— Так чего же тогда убиваешься? — бестактно обрадовалась Марта. — Тем более что полиция и так всех женщин уже заранее держит за идиоток.
Наконец нам удалось свернуть на производственные рельсы и разработать несколько весьма удачных творческих концепций. Причём оказалось, что пригодятся оба трупа, хотя мой сопровождался бесчисленными трудностями. Выяснилось, что моя память во многом оставляла желать лучшего. Тут и Марта была бессильна, и общее знание новейшей истории Польши ни с какого боку не пришьёшь. Одна Анита могла оказать существенную помощь, но я её знала слишком хорошо и не очень-то надеялась на скорый звонок с разъяснениями. Да, с Котей получалась полнейшая застопырка. Труднейший труп! И первый смертный приговор Пташинскому, вроде бы приведённый в исполнение, но смерть лишь на бумаге. И теперь вот смерть вроде как в натуре, но попробуй докажи это! Ни словечка официального упоминания, кроме слов Аниты, но ведь официальными их не назовёшь.
И тем не менее мы с Мартой (после продолжительных творческих дебатов) кое-как привязали наш трудный труп к сценарному сюжету. Почти привязали, опять вмешался проклятый Доминик. Приложив сотовый к уху, Марта вдруг переменилась в лице, и весь мир перестал для неё существовать, кроме придурка в телефоне: на все мои расспросы отвечала, что ничего не знает, ничего не может, но должна, — и вылетела пробкой из квартиры, не закрыв за собой дверь.
Я и не пыталась догадаться, что на этот раз отколол Доминик, от столь безответственного типа можно ожидать всего на свете. И какое счастье, что это не я так смертельно в него влюблена. Не моё сердце раздирают жуткие страдания и сомнения, слава богу, отстрадала своё, теперь вряд ли выдержала бы такие сердечные передряги.
Невзирая на все препятствия, мы с Мартой все же договорились — не станем слишком уж маниакально придерживаться единства места. Потом к такому же выводу пришли и относительно соблюдения единства действия, не говоря уже о единстве времени. И лихо принялись за дело.
— Ничего страшного, в крайнем случае потом выбросим часть текста или перенесём события в другое место, — с раздражением твердила я Марте по телефону, стараясь как-нибудь ненароком не задеть тему, относящуюся к Доминику. — Ну хотя бы в конюшню. Нет, смету не превысим, конюшня у нас и без того фигурирует в сценарии, используем её два раза.
— Ну, знаешь, банковский сейф в конюшне — это уж чересчур! — возразила Марта.
— Не волнуйся, сейф заменим тайником в кормушке для лошадей. Без пожара я не согласна, зритель тоже имеет право поразвлечься, пожар в кадре отлично смотрится. А то у нас получается сплошная говорильня.
— А он не мог бы просто прокрасться в конюшню и без пожара порыться в сене, вытащить плёнки из тайника и скрыться? Лошади его не тронут, а собак в конюшнях не бывает, ты сама говорила. Так что никто не залает…
— Собак нет, но как раз в этом боксе может оказаться козёл. Козлы в конюшнях бывают, а он козлов боится. И предпочтёт лучше уж сжечь конюшню.
— Ты спятила, сжечь вместе с лошадьми и козлом?!
— Животных мы спасём всех до единого, и вообще не позволим, чтобы там все сгорело дотла, ведь плёнки должны сохраниться. Слушай, ну что ты мне мозги пудришь? Конюшня — это крайний случай. Ведь он поджигает его виллу, и тоже без толку, мы покажем, как ещё до того Лукаш выносит все плёнки…
— В какой момент? До трупа или уже после?
— Ясное дело, после. После первого трупа.
— Тогда выносит не Лукаш, а Марек.
Я слегка встревожилась — значит, перепутала героев сериала. Ничего страшного, потом разберусь с ними.
— Все равно. Мы вообще не покажем того, кто выносит. А на нем остаются следы поджога, его видит случайный человек, и тем самым у нас на прицеле появляется второй труп.
— Может, не стоит так сгущать трупы? Сразу один за другим…
— Правильно, ни в коем случае. Просто я передаю тебе краткое содержание, а действие будет растянуто во времени. И именно после второго трупа мы доберёмся до преступника, а пока же все выглядит чрезвычайно безрадостно, пусть зритель поволнуется: подозревается невинный человек, и вообще ужас и кошмар!
Такую постановку вопроса Марта всецело одобрила и преисполнилась энтузиазма. И пожар в принципе ей понравился, но по причине занимаемой должности вынуждена была рассуждать практически:
— Как пить дать, превысим смету, пожаров театр не предусматривает…
— Что театр, что театр! — вскинулась я. — Отстань от меня со своим телетеатром! Ведь такую убогость никто смотреть не станет. Все сцены сняты в одном помещении, в одних декорациях, даже вида из окна бедному зрителю не покажут, и он у нас клаустрофобию схватит. Знаешь такую болезнь? Боязнь замкнутого пространства. Так вот, для таких постановок я писать отказываюсь. Мне простор нужен! Всем простор нужен! За исключением, может, какой мышки-норушки, вот она наверняка обожает укромность. Ради бога, если хочешь, могу написать диалог двух мышек-норушек, но сомневаюсь, что и на одну серию удастся растянуть. А если одна из них прикончит вторую, то и вовсе не с кем будет разговаривать. Что остаётся? Монолог?
— Кончай меня пугать, ладно?
— Так что сама понимаешь. Вряд ли зритель заинтересуется камерным образом жизни тихих мышек. А те события, о которых рассказываем мы, то есть преступления страшные и непонятные, заставят торчать перед экраном всех, от уборщицы до епископа, хотя епископ и ни за что не признается, будет украдкой подглядывать.
— Но будет?
— Можешь мне поверить. А твои телевизионные бонзы ознакомятся со сценарием и будут счастливы. Если это не они крали и поджигали — пусть другие трепещут. А если они и никто об этом не прознал, — испытают глубокое удовлетворение. Рейтинг же популярности обеспечен.
— Ты, конечно, права, но я обязана всю дорогу держать в памяти проклятую смету. Дойдя до сметы на последней странице, мои бонзы вряд ли испытают глубокое удовлетворение.
— А ты имеешь право потерять последнюю страницу, — беззаботно посоветовала я. — Или нечаянно позабыть о некоторых рубриках, потом себе припомнишь.
Марта недолго колебалась:
— Ладно, позабуду временно. Или сделаю смету альтернативную, такую, урезанную, экономную, скажу — первый вариант…
— …а окончательный потеряется! — обрадовалась я.
— На какое-то время, — поправила меня Марта. — А раз так, валяй пиши, жми на всю железку! Не ограничивай свою фантазию.
И в результате у меня возникла нужда в доме для поджога, ведь без жизненных реалий мне не пишется. Пришлось отправиться на поиски подходящего особняка.
