— Потому что ты попала в яблочко. Первая жена Бартека висела на нем, как плющ. Да что я говорю, плющ — растение благородное, она же впилась в него, как… как клещ. Он и дохнуть не смел без её ведома.

— Почему же раньше не рассказывала?

— Да я и сама лишь недавно узнала. Слышала, что она зануда и педантка, а вот теперь выяснилось — Бартек света из-за неё не взвидел! Потому как для неё весь мир сводился к одному муженьку. Он её собственность, значит, и она принадлежит ему со всеми своими потрохами. И не уставала ему об этом напоминать. Звонила мужу беспрестанно, по любому поводу, чтобы дорогой знал, где она и что делает. Скажем, отловит Бартека на совещании и известит, что выходит выносить мусор. Ей-богу, не вру! Звонок драгоценной супруги мог застать несчастного в разгар работы, в машине на левом повороте, в туалете, да где угодно, а главное, по самому пустяшному поводу, чтобы был в курсе, что она делает в данный момент или что собирается делать. А её цыплёночек в настоящее время чем занят? С ума сойти! Я тут недавно встретила в Кракове одного приятеля, который на ней женился, тоже не успела тебе рассказать, так он уверяет, что ему как раз такая жена и нужна была. Он теперь счастлив и спокоен. Такие мужчины убеждены, что знают о каждом шаге жены… О, у меня даже стихи получились. Каких только людей не встретишь… Так вот, повторяю, ты попала в яблочко, и огромное тебе спасибо, вовремя ему об этом напомнила. Я тебе уже говорила, как тебя люблю?

— Уж и не знаю, заслуженно ли, — усомнилась я. — Ведь у меня вышло случайно.

— А это не имеет значения, главное — результат!

А потом мне позвонил настоящий младший инспектор из столичного управления полиции (у него была трудная для иностранцев фамилия Крупитчак) и вежливо пригласил на беседу во дворец Мостовских. Желательнее всего завтра утром.

— Ах, пан майор, ничего не получится, — печально и без тени язвительности отказалась я. — Придётся кому-нибудь от вас самому наведаться ко мне, я, видите ли, нетранспортабельна — вывихнула ногу. Вернее, транспортировать меня при желании можно, да уж слишком хлопотно. Спускать и поднимать по лестницам, везти в инвалидной коляске… Да нет, я не шучу, могу даже вызвать хирурга, даст официальную справку, если пожелаете… Ага, вам нужна не справка, а я в натуре… Да, ходить совсем нельзя, три дня придётся просидеть сиднем. Точнее, уже только два с половиной дня. Так что как знаете…

Майор Крупитчак недолго раздумывал:

— Если пани не возражает, я бы с удовольствием явился лично. Так сказать, с полуофициальным визитом. Скажем, сегодня в пять часов. Но предупреждаю: показания будут официальные и мне придётся записывать их на плёнку.

— Да хоть на мраморной плите высекайте, мне без разницы. Приходите, буду рада.

Положив трубку, стала обдумывать техническую сторону приёма майора. Для меня сейчас нежелательно даже лишний раз пройти в прихожую, к домофону и входной двери. Что бы придумать? Ясное дело — Марта.

— Мартуся, — сказала я, позвонив ей, — бросай все и в полпятого приезжай ко мне.

— А что?

— Предстоит ответственная беседа с ментами. Приедет настоящий младший инспектор, и, надеюсь, наконец будут расставлены все точки над \"і\". А после этого мы сможем полностью заняться творческой работой. Считаю, ты должна подслушивать, два уха хорошо, а четыре — лучше. Теперь нам с тобой закончить сценарий — раз плюнуть.

— Вот если бы так же наплевательски мне и смету подписали, — размечталась Марта. — А у тебя найдётся лишний фартук?

— Зачем он тебе?

— Буду изображать твою домработницу. Недоразвитую. Сойдёт?

— Прекрасно, — искренне похвалила я и занялась сценарием, которому явно пошла на пользу моя теперешняя неподвижность, ведь за компьютером я сидела не вставая и ни на что не отвлекаясь.

За работой время пролетело незаметно. Приехала Марта и превзошла самые смелые мои ожидания.

Явилась она за четверть часа до назначенного времени и успела преобразиться до неузнаваемости. Сначала выбрала подходящий фартук, точнее, самый неподходящий, огромный, в него завернулись бы три Марты. Почему-то именно такие вроде бы необходимые в хозяйстве вещи мне дарили с незапамятных времён, и у меня накопилась огромная груда никогда мною не употребляемых предметов. Уж как Марте удалось разыскать одиозный фартук в куче остального барахла — остаётся только гадать. Правда, при этом вывалилось на пол все содержимое шкафа, но Марта ухитрилась в два счета затолкать обратно полотенца, передники, салфетки, декоративные рукавицы и прочее тряпьё. Затем она смыла с лица макияж и сделала новый, почему-то под покойницу. Сине-жёлто-зелёная гамма в сочетании с худенькой фигуркой и прилизанными с помощью яичного белка волосами (лака у меня не оказалось) сделала из неё вылитую жену алкоголика, замученную жизнью и десятком сопливых малолеток. Особенно впечатляли синяки под глазами. Клянусь, я бы ни за что не наняла такую домработницу из опасения, что она помрёт при первой же попытке навести порядок в кухне.

Только успела я щёлкнуть фотоаппаратом, чтобы запечатлеть эту потрясающую труженицу, как явился ожидаемый настоящий полицейский. На Марту он не обратил никакого внимания, что ещё раз подтвердило гениальность созданного ею образа.

Пан майор не потребовал от меня медицинской справки, оправдывающей мой отказ явиться в полицию, а ведь любой мог для камуфляжа забинтовать себе здоровую ногу. Возможно, во дворце Мостовских, резиденции столичного управления полиции уже не один десяток лет, меня ещё помнили, а следовательно, знали о моей любви к народной милиции и доверяли. Правдивость моих показаний там могли уже сто раз проверить, я всегда охотно делилась своими познаниями, но никогда не забывала и о собственных интересах.

Беседу майор Крупитчак начал с заявления, что моё общение с поддельным младшим инспектором полиции нанесло следствию значительный ущерб. Сказано это было таким небрежным тоном, словно пан майор просто выполнил неприятную повинность, не придавая ей ровно никакого значения. И тут же огорошил меня вопросом:

— Что пани известно о первом муже пани Ларсен?

Убил! Вот уж чего не ожидала. При чем тут Анита? Чтобы выиграть время, я болезненным голосом крикнула в сторону кухни:

— Марта, будьте столь любезны, подайте пиво! — И пояснила гостю:

— Иначе мне не оправиться после нанесённого вами удара. Хоть бы предупреждали. А пан что будет пить? Чай, кофе?

— Спасибо, ничего. Я при исполнении…

— Не морочьте голову. Я же не предлагаю вам спиртного. Да и кроме того, вы ведь записываете, так что в случае чего поймут, кто пана отравил.

