— Если в следующий раз в первой группе лидером будет скакать Готика, и к тому же эта скачка будет премиальной для жокеев, ставь только на Бяласа, — сказала я на всякий случай тоже шёпотом. — Я уже начинаю понимать, почему он и сегодня её придержал. Чтобы все окончательно разочаровались и больше не ставили на Готику. Мол, если во второй группе она не пришла, то в первой тем более не сможет.

— Так на кой ляд мне на неё ставить? Не лошадь, а собачье мясо…

— Сам ты собачье мясо. И пан Эдя тоже. Надо было смотреть: Бялас прикидывался, что посылает, а на самом деле судорожно держал лошадь. Говорю тебе, он пытается именно такой номер отколоть!

Метя нашёл ответ на вопрос о деньгах Бяласа только после седьмой скачки, когда в буфет пришёл Болек Куявский, который в восьмой не участвовал. Они оба сели за столик, а я увидела их и подошла.

— А на кой ему брать эти деньги? — отвечал Куявский на вопрос Мети. — Чтоб потом под дулом отдавать? Он говорит, что не любит пистолетов, а вдруг у кого-нибудь из тех рука дрогнет не в ту сторону?..

Мне подумалось, что уж это мы могли бы и сами отгадать, ведь ходили слухи, что и сотрудникам житья нет. Однако пребывание на скачках отрицательно влияет на умственные способности…

— Ну, теперь я начинаю крепко бояться за Кшися, — сказал Метя, стоя в очереди за последним своим выигрышем. — Или он расскажет то, что знает о ментах, а это, по-моему, нехорошо, или не расскажет, и тогда будет ещё хуже. Не могла бы ты как-нибудь повлиять на ход событий? Может, приведёшь этого своего на ма-а-а-аленький такой ужин? Из чего вытекает, что вас всех приглашают на завтрашний вечер, часикам эдак к шести…

Он повернулся к кассе, потому что подошла его очередь.

— Ты мне потом перескажешь, что он говорил? — попросила Мария. — Вот мои купоны, а я-то все время думала, что их потеряла…

* * *

Карате, которому обучался Зигмусь Осика, оказалось благословением. На него средь бела дня, почти в полдень, напали пятеро. Тренировки уже закончились, Лошади стояли в стойлах, люди разбрелись, и если бы бандитам удалось быстренько с Зигмусем расправиться, то никто бы ничего и не заметил. Напали они на него у ограды навозницы — контейнера, куда собирают голубую мечту огородников, разводящих шампиньоны. Зигмусь отскочил к стенке навозницы, чтобы никто из противников не смог зайти ему за спину, после чего ему только и осталось, что воспользоваться — приобретёнными знаниями и навыками.

И надо же было такому случиться, что именно в этот момент из-за конюшни Капуляса вместе вышли Сарновский, Вишняк и Замечек, направлявшиеся к стоянке, и первый из нападавших с силой вылетел прямо Замечеку под ноги. Замечек вроде бы сделал одно незаметное движение, но агрессор стал абсолютно безвреден. Они посмотрели, что творится у навозницы, и оказалось, что Зигмусь сражается ещё с четырьмя противниками. Замечек, движимый цеховой солидарностью, рванулся в бой, не спрашивая о причинах, и через две секунды у каждого из каратеистов осталось только по одному противнику. Сарновский и Вишняк, оба с недюжинной силой в руках, сочли нужным помочь. Деликатность показалось им необязательной, в итоге через пару минут все пятеро бандитов лежали и отдыхали. Вишняк подобрал ножи и прихватил огнестрельное оружие, которое он выбил из рук последнего противника и нашёл в карманах у прочих.

Сам Зигмусь был цел и невредим, не считая локтя, ушибленного ударом о бетонную стенку навозницы. Все они стали теперь думать, что делать с этими недобитками. Оглядевшись, жокеи обнаружили, что толпа не собралась. Недоразумение удалось уладить без шума и пыли. Помня сражение Флоренции с выродком и действия Ворощака, Зигмусь неуверенно предложил вытащить негодяев украдкой с ипподрома и где-нибудь оставить. Против этого сперва бурно и с отвращением запротестовали остальные трое.

— Такое дерьмо я на горбу таскать буду? — Сарновского аж передёрнуло от одной мысли.

— А что, если их вывезти? — предложил Вишняк.

— А кто это вообще такие? — поинтересовался Замечек и поближе рассмотрел пострадавших. — Э, ребята! Я это рыло знаю! Это русские!

Все внимательно посмотрели и закивали головами. Двоих они точно знали: русская мафия. Остальные трое вызвали сомнение, но на вопрос при помощи осторожного пинка ногой в ребра они ответили на чужом языке, что прояснило дело.

— Иностранцев в нашей стране всегда уважали, — напомнил Вишняк. — Я могу сюда подъехать, но все у меня не поместятся. Йонтек, подъезжай на своей машине. Он прав, вывезем их и выгрузим где угодно, а они потом пусть объясняются.