Естественно, что как-то безотчётно подумалось об особняках представителей народной власти, с которыми, в отличие от теперешних властей, мне доводилось иметь дело, ведь это они невидимыми нитями были связаны с моим трупом. Ну, может, не самая верхушка, а их подручные, все едино. И даже скорее всего именно подручные, вряд ли какие шишки сами участвовали в махинациях; грязные дела выполняли их прислужники и доверенные лица. Приблизительно я представляла себе те районы Варшавы и окрестностей, где жила самая элитная элита тех лет и где, по слухам, продолжает жить и теперь. Если честно, представляла довольно туманно, точнее об этом меня могла бы проинформировать Анита, но её под боком не оказалось.
Да и не требовалась мне абсолютная точность, довольно было общих представлений о характеристике района, улицы, отсутствии или наличии там каких-либо заграждений для простых смертных, возможности свободно подъехать на машине, ну и т.п.
Давно прошли времена, когда, сочиняя детектив, я в деталях изучала все мелочи: лично, в кромешной тьме, в холод и град или под проливным дождём перелезала через колючие живые изгороди, плыла по озеру в утлой лодчонке, пыталась проникнуть в дом через крохотное оконце в полуподвале. Теперь, у меня хватало воображения живо представить себе и кромешную тьму, и проливной дождь, да и поджигать дом я не собиралась, так что отправилась знакомиться с местностью средь бела дня. Тем более что ещё не окончательно решила насчёт пожара. Не обязательно ведь моему преступнику именно ночью поджигать дом, где хранятся драгоценные плёнки. Как раз ночью огонь быстро обнаружат, в темноте он издалека виден, а вот если загорится днём, на солнышке дым не так заметён, и вряд ли кто сразу помчится с огнетушителем.
Ну и выяснилось, что мне никак не подходит скопище, анклав или, как принято теперь говорить, компактное место проживания прежних шишек МВД. Нет, не устраивал меня этот район Варшавы. Из-за тесноты.
Уж не знаю, что их заставляло жаться друг к дружке, идеологические соображения или чувство безопасности? Что касается безопасности, то они правы, одного намеченного уж никак не подожжёшь. Но жить в таких домах… Никаких садиков, никакого простора, чихнёшь — сосед услышит. Поговаривали, что тогда не было принято демонстрировать свои богатства, дурной тон, накопления они вкладывали в недвижимость где-то в других местах, но точно где, я не знала, к тому же застряла в пробке на Бартицкой и тут наконец опомнилась. Да на кой мне теперешнее место обитания бывших правителей страны, я же не их разыскиваю, а просто нужный мне объект, и неважно, кто там живёт, лишь бы дом подходил по всем показателям. Пусть хозяин проживает в нем на здоровье, мы же не собираемся его трогать.
Выбравшись из пробки, я свернула куда-то в сторону и оказалась в мало знакомой части пригорода. Тут мне попались на глаза несколько подходящих особняков. Особенно один прямо так и просился в наш сериал. К нему как раз подъехал пикап, весь расписанный яркими рекламными призывами телевизионно-компьютерного содержания. Поскольку в электронике я совсем не разбираюсь, точнее определить принадлежность фургончика не смогла. Какой-то мужчина, судя по всему служащий компании, вынимал из машины бесконечные свёртки и коробки и вносил их в дом. Мне пришлось притормозить перед этим особняком, пропуская встречную машину, так что времени разглядеть дом как следует было достаточно.
Подходящий-то он подходящий, но кирпичный, а поджигать такой — себе дороже. Деревянное строение спалить — раз плюнуть, а кирпич не любит гореть сам по себе, приходится вокруг него разбрасывать другие легковоспламеняющиеся материалы. А иногда и взрывчатку. Ну да ладно, что-нибудь придумаем. Скажем, кирпичный дом внутри отделан сплошь пластиком, а уж пластик, как известно, горит отлично. К тому же обставлен антикварной мебелью из прекрасно высохшего за столетия дерева. Идеальный материал, никакой растопки не требуется!
А ещё я раздумывала над наличием в нашем доме деревянных полов и таких же стропил, добросовестно аргументируя будущий великолепный пожар. Все эти творческие изыскания помешали обратить должное внимание на реалии, скажем название улицы. Вроде бы что-то растительное. Зато я старалась запомнить расположение окон, тоже могут пригодиться нашему будущему поджигателю, вдруг ему понадобится забросить в окно пылающий факел или ещё что-то в этом роде? И ещё ограда участка. Такую в два счета не преодолеть, придётся нашему герою помучиться, к тому же при такой загородке очень легко разместить всевозможные западни для взломщиков и прочие сигнальные установки. В общем, этот загородный дом — просто идеальное место действия для нашего будущего сериала.
Возвращаясь в город через Секерки, я успела придумать ещё с тысячу подобных идиотизмов, во всех мелочах представив в своём разыгравшемся воображении не только планировку особняка с размещением всех комнат и коридоров, но и меблировку от подвала до чердака. Ведь все это придётся предать огню… минуточку, а зачем предавать? За мелочами я как-то позабыла о сверхзадаче нашего сценария и с трудом вспомнила: как же, злоумышленнику нужны документы, свидетельствующие о его прошлых преступных деяниях. Нет, не документы, это меня Котя Пташинский с толку сбил, — нашего телевизионного преступника интересуют плёнки, их он и должен уничтожить.
Что ж, место для пожара я отыскала замечательное, теперь можно творить дальше.
Вернувшись домой, все ещё в созидательном настрое, я с ходу уселась за компьютер, и… сразу застопырка. При чем здесь вдохновение, если я не знаю о телевидении ничего конкретного и без Марты и шагу не могу ступить? Эмвэдэшные документы периода народной Польши затмили для меня весь белый свет, но они нам ни к чему, а вот как могут выглядеть компрометирующие документы на современном телевидении, я не имею ни малейшего понятия. Наверняка и содержание другое, да и форма тоже. И холера знает, что именно они должны разоблачать. Попаду ненароком в десятку — и Марту с треском вышвырнут с работы. Нехорошо.
Делать нечего, нужно разыскивать Марту.
Марты нигде не было. Куда же она подевалась? Опять махнула в Краков? Слишком уж часто ездила она туда, дезорганизуя мой творческий процесс. Нет, я ничего не имела против, знала ведь, что Марта работает одновременно на двух телевидениях, варшавском и краковском, значит, вынуждена то и дело отправляться в служебные командировки, исчезает не назло мне, да что толку? Её отсутствие, пусть даже и по уважительным причинам, весьма нежелательно, к тому же закрадывалось подозрение, что опять мутит воду проклятый Доминик, у которого какие-то свои дела в Кракове. Из-за Доминика Марта может позабыть обо всем на свете, и я останусь один на один со своими творческими проблемами.
В конце концов, сценарий мы пишем вместе или как?!
Все эти мысли проносились в голове, когда я бесконечно выстукивала Мартин номер телефона, выслушивала сначала завывание, а потом её глухой, с трудом различимый голос: «После сигнала оставьте сообщение».