— Ну, тогда кофе…

Идеально недоразвитая прислуга обслужила нас не хуже кельнера из парижского «Ритца». Как она не лопнула при этом от смеха, не знаю, я же видела — сдерживается из последних сил.

Я не заставила майора повторять вопрос.

— Первого мужа Аниты я знала. Как знала? Не очень близко, но видеть доводилось. И слышать. С Анитой же я познакомилась позже, уже будучи в Дании, а раньше не имела понятия, что именно она была первой женой Яся Щепиньского. Его я знавала в давние времена моей юности, жуткий был ловелас. Тогда у этого Яся был бурный роман с одной из учениц нашей школы, из-за него бедная девчонка, втюрившись по уши, вся извелась, бросила учиться. Помню, разразился грандиозный скандал. А потом от Аниты узнала, что именно по этой причине она и развелась со своим мужем через два года после свадьбы. Внешность Яся той поры хорошо помню: костлявый блондин среднего роста, носатый, говорили, что очень способный и энергичный, но при этом жестокий и абсолютно беспринципный. Больше ничего о нем не запомнила.

— А как звали ту девчонку, которая извелась?

— Так банально, что нарочно не придумаешь. Анечка Ковальская, мне очень жаль, ведь таких Анечек в Польше наберётся несколько десятков тысяч.

— А не помните ли вы, пани Иоанна, чем Ясь Щепиньский конкретно занимался? И вы уверены, что это первый муж пани Ларсен?

— Поскольку она выскочила за него в семнадцать лет, трудно предположить, что второй. А чем занимался?.. Анечка Ковальская не была моей близкой подругой, просто одноклассницей, так что не всем делилась со мной, но о жене своего возлюбленного пару раз рассказывала, отзываясь очень нехорошо. О самом же Ясе говорили много, но вот кем он был… Не помню. А может, никем конкретным и не был. Осталось в памяти, что учился сразу в двух институтах и был деятелем.

— Кем, простите?

— Общественными деятелями, общественниками тогда называли людей энергичных, цепких, с хорошо подвешенным языком, занимавших важные должности, всегда выступавших на собраниях и ничего путного не делающих. Искусство ради искусства… Много было таких пустышек, я их просто не выносила…

— А пан Гурняк тоже был деятелем? — бестактно поинтересовался младший инспектор.

Должно быть, Мартуся в кухне вся превратилась в слух, затаила дыхание, боясь пропустить хоть слово из нашей беседы. Я даже встревожилась — не задохнулась бы. А на полицейского взглянула так осуждающе, как только могла.

— У вас такая привычка — уличать своих свидетелей в дурости, или только для меня делаете исключение? Ну, был, и для меня это секрета не составляло. Но неужели вам неизвестно, на какие глупости способна любящая женщина? Десять лет мы вместе прожили, не шутка. Правда, с тех пор я ещё больше невзлюбила деятелей.

— Пан Гурняк знал Яся Щепиньского?

— Да откуда же мне… — начала было я, и вдруг что-то блеснуло в памяти. — Ладно, расскажу все, что вспоминается, а вы уж сами делайте выводы. Вот, например, такая малость. Как-то я рассказала Божидару… пану Гурняку о смешном случае. Мы с подружками из класса о чем-то болтали, и в разговоре Анечка Ковальская вдруг выкрикнула в сердцах: «Да тогда я ещё не была любовницей Яся», из чего мы тут же сделали вывод, что теперь уже. Рассказала я, значит, об этом пану Гурняку и фамилию Яся назвала, это точно. А пан Гурняк меня тогда любил и немного проболтался, причём его лицо приобрело хорошо мне знакомое радостно-таинственное выражение, что свидетельствовало о важности услышанного. К тому времени Анита уже давно пребывала в Дании, с ней он никогда не встречался, а вот о Щепиньском, думаю, что-то знал.

Попивая кофе, пан инспектор долго молча рассматривал меня. Интересно, каким вопросом ещё ошарашит? А он не ошарашивал, просто как-то задумчиво произнёс:

— Вот мы с вами разговариваем так запросто, можно сказать, дружески. Вы отвечаете, казалось бы, откровенно… Неужели так-таки ничего от нас не скрываете? И совесть у вас чиста? Я не хочу сказать, что это какие-то совершенные преступления, но даже проступки… Вам и в самом деле нечего от нас скрывать?

— Только глупости, в которых стыдно признаваться, но в остальном вы правы. Я действительно не совершала ни преступлений, ни проступков, нет у меня, проше пана, времени на это. И способностей. И врать не умею, хотя иногда это жизненно необходимо. А почему вы спрашиваете?

— Потому что беседуете со мной, как с хорошим знакомым. И даже не пытаетесь приврать. Человек, проработавший в милиции долгие годы, такое сразу почувствует.

Я его утешила:

— Не волнуйтесь, пан инспектор, сейчас начну врать. Вы меня с ходу огорошили мужем Аниты, но я уже успела прийти в себя и вспомнила, о чем мы должны говорить. Но хороша же птица!

— Кто?

— Да Анита, кто же ещё. Даже словечком не заикнулась, а я уверена — поняла, что это её муж.

— Что её муж?

— Организовал преступление в «Мариотте», тем самым подкинув мне труп. Он крупная шишка в правительственно-финансовых сферах. Наверняка сменил фамилию, чтобы порвать с прошлым. Тот самый оставшийся в тени начальник Пентака… простите, Леха Пащика, враг Грохольского. Интересно, является ли он также шишкой на тел видении? К сожалению, этого я не знаю, а очень хотелось бы знать.

Младший инспектор оказался крепким орешком, даже не дрогнул, вообще никакого знака не подал. Только печально заметил:

— Такой информации я не имею права сообщить, уж не взыщите. Значит, пани уже поняла, как оно все происходило?

— И пан тоже понял… Липчак… Трупский… О, послушайте, а не поменяли ли они свои фамилии одновременно, Трупский и Щепиньский?

Полицейский по-прежнему молчал, но, можно сказать, как-то очень выразительно.

— Значит, поменяли, — констатировала я. — И неважно, по каким причинам. Липский приехал, надеясь наконец-то заловить таинственного босса. Номер в «Мариотте» был для него забронирован, тот, 2328, с дверью в номер Доминика. Я так думаю: он посидел в соседнем номере, двадцать седьмом, стал свидетелем того, как посланец экс-Щепиньского прикончил Красавчика Котю. Подглядел. И оставил в номере свою зажигалку, полиция потом долго мурыжила Доминика… Сидел, значит, тихонько, пока не унесли труп… Хотя нет, не уверена, что все это время он сидел в номере Доминика, может, спустился в бар подкрепиться глоточком спиртного. Красавчик Котя, по замыслу заказчика убийства, должен был исчезнуть бесследно, радикально, с концами. И вот не знаю, или Липчак проболтался, может, какое-то словечко вырвалось, намёк… или сразу же вознамерился дорого продать свежие новости… С кем-то встретился. Я почему-то думаю — Пащик сам пришёл к нему и собственноручно задушил. Чем меньше свидетелей, тем лучше. Я на месте Пащика сама бы задушила ненужного свидетеля.