Короткая драка почти не привлекла внимания. Выглянул конмальчик Капуляса, показались ещё два-три человека. Услышав объяснение, что русские подрались между собой, люди пожали плечами и спокойно разошлись: рабочий день кончился, всем хотелось домой. Иностранцев уложили штабелем под стенкой навозницы. Один из них пробовал подняться, но Замечек выказал ему своё неудовольствие, так что он снова лёг.

— Высадили мы их на Пулавской, прямо напротив «скорой помощи», — признавался потом Зигмусь Монике. — Они выглядели как поддатые, поэтому до них никому дела не было, а сами они, если хотели, могли переползти на другую сторону улицы и получить медпомощь. Почти никто нас не видел, а прохожие посмотрели-посмотрели, решили, как видно, что дружки «наотмечались» по какому-то поводу и нуждаются в свежем воздухе. А мы все смылись.

— Зигмусь, они будут мстить, — встревожилась Моника. — Вонгровская уже знает?

— Да нет, я к вам сперва… Э-э, какое там мстить, морды их нам уже знакомы, а ещё мы оба с Замечеком пока ждали, когда ребята на машине подъедут, паспорта их посмотрели и фамилии записали. И сказали им коротко и ясно, чтобы они отьс.., того, то есть.., отцепились, потому что сейчас-то мы их так, легонько, но стоит им нас пальцем тронуть, как менты их загребут всей шарагой. А если нет, то… Ну, словом, мы им ещё хуже сделаем. Стрелять-то и я умею…

— Из чего? — Моника была в шоке. Зигмусь вдруг смутился. Моника продолжала на него таращиться.

— Так у них же стволов до черта… — ответил наконец Зигмусь.

— И вы у них отобрали?!

— А что, надо было оставить?

Монике положение показалось таким запутанным и страшным, что она села на телефон. Вонгровской дома не было, поэтому Моника позвонила своей обожаемой пани Иоанне.

Через десять минут я оказалась у неё, где явно смущённый и встревоженный Зигмусь Осика пил за кухонным столом послеобеденный чай. В гостиной тётка Моники смотрела телевизор в обществе какой-то своей подружки, и неудобно было им мешать, а в спальне устраивать трапезы не с руки. Я села напротив Зигмуся.

— Почему на тебя напали? — сразу взяла я быка за рога.

Зигмусь вздохнул.

— Вот и ребята про то же спрашивали, но мы правильно угадали: никого другого на Флоренцию не посадят, и если бы меня обезвредили, то её надо было бы снимать со скачки. Сам Йонтек говорит, что не взял бы меньше пятнадцати, кабы ему предложили придержать Флоренцию. И я за Флоренцию не хотел брать, значит, это они мне такое предупреждение сделали. Вот они и решили всех проучить: Флоренция не поскачет, а люди испугаются.

— Она там сейчас одна осталась? — вдруг ужаснулась Моника.

— Какое там одна! Если б она там одна была, я бы тут уже давно свихнулся. Марыся с ней сидит, которая из нашей группы пришла.

Моника сразу успокоилась. Они сообща объяснили мне, что на карате Зигмусь подружился с девочкой, которой сейчас шестнадцать лет. Год назад она из любопытства пришла в конюшню, а теперь была уже опытной всадницей. В карате она отличалась недюжинным талантом, с Флоренцией у неё была любовь с первого взгляда, а сейчас она сидит в каморке у выхода из конюшни и читает книжку. У неё с собой их даже две, чтобы на подольше хватило. Бояться нечего, в её присутствии в конюшню не войдёт никакой враг.

Я тоже успокоилась.

— И сколько стволов вы у них забрали?

— По правде говоря, три.

Я решила думать методично. Я знала, что под председателем попечительского совета нашли пулю, которая прошила ему руку навылет. Из покойного кассира тоже вынули вещественное доказательство. Теперь появились определённые возможности.

— И у кого эти стволы?

— Весек с Йонтеком взяли по одному, а третий у меня. Замечек не взял, на хрена он мне, говорит.

— Очень разумно. Вы должны их отдать. Разумеется, показания дать придётся, но я полагаю, никакого шума не будет. Я тебе скажу правду, чтобы ты каких-нибудь глупостей не натворил: эти пистолеты кое в чем провинились, так что нужно сравнить пули. Скажи Сарновскому и Вишняку. Погодите минутку, я сейчас позвоню.

После телефонного совещания с Янушем я уточнила распоряжения. Завтра после тренировки с ними увидятся нужные люди, потому что сейчас жокеев трудно было бы найти. У них свободное время, поэтому разыскивать их сейчас значило бы натворить много лишнего шума. Зигмусь может хоть на голову встать, но должен сообщить им по телефону или как угодно, чтобы трофейное оружие они принесли. Пусть звонит им хоть в полночь, хоть в пять утра. Возможно, удастся все устроить на месте, но может статься, что придётся ехать в участок. Однако все будет сделано тихо и без вреда для здоровья… Фамилии этих русских тоже надо сообщить.

— Да их вообще-то несложно будет найти, — с лёгким колебанием сказал Зигмусь. — Мне кажется, что они все-таки перебрались через улицу и пошли в «скорую», а там ведь все фамилии записывают…

— А что вы им такого сделали?