Ну что ж, я и оставила:
— Куда ты запропастилась, холера тебя возьми? Звоню в пятницу, семнадцать двадцать.
Потом, изрядно поколебавшись, я решила позвонить Доминику, тоже на сотовый, потому как не знала, где его разыскивать. Если на то пошло, мы знакомы, он не раз бывал у меня, разумеется, по делам, но какая разница…
Я Доминика на дух не выносила, он наверняка меня тоже не любил, а значит, обходился со мной, как с человеком посторонним, то есть вежливо и нормально, а больше мне ничего и не надо.
Вот и теперь в ответ на мой вопрос о Марте он благожелательно проинформировал:
— В данный момент она, по всей видимости, как раз едет. Была в Кракове, сегодня собиралась вернуться.
— А на чем едет? На машине или поездом?
— На машине. Вообще-то уже должна бы доехать, собиралась выехать около трех. А что?
Поскольку в голосе Доминика прозвучали нотки тревоги, я поспешила его успокоить:
— Ничего. По всей видимости, уже подъезжает к Варшаве или даже на улицах, вокруг менты, вот и не может говорить по телефону. Или в пробке застряла. Даже догадываюсь, где именно. Перед въездом в Пясечную, там всегда в это время пробки.
Поскольку Доминику это было прекрасно известно, он моментально успокоился, и я прямо-таки воочию увидела, как с пониманием кивнул. Я отключилась.
Успокаивала Доминика я с чистой совестью и сама тоже не встревожилась. Путь из Кракова до Варшавы знала отлично, по Катовицкому шоссе ехать от трех до четырех часов, все зависит от пробок и расставленных на этом отрезке дорожных патрулей, Марте могло не повезти. Теперь она наверняка пробирается напрямки через Магдаленку и Пясечную, тогда в данный момент, видимо, уже едет по Пулавской. И сейчас мне позвонит.
Вот как я все прекрасно рассудила, а угадала только одно: Марта действительно позвонила мне через пятнадцать минут.
— Ну, чего? — нетерпеливо поинтересовалась она. — Вот, звоню.
— От Доминика я узнала… — начала было я, но Марта резко меня оборвала:
— Пожалуйста, впредь никаких Домиников! И не смей искать меня через Доминика! Слышишь? Через кого угодно, только не через него.
— Что теперь поделаешь? Я позвонила ему, надо же было тебя найти.
— Я и нашлась. А он ни в коем случае не должен знать, где я нахожусь!
— А где ты находишься?
— В Кракове, в отеле «Форум». В казино, как ты уже догадалась.
Я невольно позавидовала ей.
— Да ладно, успокойся, можешь быть и в казино, но мне ты тоже нужна, — холодно произнесла я, не пытаясь скрыть лёгкое возмущение. — Когда намерена вернуться? В Варшаве тоже имеются казино. И для меня доступнее краковских.
— Вернусь сегодня. Или завтра на рассвете, ну, сама сообрази, уйду же я отсюда, раз закрывают к утру. И не думай, я каждые полчаса проверяю сотовый, кто там у меня ещё отметился.
Я Марту прекрасно понимала. Раз в казино, значит, сотовый отключала, очень нужны эти глупые писки, когда человек поглощён игрой. Ну а кроме того, погода стоит последние дни прекрасная, ночи лунные, шоссе пустынные, патрули спят, промчится за три часа.
— Во сколько они закрываются? — на всякий случай уточнила я.
— Теоретически в пять утра.
Я посоветовала:
— Все же выйди немного пораньше. В шесть оживляется дорожное движение, могут тебя и прижучить.
— Ты права, так и сделаю. Прошу только, не говори Доминику, незачем ему об этом знать. Если он сам тебе позвонит, то скажи ему… то скажи… что я могла сделать с сотовым?
— Да просто отключила. Когда въехала в город. А потом позабыла включить. У нас же штрафуют водителей за разговор по мобильнику во время езды, так что очень правдоподобно.
— И все время я была у тебя, можно?
— А что тут делала? Сидела безвылазно в нужнике, замок заело? А утром мы вызвали слесаря? Ну какой кретин в это поверит? Но если серьёзно, так ты действительно должна быть у меня, тут творческий процесс без тебя застопорился.
— На чем тебя заклинило?
— На проклятых плёнках. Как я сама из себя высосу аргументы, если не знаю досконально всей телевизионной кухни? Кому могут эти плёнки понадобиться и почему? И кого они могут скомпрометировать?
— Хорошо, постараюсь приехать к тебе поскорее, только вздремну малость. На службу мне к четырём, так что успеем ещё поработать.
— Позвони Доминику и сама наври что хочешь, дескать, только приехала.
— Не могу я звонить Доминику, он сразу же захочет встретиться. Ты ведь знаешь, со мной он порвал навсегда.
— Не улавливаю логики.
— Ну, он вроде бы порвал, потом раздумал, а теперь опять гневается. Нет уж, лучше я ему совру, что забыла включить телефон и как дура ждала. Но учти — я в Варшаве, не перепутай!
По голосу я прекрасно понимала, что творится с Мартой. До фени ей наш сценарий, только Доминик в голове, все в ней так и кипит. И состояние её теперешнее понимала, но как оно некстати при нашей работе! Ладно, ничего не поделаешь, подожду, пока проспится.
Врать Доминику мне не пришлось, потому что он не звонил. Или погряз опять с головой в собственных внутренних передрягах, или занялся работой, работы уж у него всегда было по горло. Я опять уселась за компьютер, разрабатывая линию шантажа, ведь необходимые при этом человеческие склонности и внутренняя подоплёка одинаковы во всех областях жизни, так сказать, общечеловеческий фактор.
Социальные же аспекты и всякую технику-электронику оставлю на потом…
5
— Я в парике играла, — ошарашила меня Марта, переступая в десять пятнадцать утра порог моей квартиры. — В чёрном.
— Господи, откуда у тебя взялся чёрный парик? — изумилась я, в который уже раз любуясь её прекрасными русыми кудрями.
— У реквизиторов попросила. С обязательством как можно скорее вернуть.
— Не вижу проблемы, если ты его не потеряла. А зачем?
— Насколько я понимаю, твой вопрос носит общий характер и относится к моей голове, не только к парику. Просто боялась наткнуться в казино на кого-нибудь из наших знакомых и на всякий случай предпочла окраковиться. Оваршавиться. Огдыниться!
Это она от Алиции научилась так выражаться. При моем посредничестве, разумеется. Была у меня некогда лучшая моя подруга Алиция, и вот много-много лет тому назад, переодеваясь в чужую одежду и натягивая парик, я при ней заявила, что не желаю быть опознанной. «Прекрасно, будь оваршавленной», — не стала возражать Алиция, даже не поднимая глаз от книги. Вот таким образом ни в чем не повинный город Познань вроде бы взял на себя ответственность за то, что человек коварно меняет внешность.
— Ну и как тебе в парике? — заинтересовалась я.