Полицейский с большим интересом слушал меня. Надеюсь, Марта тоже. И я вдохновенно продолжала, не столько информируя гостя, сколько рассуждая вслух:

— Кажется, при них не обнаружили каких-то важных документов… Минутку, а не могло быть так: с Котей договорились обменяться… Ну что смотрите, разве не ясно? Деньги в обмен на бумаги. Да не знаю я, какие именно бумаги, всякие могли быть: векселя, договоры, расписки… А тут ни фига. Ну Пащик и подложил бомбу Грохольскому. Однако сейф уцелел в пожаре, да-да, и это мне известно, зато понятия не имею, что они предприняли потом, за женой Грохольского я не следила. Мой драгоценный бывшенький, я имею в виду пана Гурняка, всю жизнь с упоением собирал всевозможные письменные вещдоки, спал на них, оберегая собственным телом, но, надо полагать, они были не в единственном экземпляре, так что и в вашем ведомстве все сохранилось.

— Не все, — спокойно и вежливо возразил представитель власти, — ведь наш так называемый сотрудник успел до меня побеседовать с пани…

Мне оставалось только выразиться:

— Холера! А вы не могли поторопиться? И вообще, куда глядели? Раз я все это поняла и смогла бы доказать, то вы наверняка тем более… А какая теперь фамилия у того Анитиного мужа?

— Вот уж этого я не могу вам сказать ни в коем случае.

— Обойдусь. Хотя эта гангрена тоже ни за что не скажет, ведь столько раз звонила, и ни словечка о муже. Но рано или поздно все тайное становится явным, вы закончите расследование, и преступник заговорит…

— Какой преступник?

— У меня получается — Пащик. Ведь так?

Младший инспектор допил кофе и теперь внимательно рассматривал в чашечке гущу, в которой ничего интересного не было. Затем не спеша отозвался:

— Такие выводы, знаете ли, требуют неопровержимых доказательств.

Нет, кондрашка меня не хватил, я к такому привыкла. Ясное дело, опять напаскудила прокуратура…

— Пан майор, я ведь отлично понимаю, почему вы сейчас пришли ко мне. Наверняка Анита ни за какие сокровища не могла припомнить фамилию своего первого мужа. Не иначе как спятила, ведь прекрасно знает — мне эта фамилия известна, а я милиции непременно все выболтаю. Да ладно вам, сбросьте эту каменную маску, вот и предыдущий пан майор, тот, фальшивый, тоже все силился выглядеть непроницаемым, да ведь меня не проведёшь. Ох, простите, я вас все «паном майором» называю, хотя вы небось подполковник?

— А что касается преступника, — все так же внимательно изучая остатки кофе на дне чашки и совершенно игнорируя мои намёки, продолжал полицейский (может, его все же заинтересовала сама чашечка, этот сервиз я купила когда-то в немецком универмаге, мне понравился тонкий фарфор, хотя он и не чета китайскому), — то у меня создалось впечатление, что некогда пани присутствовала на судебном заседании, помните, когда судили убийц Герхарда? И там пани собственными ушами слышала, как преступники мололи языками без зазрения совести, выражаясь вашими же словами.

Вот интересно, что из нашего разговора доходит до Марты? Вряд ли много понимает, слишком молода, чтобы иметь верное представление о правосудии в те давние годы. Правильно, присутствовала я на том суде, да тоже мало что поняла. Мой гость наверняка знает больше моего. Во всяком случае, обязан.

— Так действительно то дело прекращено? — одновременно осуждающе и недоверчиво поинтересовалась я. — А хотелось надеяться, что это лишь моё пессимистическое предположение.

Полицейский наконец оставил чашку в покое и в свою очередь задал вопрос:

— Если не ошибаюсь, года два назад вас обокрали? Увели всю электронику. Номера аппаратуры полиция знала, взломщики тоже были установлены… И что с того? А мне-то казалось, что пани умеет осмысливать факты, делать выводы…

Немного подумав, я решила считать сказанное комплиментом и не обижаться.

— Может, и умею, да не хочу. А вот чего хочу — так чтоб были результаты! Чтоб правосудие торжествовало! И вообще, после десяти лет сожительства с паном Гурняком мне осточертели собственные выводы, которые, проше пана, никак не подтверждались, хотя я и не сомневалась в их правоте. Мартуся… Марта, у меня пиво кончилось! Так вы хотите сказать, что и теперь никаких видимых результатов не будет? Холера! Мне остаётся самой кое-кого прикончить, раз правосудие не шевелится, вот только пока не решила, кого именно. А учитывая мои теперешние творческие склонности, это должен быть человек с телевидения. Хотя, пан майор, посудите сами, есть ли у меня для этого время и физические возможности? Да не молчите же, в конце концов, это невыносимо!

Мартуся принесла мне пиво и тонюсеньким испуганным голоском поинтересовалась у гостя, не делает ли пан ещё кофе?

— Нет, благодарю, мне уже пора, — отказался младший инспектор и повернулся ко мне:

— Вы, конечно, и сами понимаете, но я был бы пани чрезвычайно признателен… Хотя что я говорю, никто ведь не в состоянии помешать распространению слухов. Однако разрешите все же дать совет: поменьше рассказывайте о своих наблюдениях и выводах. Для вас же будет лучше.

И полицейский, встав со стула, обратился к нам с Мартой с вежливой улыбкой:

— Приятно было познакомиться с такими милыми женщинами. Я ведь знаю — вы вместе работаете сейчас над сценарием телефильма, а я столько отнял у вас времени. Не смею мешать. Всего доброго.

Только закрылась за ним дверь, как соавторша напустилась на меня:

— О чем ты, интересно, думала? Марту надо было вызвать, она бы отлично справилась с ролью твоей служанки. Ведь она артистка, а не я! Видишь, он сразу сообразил!

— Если он видел фильм, поставленный по моему «Покойнику», узнал бы Марту в лицо, да и вообще Марта Клубович — артистка известная, — отбивалась я. — А если бы она здесь была вместо тебя, ничего бы ты не услышала!

Но анемичная домработница уже не слушала меня, сдирая с себя передник и пытаясь расчесать прилизанные волосы, крепко схваченные яичным белком.

— Пошли скорее в ванную! — подгоняла меня Марта. — Польёшь на голову. Да ты что, только холодную, не то на голове яичница получится! А теперь шампуня капни. Ох, и чего только я не наслушалась, какой ужас! Лучше бы мне и не слышать!

