить, в чем дело с этим Менюшко.
– Это можно, надо попробовать...
– Ну так пробуй! Что стоишь?
Марек еще немного пытался оставаться в резерве, но быстро сломался. Его добил отец, который специально пришел ко мне и категорически потребовал его участия, пожаловавшись, что больше не выдержит. Для обсуждения загадочного преступления мы выбираем как раз тот момент, когда по телевизору начинается футбол, и окончательно отравляем ему жизнь. Понятно, что пока дело не распутается, мы не успокоимся, поэтому придется что-то делать. Отцу Марек сдался.