— Знаешь, потрясающе! Я сама себя не узнала. Случайно глянула в зеркало, так у меня аж дух перехватило. Какое-то время не могла сообразить, откуда здесь взялась эта незнакомая баба и куда же подевалась я.
— Все это хорошо, но ведь не можешь ты постоянно скрывать от него, что бываешь в казино? Неужели так категорически запрещает?
— Вот именно, категорически! И не только казино, но и все, что способно отодвинуть его на задний план. На свете для меня не должно быть ничего важнее, чем он, его величество Доминик. Я обязана расходовать все свои чувства лишь на него одного.
— Ну, знаешь, такое никто не выдержит. И зачем стоять в прихожей? Давай пройдём в комнату. Сними куртку.
Я предусмотрительно сразу же уселась за компьютер, а Марта откупорила банку с холодным пивом и принесла из кухни стаканы. После чего сделала попытку оправдать Доминика:
— Может, я сильно преувеличила, а ты и подумала бог весть что. Нет, вообще-то я могу заниматься чем хочу, даже работать, но не в ущерб ему. Понимаешь? Он ни за что не согласится быть на втором месте. К любому увлечению ревнует меня, как к любовнику, и даже ещё хуже. А я ему наврала. У меня появилась возможность раньше его вернуться в Варшаву, но ноги сами понесли к «Форуму», безумно захотелось поиграть, просто подсасывало изнутри, я ничего не могла с собой поделать. Представляешь, это сильнее меня!
— Ещё как представляю. И тут уж никто ничего не поделает — ни я, ни Доминик, ни ты сама, высшей силе никто и ничто не в силах противостоять!
— Вот ты понимаешь, а для него это смертельная обида. Личная. Я же без него не могу, и тут тоже какая-то высшая сила, как ни старалась, от наваждения мне не избавиться. Ну да я тебе говорила, что прямо разрываюсь на две половины, которые тянут меня в разные стороны. Противоположные.
— Говорила, можешь не объяснять. Ты звонила ему сегодня утром?
— Он позвонил. А я тут же перезвонила ему, дескать, только вот сейчас обнаружила, что мой сотовый отключён, а я-то удивляюсь, почему никто не звонит. Ну и все прочее. Выяснилось, что он, злясь на меня, тоже с вечера выключил свой мобильный. Не помню, успела ли я тебе рассказать, что после трупа он порвал со мной окончательно и бесповоротно, но вскоре понял, что без меня ему не жить. Ведь ему непременно нужна сострадательная дамская грудная клетка, на которой можно всласть выплакаться, а моя самая подходящая. О, по глазам вижу — ты думаешь, что и я с ним спятила. Или скоро спячу.
— Тебе виднее.
— Вот я и не сомневаюсь в этом.
— Туда тебе и дорога, — безжалостно отрезала я. — Однако, пока на тебя не натянули смирительную рубашку, давай немного поработаем. Я отыскала подходящий объект, и что теперь?
— Какая же ты бессердечная, — горько упрекнула меня соавторша. — Я тут с горя рассудка лишаюсь, а ей лишь бы поработать! Ладно-ладно, молчу. Поехали! На чем мы остановились в прошлый раз? Давай читай.
Я сделала по-другому. Дала ей уже отпечатанный на принтере текст, пусть сама читает, а я тем временем читала его же на экране монитора. Ну и мы славно поработали, не буду жаловаться. Совместными усилиями нам удалось столкнуть сюжет с мёртвой точки благодаря столь кстати подвернувшемуся трупу, теперь оставалось обвалять его в сопутствующих обстоятельствах и развивать эту продуктивную линию.
На минуту оторвавшись от клавиатуры, я повернулась к Марте и высказала гениальное соображение, не дающее мне покоя:
— Уверена, что его действительно кокнули из-за шантажа. Да я о Коте Пташинском говорю, чего смотришь? Поняла, вот спасибо. А у меня так всю дорогу прошедшие времена путаются с теперешними, никак не могу отвязаться от прошлого, наваждение какое-то и сила высшая, как у тебя с Домиником. Не хочу быть пророчицей, но, боюсь, они и впрямь взаимосвязаны.
— Времена?
— Они. Но ведь должен быть срок давности… Не знаю, не знаю… Все равно, если человек замаран…
Марта перестала метаться по квартире и подсела ко мне:
— Может, я что и пойму, если ты соизволишь толком рассказать.
— Попытаюсь. Ограбление Сбербанка на Польной. Слышала о нем?
— Нет.
Пришлось попробовать сосчитать ушедшие годы.
— Правильно, ты не могла о нем слышать, это было ещё до твоего рождения. И все равно могла! Громкое дело. Вот, скажем, дело Горгоновой, преступление произошло ещё до моего рождения и судебное разбирательство тоже, а всю Польшу взбаламутило, и я о нем слышала, хотя ни к каким средствам массовой информации отношения не имела. Так что сама понимаешь… Значит, его тихо-мирно спустили на тормозах, затушевали…
— Погоди, я за тобой не поспеваю. Спустили Горгонову или банк?
— Конечно, банк, я о нем пытаюсь тебе рассказать, это тоже громкое преступление, можно сказать преступление века. Ладно, будем скромнее, в масштабах Польши, но все равно. Два или даже три трупа, я уже точно не помню. Убили охранников, денежки грабанули, не пялься, не скажу сколько, тогда правды об этом никому не сообщали. Преступники скрылись, просто развеялись как сон, как утренний туман…
— Ничего себе сон! Как же они могли развеяться? И что, так и не выяснили, кто напал на банк?
— Уже позднее, несколько лет прошло, мне удалось узнать по своим каналам, что действовали настоящие бандиты, известные криминальные специалисты по этому делу, но организовано все было людьми из тогдашних органов, а личное участие принимал наш труп.
— Какой именно? У нас ведь их два.
— Первый, конечно. Тот, мой. И Аниты. А теперь я ломаю голову вот над чем: как думаешь, могли бы сохраниться с тех пор какие-то компрометирующие материалы — бумаги, фотографии, магнитофонные записи? Тридцать шесть лет — срок немалый.
Встав, Мартуся опять нервно прошлась по комнате, вылила остатки пива из банки в свой стакан, принесла из кухни новую банку и поставила её на стол. И все это время о чем-то напряжённо думала.
— Знаешь, — наконец заговорила она, — из всех зол я бы уж предпочла того клошара с Монмартра. Паскудная история! И что, ты полагаешь, кто-то мог снять ограбление банка?
— Об этом нигде не упоминалось, но в те времена ещё существовала неподкупная пресса и хорошие журналисты, особенно фоторепортёры, я сама знала отличного парня… Как же его звали? Вылетело из головы. Так он не ленился бегать по городу с фотоаппаратом и щёлкал все интересное, что подворачивалось. На киноплёнке тоже могли запечатлеть. Да и какой-нибудь подросток, случайно оказавшийся в момент ограбления поблизости, мог снять парочку любопытных кадров.
Марта возмутилась:
— Вместо того чтобы воспрепятствовать ограблению, он себе знай фотографирует!