— До чего впечатлительная молодёжь пошла — сил нет, — насмешливо откликнулась я, помогая девушке вытереть голову. — Пожила бы в наше время да в таком государстве, где права человека — тьфу, пустой звук.

— Знаешь, из двух зол я уж предпочла бы проклятый капитализм. А что, фена у тебя нет?

Вручив Марте фен, я присела на край ванны. Хотелось поговорить, а фен, требуя одновременного наличия зеркала и розетки поблизости, приковал Марту к месту. Разговаривать Марта могла, лишь глядя на собеседника, поэтому вертелась на табурете, то и дело теряя из виду своё отражение в зеркале, что, разумеется, доставляло ей массу неудобств. Наконец она закончила причёску, и мы смогли перейти в комнату, оживлённо продолжая обсуждать последние события.

— Конечно, — говорила Марта, — вы с этим полицейским понимали друг друга с полуслова, опять же оба прекрасно знали, о чем идёт речь. Но для постороннего человека это сплошная головоломка. И вообще, я — другое поколение; то, что для вас очевидно, мне известно лишь понаслышке, а то и вовсе неизвестно. Но я девушка неглупая, очень неглупая, так что одну десятую все же поняла. И что же, все это так и останется? Все знают, кто кого убил, и никто не будет осуждён? А ещё жаловалась, что жила в стране, где не признавались права человека! Господи, и угораздило же тебя отыскать такой дьявольски трудный труп, у меня все в голове перемешалось!

— Я не нарочно, он сам под руку подвернулся. А дело, безусловно, кончится ничем.

— А что там за Герхард, которого убили? Вроде бы знакомая фамилия.

— Известная личность в ПНР. Громкое убийство и ограбление, преступников поймали и судили, но заверили, что выйдут сухими из воды, если на суде будут молчать. Они и молчали, а может, и сами не знали, кто их нанял. А когда спохватились, было уже поздно. Очень похоже на дело Красавчика Коти. Точнее не скажу, к тому времени я уже лишилась своего личного прокурора… Прогнала взашей.

— Не понимаю я тебя, как ты могла на такое решиться?

— Конечно, если иметь в виду общие познания о происходящем в стране и мои творческие интересы, такое решение нанесло мне большой ущерб. Хотя сейчас он уже тоже на пенсии… Погоди, не станем отвлекаться, давай о деле. Анита ни в жизнь не проговорится, как теперь называют её бывшего мужа, впрочем, я даже не уверена, что сама это знает. А что она его не любит, так это не подлежит сомнению, иначе вообще ничего бы мне не сказала. Мне же он никогда не нравился…

Ну вот опять! Какое это имеет значение, нравился мне первый Анитин муж или нет? Естественно, Марта тут же ухватилась за моё идиотское замечание:

— А почему он тебе не нравился?

— И морда у него была какая-то кривая, и нос такой… асимметричный. Окажись я с ним на необитаемом острове, вряд ли население того безлюдного острова увеличилось бы…

— И что?

— А ничего. К счастью, жили мы не на безлюдном острове. Но вернёмся в современность. Сама видишь, с тех пор немногое изменилось, только теперь решающим фактором стали деньги, а не должности. Впрочем, в какой-то степени должности с ними тоже связаны. Я понятия не имею, кем сегодня стал Ясь Щепиньский, и мне на это наплевать. Следствие по двум трупам в отеле «Мариотт» будет прекращено, ты сама слышала, поскольку прокуратуру не удовлетворили представленные следствием материалы…

— Как это?

Так, приехали. Придётся по сотому разу растолковывать. Ну прямо как в анекдоте о пьяном старосте и глупой корове на меже. И я с досадой пояснила:

— Мартуся, давно пора бы понять, это не милиция у нас такая безмозглая, что ни одного преступника никак не может поймать, отсюда и такой разгул криминала в стране. Милиция… тьфу, все по старой памяти называю теперешнюю полицию милицией. Так вот, полиция знает в лицо всех преступников и запросто могла бы их пересажать. И убийц, и торговцев наркотиками и оружием, и прочих бандитов. Прокуратуры не дают!

— Не дают возможности?

— И санкций на арест. Помнишь историю с переправкой краденых автомашин за русскую границу? Совсем недавно это было, не имеешь права забыть. Таможенникам ничего не стоило переловить всех контрабандистов, но ведь закрыли глаза. А почему? Потому что их ставили перед выбором: или верная смерть тебе и твоей семье, иди пятьдесят тысяч. И никого не удивляло, что таможенник выбирал пятьдесят тысяч. Вот и теперь то же самое, может, не в столь откровенной форме, но смысл тот же: дашь санкцию — в автокатастрофе погибнешь, газ в доме взорвётся или дочку кто обидит… А в нашем случае замешаны люди на очень высоких постах, тут уж поистине безграничные возможности. Сама пойми: тот, кто одним ударом избавился от Коти и Липчака, а к тому же приструнил Грохольского, сразу выбился вперёд и теперь всех держит в руках.

— Не нравится мне все это, — помолчав, заметила Марта.

— Мне тоже, но такова наша действительность.

— Ну хорошо, а поддельный Чарек? — вспомнила Марта. — Он кто? И что теперь ему будет?

— Да ничего.

— И полиция так все спустит? Ведь всю работу им испаскудил… Должны привлечь.

— За что? Пришёл к бабе в гости, поговорил… пусть даже с двумя бабами, это у нас не уголовное преступление, статьи в кодексе нет.

— Так он же выдал себя за сотрудника полиции!

Аргумент серьёзный, но тут меня осенило:

— А где доказательство, что выдал? Может, просто пошутил. Приходит, знакомится. «Здравствуйте, я Грегори Пёк». Ха-ха! А мы и рады с ним пообщаться, с таким красивым и остроумным парнем. Сами виноваты, что разболтались. «Здравствуйте, я ваша тётя», холера!

— Так мы же с тобой две взрослые женщины, две свидетельницы. Неужели нам не поверят?

— Мартуся, не смеши меня. Такими мелочами полиция и заниматься не станет. А если ненароком встретишь нашего красавца на улице, боюсь, он тебя не узнает. Даже не поздоровается.

— Я его сама остановлю! Схвачу за рукав!

— И что сделаешь?

— Напомню, как он приходил к тебе, как с нами беседовал.

— В лучшем случае вежливо пояснит, что у него плохая память на лица, ему очень неприятно, но даже такую интересную девушку не может запомнить…

— Нет, я лопну! — заорала Марта и, схватив со стола пустую пивную банку, со страшной силой сжала её в руках, швырнула в мою мусорную корзину, которая и без того была до краёв переполнена бумагой и картонными упаковками, а сама кинулась в кухню за новой банкой. Вернувшись с ней, лишь усилием воли удержала себя от того, чтобы не грохнуть ею по журнальному столику. И вдруг, сразу обмякнув, свалилась на софу с громким «пуффф».

Разрядилась.