— Марта, опомнись! Слишком ты многого хочешь. Тут стрельба, пули свистят, людей убивают, все, кто мог, попрятались в подворотнях или просто залегли, прикрыв головы руками, а несовершеннолетний паренёк, по-твоему, должен под пули лезть? Спасибо и на том, что хватило духа высунуться из-за угла и щёлкнуть затвором разок-другой.
Вот, сцепились из-за продукта моего воображения, ведь этого малого я только что выдумала! Хотя кто знает, а вдруг и правда существовал такой!
— И кроме того, — продолжала я, — организаторы нападения могли и сами тайно снять на киноплёнку всю операцию от начала до конца, отношения между отдельными группировками были сложными, все друг друга подозревали, веры никому не было. Да мало ли из каких соображений, но могли.
— А разные документальные свидетельства должны бы сохраняться в их архивах, — оживилась Марта. Вот, тоже стала мыслить творчески. — Конечно, такие компрометирующие материалы разумнее уничтожить, но ведь знаешь, как бывает… Поручили кому-то, а тот или перепутал и уничтожил другое, или специально сохранил для истории. Или для себя. Или просто на всякий случай припрятал. А этот наш и завладел ими…
Я подхватила идею:
— Подчищали старые дела, жгли бумаги, но кое-что могло и уцелеть, какие-нибудь обгорелые остатки. И никто нам не запрещает на них опереться и развить эту линию.
— А он стал шантажировать их. Правда, не знаю кого…
— Неважно, для нас не имеет значения.
— И его прикончили, чтобы отобрать компромат и навсегда заткнуть рот! Погоди, а если, когда его убивали, у него их при себе не было?
— Так ведь именно по этой причине нам придётся устроить поджог! — с торжеством напомнила я.
Марта несколько раз кивнула — вспомнила, дескать, — а сама опять напряжённо размышляла. Похоже, что-то её смущало. Наконец ей удалось сформулировать свои соображения:
— Ты говоришь — тридцать шесть лет… И сама же рассказывала, как они и позже занимались всевозможными махинациями. Хочу обратить твоё внимание на немаловажное обстоятельство — возраст наших героев. Не может этот труп быть преклонного возраста, ведь такому старому хрычу уже ничего от жизни не требуется. Одной ногой в могиле…
— А вот и нет, как раз такому, что одной ногой в могиле, просто патологически требуется от жизни нечто очень важное. Спрашиваешь, что именно? Власть. Пусть старый, больной, пусть помирает, а все равно цепляется за власть и готов её удерживать любой ценой. Явление извечное, не нами придумано. И хотя лично мне непонятна его подоплёка, тем не менее так оно и есть. Но ты права отчасти, совсем уж старая развалина нам не подойдёт, ведь человека будут показывать по телевидению, так чтобы хоть смотреть не слишком противно было. Давай-ка прикинем…
Мы обе не очень сильны в математике, поэтому на бумажке старательно подсчитали, сколько лет было нашему преступнику в последние минуты уходящего государственного строя. Что касается Пташинского, то я хорошо помнила год его рождения, ведь документы видела собственными глазами, так он в момент смерти насчитывал всего шестьдесят один год, даже пенсии ещё не полагалось. А ведь были и такие, кому под занавес коммунистической эры и пятидесяти не стукнуло, наиболее же талантливые из подрастающих отпрысков сановных папочек добивались высоких постов и в тридцать с небольшим. Самый цветущий возраст! Так что выбор у нас оказался большой.
Вот только не было у меня никакой гарантии, что инициаторы и организаторы ограбления банка перешли потом на работу на телевидение и сейчас там подвизаются. А забывать о том, что наш сериал должен разоблачить телевизионные махинации, мы не имели права.
— Так давай не будем базироваться на твоём ограблении банка, преступлении века. Что-нибудь из более позднего времени тоже прекрасно подойдёт… — немного неуверенно предложила Марта.
Я бодро строчила на компьютере, не слушая соавторшу, но тут внезапно пришедшая в голову идея заставила прерваться на полуфразе.
— Кто в нашем правительстве, сейме, в партиях самый старый? — задала я вопрос на засыпку. — И на телевидении. Ты могла бы сказать?
— В принципе, их возраст можно установить, но зачем тебе? И он будет у нас прототипом благородного героя или преступника?
— Закамуфлированный преступник. Именно тот самый, из бывших, доходит? Ему удалось отсидеться в тени, и теперь он полгорода истребит, лишь бы не вылезло шило из мешка, что это именно он со своим подручным Пташинским проворачивал контрабандные злодеяния.
Просто чудо, что Мартуся прыснула пивом не на клавиатуру компьютера, а на меня. «Контрабандные злодеяния» привели её в бешеный восторг, и она долго не могла успокоиться.
— И нечего так воспринимать, — вытираясь, недовольно бурчала я. — Мысленная аббревиатура, не все же тебе растолковывать, никогда не любила лопатологии, а сжатый ход моих рассуждений ты воспринимаешь уж слишком эмоционально.
— Обожаю твои мысленные аббревиатуры, спрессованные до минимума. А контрабандные злодеяния на телевидении — это просто здорово!
— Ничего особенного, — пожала я плечами. — И не мною придумано. Не так давно в Польше всем телевидением заправлял такой воротила… вот забыла фамилию… Щепанский, кажется. Как в своей вотчине распоряжался, да ты должна знать, о нем наверняка у вас легенды ходят. Был такой?
— Был, точно, Щепанский.
— Весь в персидских коврах, он, знаешь, любил по ним ходить в ботинках…
— Ну и что такого? Вот если бы он ходил босым, без ботинок, это могло бы остаться в памяти сотрудников.
— Да ведь все дело в том, что ходил-то он по коврам ручной работы в сапожищах, просто обожал. Специально норовил прийти в кабинет по колено в грязи, и чем больше дерьма на сапоги налипло, тем большее счастье излучал. Вот какая у человека была радость в жизни, говорят, старался в навозе измазаться, чтобы своим коврам подкормку доставить.
— Иоанна, умоляю, перестань. Если захлебнусь пивом, тебе же хуже будет!
— Могла бы на время от пива воздержаться, делом ведь занимаемся. Этот тип личность известная и, кажется, уже отбросил копыта, так что нам от него никакой пользы, но вот ошивался рядом с ним некий незаметный пёсик, верно служил. Забыла его фамилию. Пентак? Плуцек? Пуцек?
— Цуцик! — завыла Марта. — Пупсик! Пупик!
— Да, молодо-зелено, нет у тебя серьёзного отношения к отечественной истории. Так вот, этот Пуцек… нет, все-таки не Пуцек, это собачья кличка, ну да ладно. Так вот, он был тогда совсем молодым, но уже порядочная гнида. А с виду незаметный и вёл себя тихо, не высовывался. И почему бы ему теперь не сменить фамилию и не заправлять всем телевидением? Правление возглавлять не обязательно, просто ходит в советниках. Возможно, о нем даже не все знают, а он, именно он всей кухней заправляет, как небезызвестный серый кардинал при всесильном Ришелье.
Отчаяние Марты было очевидным, голос выдал её.
— Очень подходящая ситуация, но, послушай, что мы с тобой пишем? Телесериал из современной жизни или исторический? Знаешь, кардинал Ришелье — это для меня уже слишком!
— Люблю историю, — не уступала я.
— Ну и люби сколько хочешь, но не в совместных сценариях! Нельзя же до такой степени прозрачно… А что советник, так многие догадываются, я и сама сколько раз подозревала все эти нашёптывания на ухо…
— Интересно, а на что ещё можно нашёптывать?
Опять сцепились и уклонились от темы и, лишь покончив с анатомией, смогли вернуться к делу. И пошло-поехало. Хотя вернее было бы сказать — побежало-помчалось. Уж так шло наше с Мартой сотрудничество, то через пень-колоду, то таким галопом скакало, что мы обе не успевали за развитием действия, оно значительно опережало произносимые нами слова, так что приходилось общаться с помощью столь любезных мне мысленных сокращений.
— Ну, ладно, — перевела дыхание Марта. — И на кой нам этот Пипек? Пусть даже он и настоящий, как мы его используем?
Тут брякнул мой домофон.
— Кто это? — спросила Марта.
— Понятия не имею, — на ходу ответила я, направляясь к домофону в передней и впуская кого-то в дом. — И совсем не обязательно ко мне, просто человек ошибся. Но согласись, некто похожий и числится у нас преступником. Как мы его назвали? Лукаш? Марек?
Кто-то вошёл в парадное моего дома, в домофоне я слышала стук двери. Мне и раньше часто звонили по ошибке или по делу, но не моему. Звонили гости и дети соседей, почтальоны, сотрудники домоуправления, всевозможной администрации, да просто все, кому не лень. Я никогда не задавала идиотского вопроса «Кто там?», не тратила зря времени, просто щёлкала домофоном и впускала человека.
— Ты что, у нас пока нет преступника! — возмущённо возразила Марта. — Ведь до сих пор мы делали ставку на… как это… ага, месть во имя любви. И кроме того, они оба молоды. А вот теперь я перестроилась, шантаж мне больше нравится. Он посолиднее будет.
— Ну тогда ищи Плуцека.
У моей входной двери прогремел гонг. Чертыхнувшись, я опять пошла в переднюю, уже автоматически приготовившись вежливо объяснить, что квартира номер двадцать четыре находится во флигеле и пан (или пани) напрасно пёрся (пёрлась) на четвёртый этаж. Открыла дверь и остолбенела.
Передо мной стоял мужчина моей мечты. Мужественный красавец в элегантном костюме, приблизительно моего возраста, но о-го-го! К тому же у меня за спиной тихо ойкнула Марта, женщина в самом расцвете сил и моложе меня лет на двадцать. Не блондин, темноволосый. На лице приятная улыбка.
О нет, хватит! Теперь ни за что не поддамся, появись на пороге хоть сам Аполлон Бельведерский с приятным выражением лица и в самом что ни на есть элегантном убранстве или вовсе без оного. И тем не менее, будучи особой воспитанной, я отнеслась к незнакомцу достаточно учтиво.
— Пан к кому? — вежливо поинтересовалась я.
А поскольку Марта за спиной опять не то простонала, не то прошелестела, вот её я невежливо одёрнула:
— Ну, ты чего? Он же без бороды.
— А что ему мешает бороду отрастить? — услышала я в ответ.
Поскольку мы обе вопросительно пялились на незваного гостя, тот, сделав вид, что не слышал наших реплик, тоже вежливо ответил:
— Я к пани Иоанне Хмелевской.
Скрываться я не собиралась и призналась, что это я.
— Младший инспектор полиции Цезарий Блонский, — представился красавец. — Вот моё служебное удостоверение.
На предъявленный мне документ я скосила лишь беглый взгляд, все равно никогда в жизни не видела настоящего полицейского удостоверения, так что показать могли любую липу. Кивнув, я ждала объяснений.
— Не найдётся ли у пани немного времени для беседы со мной?
— Найдётся, для полиции всегда найдётся. Продолжаю по-прежнему любить милицию, хотя теперь все чаще без взаимности. И даже невзирая на все идиотизмы, которые совершает теперешняя полиция. Входите, пожалуйста.
Войдя, он глянул на Марту и придал лицу вопросительное выражение. Марта торопливо проговорила:
— Представиться я тоже могу. А что потом? Мне уйти?
Не дав полицейскому открыть рот, я благожелательно предупредила:
— Сразу же официально заявляю — все равно все ей выложу, как только вы уйдёте. Мы близкие подруги, а в настоящее время работаем над одним сценарием телесериала, в основе которого лежит уголовное преступление. Так что то, что вы тут скажете, может оказаться для нас просто бесценным.
Болтливым его не назовёшь, факт. Младший инспектор Цезарь коротко позволительно кивнул и сел, разумеется, дождавшись, пока не сели мы с Мартой. Хорошо воспитанный молодой человек. Что я, какой молодой? А может, все же молодой? Уж больно хорош! А на лице — все та же вежливая улыбка, абсолютно ничего не выражающая.
— Пани знала некоего Константина Пташинского? — без предисловий задал он вопрос в лоб и замолчал в ожидании ответа.
С ответом я не замедлила, постаравшись скрыть лишь внутренний жар, который, к счастью, внешне ни в чем не проявился.
— Трудно сказать. Если отвечу «да», это будет лишь полуправда. С этим человеком я никогда в жизни и словом не перебросилась, но видеть его видела. И знала его как бы в двух аспектах: человек сам по себе, фамилия сама по себе.
— Будьте добры, поясните.
— Охотно. Человека я знала в лицо, встречала на бегах и слышала, что его называли Красавчиком Котей. Ни разу с ним не разговаривала, на ипподроме же бывала часто, но не всегда он мне попадался на глаза. С другой стороны, я довольно много была наслышана о преступнике Константине Пташинском, даже видела дело, заведённое на него прокурором, но не имела понятия, что это тот самый человек, Красавчик Котя с ипподрома.
— Теперь вы имеете об этом понятие. Откуда?
Чтоб ему лопнуть! От Аниты, ясное дело. Так что, заложить Аниту? Или начать изворачиваться? Давать уклончивые ответы? А может, все же лучше выложить правду? Но правда моя выглядит как-то странно. Ведь не Анита мне сказала, что Пташинский — это тот самый Красавчик, я сама сообразила. Бывают такие озарения, когда вдруг в новом свете предстанут давно известные факты и в глаза бросится связь между ними, так что соединение двух разных личностей в одну — моё собственное достижение. Могла, конечно, запросто ошибиться, но ведь не ошиблась. И уж не моя вина, что в конечном результате трупа Пташинского в «Мариотте» не оказалось.