— Если я тебя правильно поняла, у нас безнаказанно можно совершить любое преступление, — почти спокойно произнесла девушка. — Тогда почему мы с тобой их не совершаем?

Ответить на такой вопрос аргументированно и научно я была не в состоянии. И в самом деле, почему? По глупости? Лень? Я лишь пожала плечами и предложила:

— Ну так соверши. Убей какого-нибудь своего врага.

Марта застыла, не донеся до рта стакан с пивом. Мрачное выражение постепенно сходило с её лица, сменяясь оживлённым.

— А знаешь, Ящера Збиня я бы убила без зазрения совести, лишь бы случай подвернулся. Представляешь, что эта скотина отмочила? Ты ещё не в курсе. Сегодня утром ты позвонила как раз в тот момент, когда я метала громы и молнии на голову этой сволочи. Он, видишь ли, ни с того ни с сего «воздержался от подписания» сметы нашего сериала. Не одна я была в ярости, вся наша группа. Видела бы ты Пуха! Из него словно разом выпустили весь воздух, осталась одна морщинистая оболочка. Директор картины так и застыл, когда позвонили от Ящера. Нина Терентьев бегала по студии, как разъярённая тигрица в клетке. И не допытывайся о причине, никто не знает, что вдруг стряслось, все головы ломают! И могут ломать до посинения, все равно не узнают. Я же говорила — это последняя сволочь, вошь, гнида!

— Ну, тогда я больше не пишу!

Бедная Марта так и вскинулась:

— Иоанна, и ты туда же! Не добивай меня! Ведь он же не отказал, только воздержался. Кажется, Нину Терентьев проняло, а уж она своего добьётся. Ах, какое это было бы наслаждение — придушить подлеца!

Хотя я только что решительно заявила о своём отказе заканчивать работу над сценарием сериала, в глубине души очень хотелось бы ещё над ним поработать. Досадно все бросать вот теперь, когда зародилась отличная идея — развить и углубить любовные взаимоотношения как раз всемогущего вредного Ящера с этой… как её… Мальвиной! Такие страсти, конфликты! Отвергнутая Мальвина пылает жаждой мести, начинает следить за громовержцем, случайно открывает некоторые его тайны… Интересно, за кем она станет следить, если Марта его убьёт?

А Марта в своём воображении уже развивала эту плодотворную идею.

— Ну убью я его, и меня посадят, как пить дать! — пришла она к мрачному выводу. — И если ты не выдумаешь какой-нибудь фортель, чтобы никто на меня не подумал, первый же попавшийся прокурор тут же выдаст санкцию, уж меня-то ни один не испугается. И денег на чудовищные взятки тоже не наберу.

— Перестань мне морочить голову со своим Ящером! — раздражённо перебила я сетования Марты. — Я же ничегошеньки о нем не знаю, что тут выдумаешь? Например, где живёт, на какой машине ездит…

— Я и сама не знаю, где он живёт! — всхлипнула Марта. — Никто не знает…

— Ну так где он бывает, по делам службы или частным образом. В каком ресторане обедает, в какой парикмахерской… Хотя нет, парикмахер небось приезжает к нему на дом. Где проводит отпуск…

И в результате обсуждение образа жизни Ящера заняло у нас с Мартой не меньше часа. В конце концов, он не только её враг, но и мой. Из-за него, получается, я несколько месяцев работала бесплатно, а для меня, живущей своим трудом, это существенно. К сожалению, ни к каким конкретным выводам мы с Мартой не пришли, но даже просто помечтать о том, как хорошо было бы прикончить этого гада, было приятно. Неизвестно, сколько бы ещё мы витали в облаках, не зазвони Мартин сотовый.

— Доминик, — коротко пояснила она, закончив разговор, который с её стороны состоял в основном из междометий. — Он уже больше не может так жить, когда Ящер одним словом разрушает творческие планы всего коллектива, а прежде всего его, Доминика, надежды. Для него белый свет не мил, сам себе тоже опротивел и очень надеется, что я сейчас приеду и утолю его печали, уколышу в недрах… то есть на лоне… то есть согрею на груди. Напрасно надеется!

— А откуда звонил?

— Не знаю. Он не сказал, а я не стала расспрашивать, не желая рисковать. Лучше мне, на всякий случай, не знать, где он находится.

Я похвалила Марту за предусмотрительность, ведь запросто могла размякнуть и кинуться успокаивать этого кровососа. Однако, похоже, Домиником Марта уже переболела.

— А Бартек где? — неизвестно почему интересовалась я.

Марта расцвела на глазах.

— О, как ты меня понимаешь! — прямо-таки с нежностью произнесла она. — Утром отправился в Краков и сам не знает, когда вернётся. Или завтра, или дня через два. Я-то думала, мы с тобой как следует поработаем, ведь у меня монтаж только вечером…

Я сурово стояла на своём:

— И не надейся! На телевидение не стану работать задаром. Жаль терять на него время, теперь впредь буду действовать так: или сначала договор, или вообще буду заниматься своими делами.

— Так у тебя же нога.

— До компьютера доползу. А писать могу все, что захочу. Или обзванивать людей, собирая материал о преступлениях, в этом нога мне не препятствует.

— Так ведь и наш сериал ты, в случае чего, свободно можешь переделать в детективный роман. Сделаешь такую книжку — пальчики оближешь! Если у нас не пойдёт. Ой, что я говорю, типун мне на язык! Пойдёт, обязательно пойдёт, даже если для этого и в самом деле придётся пристукнуть Ящера Збиня.

Ну и я уступила, поддалась Мартиным уговорам. Мы засели за сериал и очень неплохо поработали. Думаю, главную роль тут сыграл появившийся шанс сделать из Ящера Збиня ну просто на редкость омерзительный отрицательный персонаж…

24

Моя нога пришла в норму, как и предполагалось, через три дня. Побаливала, правда, но терпимо. По опыту зная, что ещё недели две понадобится для полного выздоровления, я старалась поменьше ходить и втайне от Марты целиком переделала три серии сценария, превратив цокольные помещения телецентра на Воронича в прелестные средневековые подземелья-казематы. Происходящие там события как-то сразу приобрели нужную тональность, пропитались зловещей атмосферой, которую непременно ощутит и зритель. Марте я не стала говорить о моих нововведениях, незачем ей знать о том, что я нарушила свою клятву и работаю за спасибо.

Общались мы с Мартой по телефону, она изредка звонила, да и то лишь затем, чтобы информировать, как идут переговоры с начальством по поводу подписания договора, а поскольку они буксовали на месте, то и информировать не о чем было. Никто не понимал причины, а если и понимал, то молчал в тряпочку или притворялся идиотом. Марта жила в обстановке нескончаемого нервного стресса, все своё время разделяя между казино и Бартеком, причём львиная доля доставалась казино, поскольку Бартек вынужден был по большей части находиться в Кракове, срочно заканчивая оформлять какую-то постановку.