Тут, слава богу, нашлось подходящее словечко. «Откуда?» Пожалуйста:
— Отгадала. Можно сказать, осенило меня. Совсем недавно.
Неимоверно прекрасный Цезарь на секунду задумался и выдал следующий каверзный вопрос:
— А когда пани ознакомилась с материалами прокурора?
— Да уж не меньше двадцати лет прошло.
— И именно в те годы пани видела на ипподроме Пташинского?
— И в то время, и немного позже. На бегах он мне встречался в течение нескольких лет. А вы, надеюсь, понимаете, что материалы дела я годами не читала?
— Пташинского вы видели лишь на ипподроме?
— Один раз в суде. Но и тогда его рожа в моем сознании с фамилией «Пташинский» не связывалась.
Тут вежливая улыбочка на лице младшего инспектора Блонского вроде бы стала немного теплее. Самую малость. Наверное, его порадовало моё появление в зале суда.
— Вы можете вспомнить, какое дело тогда рассматривалось?
— Отлично помню. Отвратительная тягомотина, сплошное пустословие, целью которого было скрыть настоящую подоплёку, до которой я не добралась. Видимо, какие-то тайные операции спецслужб или партийных боссов. Ничего прямо не называлось, все обходилось стороной, туману напустили много, а здравого смысла ни на грош. Так я ничего и не поняла.
— А вы помните, когда проходило это заседание суда? И фамилии представителей сторон?
Ого! Неужели намерены теперь вытащить на свет божий давние тайны мадридского двора? Все эти леденящие кровь строго секретные операции? Я уже давно махнула на них рукой и почти перестала верить в то, что они некогда имели место, ведь так ничего и не раскрыто. А теперь вдруг оказывается — ими заинтересовались.
И тут в мозгу что-то предостерегающе щёлкнуло. Кто заинтересовался? Полиция? Она тоже бывает разная. Погоди радоваться. А на вопрос представителя власти надо отвечать.
Мартуся сидела тихонько, как мышка, словно её тут и нет. Я поднялась с места.
— Если пан располагает временем, то мне нужно разыскать мои записи тех лет, тогда и отвечу на эти вопросы. Не бойтесь, я знаю, где искать.
Почти все свои записные книжки, а они мне сорок лет служили, очень удобные для записей календарики Дома книги, я тщательно сохраняла и держала в одном определённом месте, уложенные в хронологическом порядке. И просто заглядывать в своё прошлое любила, и для работы вечно требовалось освежить в памяти всякие детали событий прожитой жизни. Нагнувшись и сдержав стон, почти без труда я вытащила ящик и поставила на софу.
— Вот, пожалуйста, — удовлетворённо произнесла я через три минуты, возвращаясь в своё кресло. — Девятое октября восемьдесят второго. 11.30. Зал № 364. То самое заседание суда. Продолжалось не один день, но больше я на него не ходила, говорю же — сплошное пустословие, уши вяли… или вянули?.. Именно там, в зале суда, видела я типа, который для меня был Красавчиком Котей, ибо так называли его на бегах. Что касается фамилий, то знаю лишь прокурора, фамилии представителя противной стороны не запомнила и не записала. Что-то такое вертится в голове… Худерлявый… Тощинский… Мощяк… Нет, не вспомню, знаю лишь, что связано с общей костлявостью. А прокурором был Божидар Гурняк.
— А Божидара Гурняка вы хорошо знали?
Мне надоело корчить из себя сладкую идиотку, и я насмешливо глянула на представителя власти:
— Раз уж вы находитесь в моей квартире и задаёте такие вопросы, значит, прекрасно осведомлены, что некий Божидар Гурняк добрый десяток лет был моим… как бы это поделикатней выразиться… моим жизненным партнёром. Я даже чуть было не оформила с ним отношения, да воздержалась из-за жилищного вопроса, в те времена с пропиской были дурацкие сложности.
И что, думаете, младшего инспектора смутило моё язвительное замечание? Ни капельки, ни один мускул не дрогнул на его красивом лице. Этот человек мог запросто изображать на сцене каменную статую.
— Из ваших слов я делаю вывод, что знакомы вы были довольно хорошо, — бесстрастно констатировал полицейский. — В таком случае прошу сообщить его адрес. Не официальный, а настоящий.
Я удивилась:
— В каком смысле настоящий? И к тому же мне известен его давнишний адрес. Официальный.
— Нет, дело в том, что по давнишнему официальному адресу, равно как и по теперешнему официальному, пан Гурняк не проживает. Он там не появляется. Пребывает где-то в другом месте. Где?
— Что вы говорите? Значит, сохранилась у пана Гурняка давняя привычка проживать в одном месте, а пребывать в другом. Обычно он пребывал за пределами Варшавы. Но я его не видела уже много лет и назвать место пребывания интересующего вас лица не могу. Единственное, что могу, это сообщить фамилию, адрес и телефон особы, которая должна знать место пребывания пана Гурняка. Не исключено, что таких особ несколько, но я располагаю координатами только одной.
— Не откажите в любезности.
Вытащив из кучи календариков нужный, я без зазрения совести выдала с головой младшему инспектору ту самую особу. Особе это абсолютно ничем не повредит, а Божидару все-таки пакость. Признаюсь, мне доставило большое удовольствие подложить свинью бывшему хахалю, ведь так и не удалось отплатить ему за все претерпленные мною муки и страдания. А его самого, если честно, я потеряла из-за своей страсти к азартной игре.
Каменная статуя старательно записала в свой блокнот все продиктованные мною данные, после чего несколько убавила теплоты из своей вежливой служебной улыбки. Тут позволила себе проявиться Мартуся:
— Иоанна, с моей стороны будет очень бестактно, если я принесу себе ещё пива?
— Не очень, приноси, — разрешила я.
— А может, пан тоже?..
— Нет, благодарю, — отказался младший инспектор.
Вот уж не удивил. Такой при исполнении капли воды в рот не возьмёт, не то что спиртного, даже пива. Полагаю, если бы я его не опередила с разрешением, он бы и Марте запретил.
Марта успела вернуться с новой банкой пива как раз к следующему вопросу полицейского:
— Вы могли бы припомнить каких-нибудь друзей или хороших знакомых пана Гурняка?
— Я их никогда не знала, так что и вспоминать некого, — опять же язвительно ответила я. — Пан Гурняк был кошмарно засекреченным, всегда наводил тень на плетень, я же всегда была кошмарно тактичной и не интересовалась тем, что он скрывал. Однако Пташинского знала, ведь вы именно о нем хотели спросить? О Пташинском упоминал неоднократно, но очень неопределённо.
— Что именно он говорил о Пташинском?
Тут уж я воззрилась на полицейского с неприкрытой насмешкой.
— Простите, вы лично знали пана Гурняка?
Прекрасный Цезарь на полмиллиметра приподнял брови — вот и вся реакция на бестактность моего вопроса.