На тринадцатый день моего вынужденного сидения дома Марта позвонила мне из «Мариотта» довольно рано, вечер только начинался.

— Хорошо, что я не люблю сладостей, — произнесла она в трубку, как-то таинственно понизив голос. — Я тут забилась в уголок за буфетом, чтобы из зала меня не было видно, а в буфете такие вкусности — с ума сойти. Видела бы ты все эти торты, пирожные, желе, засахаренные фрукты и бог знает что ещё! Фантастика!

— Надеюсь, ты мне звонишь не для того, чтобы описывать вредные для здоровья лакомства? И без тебя знаю — выглядят они завлекательно, но я, слава богу, давно от них отвыкла. И вообще, сколько раз напоминать — худею! Так что кончай трепаться, брошу трубку.

— Нет-нет, не бросай! Ты ещё не забыла нашего Чарека? Помнишь, как Чарек Прекрасный расспрашивал меня об одном из игроков, который внезапно сорвался с места и вылетел из зала, оставив весь свой выигрыш на кредите? Помнишь?

Конечно же, я прекрасно помнила не только этот эпизод, но и то, что Марта мало чего полезного могла сообщить следователю. Как же, «следователю»! Ну да тогда мы обе ещё считали Цезаря Блонского сотрудником полиции. И тогда же я почему-то решила для себя, что неизвестный игрок, о котором Марта ничего путного так и не рассказала, является одним из двух громил, которые выволакивали из гостиничного номера труп Красавчика Коти, чтобы спустить его в подземный гараж отеля. Так, во всяком случае, мне показалось. Вызвали его срочно по сотовому (Марта ведь упоминала о его кратком разговоре по телефону), он все бросил и сломя голову помчался на задание. По времени вроде бы совпадало.

— Помню. И что?

— А он опять сидит рядом со мной. Тогда, рассказывая Чарусю об этом игроке, я думала, что даже если увижу, то не узнаю, а вот же узнала. Очень уж его много.

— Не поняла.

— Ну, очень уж он какой-то крупный, такое ощущение, знаешь, громоздкости. Это он, точно! И тогда у меня сложилось такое же впечатление.

— Так чего ты хочешь от меня? — все ещё не могла понять я.

— Сама толком не знаю. Думала, ты сразу решишь, что надо делать, ведь это по твоей части. Может, об этом типе следует знать твоим ментам, может, они им заинтересуются? А вдруг он опять сидит здесь и ждёт, когда позовут очередной труп выносить? Коротая время за игрой, так сказать сочетая приятное с полезным.

Надо же! Значит, не у одной меня возникают подобные ассоциации. Я уже не раз замечала, как совпадают наши с Мартой мысли. Однако съехидничала:

— Ты, наверное, полагаешь, что фешенебельный «Мариотт» — настоящий бандитский притон. Так у тебя получается.

— Ну почему же именно «Мариотт»? — возразила Марта. — Труп можно выносить и из Дворца культуры, очень даже подходящее место, скажешь, нет? Иоанна, ну что ты такая вялая? Шевелись же!

Я пожала плечами, хотя Марта и не могла меня видеть.

— А зачем мне опять выручать полицию? Сама же знаешь, помогли им, про Красавчика Котю все как на духу выложили, а они человеку ни словечка из своих профессиональных тайн не соизволили пикнуть. Ну так пусть и сидят, не стану навязываться. Тем более что о твоём громоздком типе ничего не знаю, так чего я буду лезть…

— Ну, Иоанна, не будь такой занудой. Это потому, что договор не подписывают? Подпишут, куда они денутся. А для сценария может пригодиться. Что стоит тебе позвонить этому твоему… как его… Купштыку? Посмотрим, что они сделают.

Мне вдруг тоже захотелось узнать, что в данном случае сделает полиция.

— Ладно, отключись. Позвоню!

Младшего инспектора Крупитчака я на работе не застала, но поднявший трубку полицейский был в курсе. Очень вежливо поблагодарил за информацию и заверил, что они непременно ею воспользуются. Меня не устроило такое расплывчатое обещание, и я потребовала уточнить: как именно они собираются ею воспользоваться. Полицейский в трубке похмыкал, погмыкал, наконец выдавил из себя, что, возможно, кто-нибудь из них приедет сейчас в отель, а там они уже будут решать. Я не отступала и поинтересовалась, а каким образом они собираются его опознать, вот, скажем, он лично знает Марту? Бедный полицейский явно смешался, из чего я заключила: Марту он лично не знает и подозрительного субъекта им ни в жизнь не вычислить. И ещё ясно чувствовала — больше всего полицейскому хотелось, чтобы я наконец от него отвязалась, хотя он и продолжал соблюдать безукоризненную вежливость. Ах, так? Так вот же, из вредности не отстану! Вспомнила я свою молодость и ехидно предложила лично приехать в отель «Мариотт», чтобы помочь в опознании подозрительного субъекта.

К моему величайшему удивлению, полицейский безумно обрадовался. Значит, не мечтал отделаться от настырной бабы, просто не решался просить о такой услуге, но раз уж пани столь любезна, они будут весьма признательны.

И в результате, наплевав на все свои первоначальные планы спокойно поработать вечерок дома, я уже через десять минут оказалась в «Мариотте». По дороге, как назло, не встретилось ни одной пробки, светофор прокладывал мне зеленую улицу до самого отеля, так что у меня даже не было времени подкрутить минутную стрелку на часах в машине, убежавших вперёд на четыре минуты. Доехала, можно сказать, на одном дыхании.

Мартусю за автоматом я сразу заметила. Рядом с ней сидел и нажимал на кнопки какой-то молодой амбал, и в самом деле очень крупный, но больше ничем не примечательный. По другую сторону сидел японец, так что ошибиться я не могла.

Подойдя к Марте, я остановилась у неё за спиной и шепнула в ухо:

— Продолжай спокойно играть, не обращай на меня внимания.

Вздрогнув, Марта нажала не ту клавишу и прошипела:

— Холера, разве можно так подкрадываться! Из-за тебя продублировала ставку, хотя совершенно не собиралась!

Я сконфуженно извинилась, заверив девушку, что вовсе не смотрела на её автомат. И это была чистая правда, я разглядывала публику. Особенно интересовали меня люди у входа, ведь именно там, по логике вещей, должен находиться сотрудник следственной группы, посланный проследить за мной, чтобы вычислить подозреваемого. Вроде бы я сделала все как положено. Показала Марту, теперь они знают, на кого ориентироваться.

У входа ничего интересного я не заметила. А Марта продолжала злиться на меня за то, что разрушила её стратегические планы. Однако удвоения ставки отменить уже было нельзя, так что пришлось ей стукнуть по первой попавшейся клавише.

— Вышло! — радостно вскричала она. — Знаешь, ты и впредь подкрадывайся, гляди, как действует.

Получив разрешение, я глянула на карты в Мартином автомате, и у меня аж дыхание перехватило: вначале автомат выдал ей даму, а вслед за ней — и короля. Грохот посыпавшихся жетонов убедил нас в реальности происходящего.

Теперь можно было и передохнуть. Марта повернулась на вертящемся табурете ко мне и закурила. Мы обе, не сговариваясь, одновременно покосились на её громоздкого соседа. Тот продолжал играть, не обращая на нас ни малейшего внимания. Вокруг стоял такой шум, что говорить приходилось громко, шёпота не расслышать.

— Ну и как? — нетерпеливо поинтересовалась Марта.

— Понятия не имею, — ответила я. — Может, кто-то и пришёл, сейчас разглядывает нас с тобой.

— А меня зачем?

— Я сказала — он сидит рядом с тобой, за соседним автоматом.

— Тогда уже должны бы понять. Почему же ничего не предпринимают?

— Откуда мне знать?

— А что, по-твоему, они сделают?

— Тоже не знаю. В любом случае наручников прямо здесь на него не наденут. Ты ещё поиграй, а я пока осмотрюсь.

Тут Мартин сосед вдруг глянул на часы, нажал «аут», из автомата посыпался его выигрыш, увеличивая и без того немалый шум в зале. Мне это показалось подозрительным, и я поспешила к выходу. Надо же убедиться, что этот подозреваемый так просто не смоется, хотелось собственными глазами полюбоваться, как за ним увяжется «хвост».

Кивнув, Марта развернулась к своему автомату, а я на ходу принялась доставать из сумки сотовый, делая вид, будто выхожу поговорить по телефону. Похоже, я остановилась в том же месте, у буфета, откуда Марта звонила мне. В глаза бросились действительно чрезвычайно аппетитные на вид сладости. Отсюда хорошо просматривался зал с игровыми автоматами и распахнутый выход из него в верхний холл.

Изо всех сил изображая, что всецело поглощена разговором по телефону, я одновременно безучастно поглядывала по сторонам, надеюсь, с самым глупым видом. Вот я заметила, как сосед Марты направился в кассу поменять жетоны на деньги. В фойе тоже ничего особо интересного не происходило. Какой-то мужчина сидел за столиком у лифтов, тупо уставившись в пространство, но его физиономия мне была знакома, я много раз видела, как он играл в рулетку. Второй, похоже, проживающий в отеле, стоял у балюстрады ко мне спиной и, свесившись вниз, кому-то там внизу махал руками и что-то, смеясь, кричал. На боковой галерейке сидел на своём месте администратор пан Балтазар. А больше никого у входа не было, кроме стайки сотрудников в форме казино.

Продолжая что-то говорить в невключенный сотовый, я дождалась, пока подозрительный тип не отошёл от кассы. Он не торопясь сделал два-три шага и вдруг как полоумный с бешеной скоростью бросился вниз по лестнице.

В фойе ничего не изменилось. Игрок продолжал спокойно сидеть в своём кресле у лифтов, пан Балтазар безмятежно наблюдал за происходящим, человек у балюстрады по-прежнему что-то кричал вниз, размахивая руками. За подозрительным субъектом никто не пустился вдогонку.

Как же так? Полиция проигнорировала мой сигнал? Не успели приехать? Сочли данный объект не заслуживающим внимания? На кой черт тогда дежурный полицейский морочил мне голову? Сказал бы прямо, что нужен им этот тип как прошлогодний снег.

Тем временем тот мужчина, что разговаривал с кем-то невидимым внизу, похоже, растолковал собеседнику, что требуется, так как крикнул что-то напоследок, поднял в знак одобрения кверху большой палец и направился к лифтам. Подумав, я решила, что вот этот, у балюстрады, больше всего похож на тайного агента полиции. Именно так и следовало действовать: сообщить напарнику внизу сведения об интересующем объекте, а потом самому спокойно спуститься на лифте. К чему деконспирировать себя, погнавшись за объектом у всех на глазах? Логично-то оно логично, но уж очень трудно поверить, что на это пустяковое дело послали сразу несколько агентов. Не больно-то важной фигурой казался мне этот молодой громила, хотя, конечно, полиция могла быть другого мнения. Но как же они сумели за столь короткое время, прошедшее после моего звонка, выслать сюда столько людей и порасставлять их в нужных местах? Чтобы не мучиться понапрасну, я решила позвонить пану майору Крупитчаку и прямо его об этом расспросить. Не сейчас и не отсюда, разумеется, а уже из дому.

И я вернулась к Марте.

— Ну и как? — поинтересовалась та.

Присев на табурет, недавно покинутый нашим громилой, я честно ответила:

— Сама не поняла. Или провернули гениально спланированную акцию, или вообще ничего не сделали. Потом позвоню в полицию, спрошу. Я только сейчас сообразила, что стоило, наверное, попытаться поговорить тут с людьми, в конце концов, у меня здесь много знакомых, может, кто его и знает. Но теперь поздно. Одно дело — ткнуть пальцем в человека и спросить, кто такой, и совсем другое — словами его описывать. Ну да ладно, после драки кулаками не машут…

— И что ты намерена делать?

— Смотря по обстоятельствам, решу после разговора с майором Крупитчаком. Но если у них ничего не получилось или они ничего не предприняли…

— …а он нам здорово бы пригодился в сценарии, — продолжила мою мысль Марта.

— …тогда я просто его выдумаю, — закончила я фразу. И спохватилась:

— Ох, совсем забыла, без договора я больше не пишу!

— А думать можешь?

— Только о постороннем. Вот, кстати, раз уж я сюда явилась, подумаю, во что бы сыграть…

25

— Ты просто ясновидящая, — веско заявила Марта, переступая порог моего дома. — Вернее, обе мы ясновидящие. Кажется, ты говорила, что приготовила селёдку?

Селёдку я, конечно, приготовила, ещё два дня назад, по своему рецепту, самому что ни на есть простому, и селёдка у меня всегда получалась просто великолепная, совершенно непонятно почему. О селёдке я упомянула в телефонном разговоре с Мартой, когда она осторожно сообщила мне — вроде бы у неё имеются кое-какие новости, и придёт она с Бартеком. Говорила очень туманно, и я не поняла, относятся ли упомянутые новости к делам служебным или её личным.

Кроме селёдки, у меня имелись тоже весьма интересные новости, но я не стала выкладывать их по телефону, поскольку у меня создалось впечатление, что голос Марты звучал как-то скованно, словно ей кто-то мешал. Да и к тому же мои новости ещё нуждались в проверке.

— Где же Бартек? — удивилась я, потому что Марта пришла одна.

— Может, лучше сначала о селёдке? — вопросом на вопрос ответила Марта. — Чем это так аппетитно пахнет? Лучком?

— Лучком, ясное дело. Ты предпочитаешь чёрный хлеб или будешь с белым?

— Чёрный, если найдётся.