— Прошу меня извинить, но здесь я…
— Знаю-знаю, здесь вы задаёте вопросы, моё дело лишь отвечать. И хотя мы разговариваем не в официальном учреждении, а в частной, притом моей, квартире, готова соблюдать правила игры. А спросила же я лишь для того, чтобы знать — можно сразу отвечать, поймёте меня с полуслова или придётся предварительно многое объяснять, если с Божидаром Гурняком встречаться вам не доводилось.
— Я бы предпочёл получить подробный, исчерпывающий ответ.
— Что ж, сами напросились, теперь не жалуйтесь, — тяжело вздохнула я — очень уж не хотелось вспоминать те годы. — Так вот, пан Гурняк вообще не говорил — только намекал, давал понять, наводил на размышления. На прямые вопросы обычно отвечал встречными вопросами, ну и тому подобные штучки. При общении с ним приходилось дедуцировать, самой делать какие-то выводы, а он к тому же никогда не давал оценки этим выводам, никогда не говорил, правильные или нет. Не имел такой привычки. Вот, скажем, если бы вы спросили, как печь хлеб, он в ответ поинтересовался бы, знаете ли вы, как выглядит рожь. Или пшеница. Или кукуруза, из неё тоже делают муку. Если бы вы, ткнув пальцем, спросили, знает ли он этого человека, то услышали бы, что, оказывается, наукой установлено — любой человек знает множество людей, из которых каждый, в свою очередь, тоже знает множество, в том числе и вас. Ну и тому подобную дребедень. А когда пану Гурняку что-то не нравилось, он прямо этого не говорил, только смотрел вдаль, и выражение лица у него было непроницаемое. Ещё более непроницаемое, чем у вас. У вас-то как раз очень даже проницаемое.
Марта у меня за спиной тихонько фыркнула, а красавец младший инспектор сменил на физиономии вежливую улыбку на улыбку слегка удивлённую. Ну прямо наложил на лицо другое выражение, как бабы накладывают макияж! Глядись он при этом в зеркало, и то не вышло бы лучше. Должно быть, долго тренировался.
— Что вы имеете в виду?
— Да ведь ясно же, вы пришли для того, чтобы меня допросить. Разве не так? Может, я даже и в чем-то подозреваюсь. Но вы не хотите, чтобы я раньше времени догадалась, в чем меня подозревают и что вы желаете от меня узнать. А ведь все дело в том, что вы и сами этого не знаете, потому что не знаете, что именно я знаю. Зато знаете, что я не знаю того, что вы знаете, вот и стараетесь изо всех сил, чтобы я не догадалась. Потому вы и бровью не поведёте, и глазом не моргнёте, даже если я сообщу вам потрясающие новости. Ну, вроде того, что у президента под кроватью уже тикают часы в заложенной бомбе. Так что выражение вашего лица вполне проницаемое. Только это я и имела в виду.
— Я бы предпочёл побольше знать о выражении лица пана Гурняка.
— О выражении лица? Пожалуйста. Иногда оно бывало намеренно непроницаемым. А что касается Пташинского, то они разминулись в коридоре у дверей зала суда, и Пташинский бросил на Гурняка взгляд, полный дикой ненависти, а пан Гурняк сделал вид, что пана Пташинского как бы не существует. Разумеется, я тут же спросила, знает ли он этого человека, на что Гурняк ответил: «Возможно». Ого! Должно быть, в нем бушевали вулканические страсти, раз дал такой исчерпывающий ответ. А потом что-то произошло, что-то заставило его высказаться, отвести душу. Выслушала я его долгую, изнурительную, чрезвычайно запутанную исповедь и сделала свои заключения. Выходило, что встреченный в коридоре человек, которого я знала как Красавчика Котю с ипподрома, на самом деле бандит и убийца. Вот все, что я тогда узнала о Пташинском, даже фамилии его Гурняк мне не назвал. Зато из меня вытянул всю подноготную: что Котя делал на ипподроме, на кого ставил, выигрывал или проигрывал, с кем общался, форма общения, сколько времени продолжалось. Я выболтала все, о бегах всегда говорила охотно, тогда помнила мельчайшие детали, теперь, конечно, уже многое стёрлось из памяти. Мне бы тоже пивка хлебнуть, Мартуся!
Та поспешила налить и мне стакан, и я осушила его залпом, позабыв, что худею. Так разволновалась! Ничего не могу с собой поделать — как вспомню о Божидаре, так внутри все переворачивается.
Цезарий Блонский не возражал против того, чтобы я малость успокоилась, напротив, сам заговорил, чтобы дать мне время.
— Пан Гурняк часто бывал в Варшаве, хотя в свою квартиру не заглядывал, — безо всякого выражения произнёс он. — Как часто он приезжал и где останавливался?
И даже собственной рукой налил мне ещё стакан пива. Надеялся, что опьянею и выложу ему все как на духу? Оптимист! Чтобы я окосела с одной банки пива?!
— А вот об этом, пардон, ничего не ведаю, — заявила я с чистой совестью и немалым удовлетворением. — Особа, данные которой я пану продиктовала, говорила мне, что приезжал не так уж часто. А где останавливался? Да где угодно. Переспать мог свободно хоть бы и на огородной грядке. Даже зимой. Я серьёзно, холода он не боялся.
И тут я вдруг всем телом ощутила, что атмосфера в комнате изменилась. Что-то произошло с нашим Каменным Гостем. Как это объяснить — не знаю, но я была уверена, что со мной ему больше неинтересно стало говорить, что его потянуло в другое место. Может быть, к той самой особе? И тем не менее следующий вопрос был задан обычным, неторопливым, вежливым голосом:
— А Стефана Трупского пани знала?
Копаться в памяти не было необходимости, такую фамилию при всем желании не забудешь.
— Совершенно точно не знала. Впервые слышу.
— Может, и в данном случае пани знала человека, но не знала его фамилии? Или просто встречала, не будучи с ним знакомой?
— Вот за это не поручусь. Скажем, парень с бензоколонки, где я часто заправляюсь, или сапожник, у которого намедни прибивала набойки, может оказаться вашим Трупским. Опять же, любой посетитель казино, там я частенько бываю. Вот если бы вы мне фотографию показали…
Уж не знаю, почему я упомянула фотографию. Наверное, решила, что Трупский как-то тоже связан с прошлым. Должно быть, из-за Пташинского. Красавчик Котя засел в голове, и всю дорогу мне казалось, что говорим о делах давно минувших дней. Младший инспектор ничего не сделал, чтобы вывести меня из заблуждения. Наоборот, неторопливо полез в карман (неторопливо, а ведь я шкурой чувствовала — он куда-то торопится), вытащил пачку фотографий и одну протянул мне.
Лицо на фотографии было незнакомым. Одно из тех незапоминающихся лиц, на которые не обращаешь внимания. И я бы не обратила, да совсем недавно мне его описывала Марта со слов своего Доминика. Вот именно, ничего выдающегося: нормально округлое, черты невыразительные, глазу не на чем задержаться. Такого тысячу раз увидишь и не запомнишь.