Я вынула из холодильника баночку с селёдкой.

— Только и всего? — разочаровалась Марта.

— Что ты, есть ещё одна. И побольше этой. Ну что, приступаем или все-таки подождём Бартека?

— А она не испортится за это время?

Вот тебе и на! То-то мне показалось — что-то произошло. Не отвечая, я молча прихватила пиво и стаканы и направилась в гостиную, оставив селёдку в кухне. Марта без возражений последовала за мной.

— Ну, что ты там ещё отмочила? Признавайся! — сурово потребовала я, вскрывая банку с пивом.

Марта со стоном опустилась на софу.

— Просто глупейшая история, и почему я вечно в них влипаю? Из-за идиотского стечения обстоятельств Бартек теперь думает, что я вернулась к Доминику, видишь, все из-за этого мерзавца, хотя я тут совершенно ни при чем. А Бартеку втемяшилось в голову, что ради Доминика я могу отказаться от игры, а ради него нет. Кажется, я его немного излишне обругала, Бартека, сам виноват, зачем нести такую чушь? Я и вышла из себя. Любой бы вышел!

Так я и знала! История повторяется. Неужели она не может окончательно порвать с этим треклятым Домиником?

— Если холодное пиво не охладит твои чувства изнутри, можешь вылить его себе на голову, — посоветовала я. — Помогает.

— Спятила? Не видишь, что ли, какую причёску я соорудила?

— Волосам пиво тоже полезно.

— Иоанна, не нервируй меня! И подумать только, все так чудесно складывалось, я уж надеялась, что наши проблемы разрешатся, в том числе и финансовые, а теперь все опять так осложнилось, хоть головой о стенку бейся!

— Так бейся!

— А причёска? И ты хороша, вместо того чтобы посочувствовать, посоветовать. К кому мне ещё обратиться?

Я отправилась за следующей банкой пива, а у меня за спиной Марта просто фырчала от злости, повторяя маловразумительное «все так осложнилось», «вечно влипаю в дурацкие истории», «все переплелось», «клубок цепей». С этим своим фырканьем она была похожа на разъярённую кошку.

— Ты начала с того, что мы с тобой ясновидящие, — попыталась я настроить девушку на более конструктивный лад, вернувшись в комнату. — И что же мы отгадали такое необыкновенное?

Лицо Марты мигом просветлело.

— Слушай, что происходит, что происходит! Представь, все полезли копаться в наших подвалах, в старых архивных плёнках. Плёнки эти — страшная тайна, о них все вроде бы знают и в то же время ничего конкретного не известно. Они прихватили с собой Доминика… и тут начинается кошмар, не могу…

— Так не надо о кошмаре, сначала закончи о хорошем. Все знают — и что?

— Говорю же — ничего конкретного. Слухи поползли по всему телевидению. Будто нашли материалы против кого-то очень важного, вроде обнаружили старые инвентарные записи, вроде вскрылось то, что некогда считали навсегда погребённым, какие-то жуткие должностные преступления. А главное, не поверишь, все благодаря этому твоему… как его… птичьему Котяре… кошачьей пташке…

— Красавчику Коте Пташинскому.

— Все равно. Причём его труп оказался таким всесторонним, что неизвестно, в кого именно угодит, и даже не обязательно на телевидении. Вот потому теперь каждый вынашивает оптимистические планы избавления от врагов и конкурентов, все кипит, бурлит, ну прямо пожар в борделе. При этом все как воды в рот набрали, булькают…

— И она иногда выпрыскивается? — догадалась я.

— Точно. Иначе они бы просто лопнули! Пух в нервах, Доминик в нервах, причём наверняка о чем-то догадывается, потому как закатил настоящую истерику, себя не помнит, на грудь мне пал, стенал и молил вырвать его из этого ада, скрыться хотя бы в нашем баре, был у нас такой, туда мы раньше иногда сбегали. Ну я и растаяла, погибает ведь парень, поехала с ним в этот бар. Вот там Бартек и застукал нас…

Оживившаяся было благодаря сенсациям, Марта при одном воспоминании о своих любовных осложнениях моментально ухнула в пучину страданий. Пришлось мне её оттуда извлекать:

— В каком смысле застукал? Не могли же вы с Домиником прямо в баре… под столиком, что ли? Или на стойке?

Марта была шокирована:

— Окстись, Иоанна! Спятила, что ли? Просто в редакции все знали, в какой бар мы ходили, кто-то сказал Бартеку, он примчался и как раз застал тот момент, когда этот истерик елозил мордой по моему плечу, а крокодильи слезы уже не лил.

Да, нехорошо получилось. Жизнь иногда преподносит такие сюрпризы. Я сочувственно покачала головой:

— Ясное дело, было бы лучше, если б рыдал. И ещё сморкался при этом.

— Вот видишь! Бартек глянул, развернулся и был таков. Ни слова не сказал! А я никак не могла стряхнуть с себя Доминика, вцепился, как утопающий. Да к тому же пришлось потом платить не только за своё пиво, но и за его водку, он ведь не захватил с собой денег. Потом отцепилась и бросилась вдогонку. Догнала.

— Бартека?

— Ну да. Только благодаря тому, что кто-то поставил свою машину впритык к его и он не смог уехать. Ну и сказала ему пару слов, теперь вот думаю — не слишком подходящих…

Насчёт последнего я не сомневалась.

— А он?

— А он, оказывается, принял решение больше мне силой не навязываться, не выступать в роли заместителя Доминика в отсутствие последнего. Да ещё придумал, будто я ради Доминика способна отказаться от азартных игр, а ради него не собираюсь. А тут ещё… Ну откуда мне было знать, что назавтра такое случится? Ведь я накануне разрешила ему поработать, хотя он только что вернулся из Кракова и мы истосковались друг по дружке, но уж больно меня тянуло к тому автомату в углу… знаешь?

О, я прекрасно знала тот автомат в углу!

— Все-таки мужчины часто не могут понять самых простых вещей! — вздохнула я. — От женщин же требуют, чтобы понимали буквально все, в том числе эротоманию и гомосексуализм.

— Правда? — оживилась Марта. — Значит, такое в порядке вещей? Не только меня не понимают? Ограниченные какие-то существа…

— Возможно, но есть у них и некоторые достоинства, так что нужно просто научиться соответственно обращаться с ними. Да и автомат в углу, в конце концов, не заяц, в лес не убежит.

— Но ведь у Бартека как раз была срочная работа!

— А ему хотелось, чтобы ты уговорила его приняться за неё немного позже.

— Так ведь меня уже тянуло со страшной силой!

— К Доминику?

— Не смейся. К автомату, конечно. Доминик же стал последним гвоздём в крышке моего гроба.

Я задумалась. Неужели Бартек не заметил страстей, которые сотрясали телевидение? И спросила Марту об этом. Она лишь пожала плечами.

— А чем все кончилось?