— Да ничего особенного. Но у двоих что-то с рукой.., ну, наверняка сказать не могу, но, по-моему, перелом… У одного — это точно — с рёбрами плохо, к тому же нос расквашен, он только пастью и дышал. А остальные как вдвое сложились, так и не могли разогнуться, вот и пошли в дугу согнутые…

— Ну и здорово же вы им накидали! Русские — народ крепкий.

— Да мы с разбегу как-то остановиться не могли, — оправдывался Зигмусь.

— Ну хорошо, а дальше? — спросила Моника.

— Не знаю. Погодите-ка, посчитаем: один в больнице, пятеро побитых. У меня получается, что в рабочем состоянии осталось только двое. Ломжинская мафия имеет шанс вернуть себе положение в обществе.

— Что? — изумлённо ахнул Зигмусь. — Вы что такое говорите?!

— Ломжинская мафия.., а что? Я слышала, что эти русские её немного придушили?

— Какое там! Вы что, шутки шутите? Они же в сговоре! Ломжаки аж визжат от радости, что русские за них всю чёрную работу делают! Ломжинские себе правят, а русские запугивают. Много эти русские знают о наших лошадях и наших людях!

— Положим, в лошадях-то и ломжаки разбираются как свинья в апельсинах, — ехидно заметила я.

— В отношении лошадей они, безусловно, идиоты, но в людях разобрались. Много бы эти русские без них сделали! Русские им долю отдают, как положено, а ломжаки тихо сидят, будто их тоже припугнули. Как же! А вы что думаете, эта русская мафия так бы у нас тут процветала, если бы её не холили, не лелеяли? В МИДе сидят какие-то сволочи, берут дикие взятки, вот и все дела! Я в этом не шибко разбираюсь, но ведь я не глухой, слышу, что люди говорят! И не слепой тоже!

Моника горестно застонала, поднялась из-за стола, зажгла газ под чайником, а потом открыла верхние дверцы старинного буфета.

— Вот теперь я понимаю, почему люди становятся алкоголиками, — сказала она мрачно. — Я только вино пью, да и то редко, но сейчас явственно чувствую, что просто обязана выпить коньяку. Говорят, это расслабляет. Тут есть какой-то коньяк. Зигмусь, открути голову этой бутылке. Страшные вещи! Я-то думала, что все как-то успокоилось, а оказалось, что стало ещё хуже.

— Русская мафия — это временное несчастье, — утешила я её. — Это побочный эффект смены государственного строя, но ничто не длится вечно. В конце концов они нападут пару раз на этих благородных кретинов с добрым сердцем, которые впускают их без проверки виз и приглашений и протестуют против выдворения «иностранных гостей» из страны. Может, это ускорит развязку.

Зигмусь без особого труда управился с пробкой. Политикой и историей он заниматься не собирался.

— То есть что, надо все рассказать в полиции без утайки и вранья?

— Да-да, все как положено, без малейшего вранья. Не болтай об этом, но наша полиция тоже пришла к выводу, что надо применить нетипичные методы. Людьми особо рисковать не следует, но мафию окоротить не мешало бы…

* * *

Лошади пошли на тренировку, люди вместе с ними, и конюшни опустели. Ворота не были заперты, только вдвинуты засовы, поскольку неизвестно было, кто, когда и каким путём приедет с тренировки. Конюх Двуйницкого, который шёл с круга к зданию конюшен, краем глаза заметил какого-то конмальчика, скорее всего Вонгровской, пробегающего у входа. Конюху показалось, что мальчик вроде как выглянул посмотреть на лошадей на тренировке, а потом вернулся обратно, потому он и решил, что это мальчик Вонгровской. Он выбросил мальчика из головы и занялся своими делами.

Мальчишка подождал, пока конюх Двуйницкого скрылся из виду, огляделся по сторонам и дёрнул засов. Дверь легко открылась. Он скользнул внутрь, и если бы кто-нибудь посмотрел в лицо пареньку, то увидел бы на нем квинтэссенцию страха.

Не закрывая за собой дверей, дико перепуганный парень пошёл вдоль денников, читая клички лошадей. В руке у него был пластиковый пакет. Он дошёл до денника Флоренции. Он был открыт. Мальчишка ещё раз огляделся и на цыпочках вошёл. Почему на цыпочках, он и сам не знал, ведь кругом никого не было, никто не мог ни увидеть, ни услышать его. Он пробыл в стойле секунд десять, а когда выбежал, пластиковый пакет был пуст. Парнишка смял пакет и сунул за пазуху. Потом осторожно выглянул за ворота. Поблизости по-прежнему все было тихо и спокойно. Парень выскочил наружу, закрыл за собой ворота и задвинул засов. Руки у него тряслись. Уже без оглядки он понёсся вдоль стены здания, как вспугнутый заяц, и замедлил шаги только метров через двадцать. Он был рядом с огороженным лужком, на котором пасся всего один конь. Тут же сидел на траве у столбика какой-то тип в огромных тёмных очках, заслоняющих пол-лица. На носу у типа был прилеплен лист лопуха.

Он даже не поднялся при виде паренька. Паренёк подошёл к типу. Они перекинулись двумя фразами и обменялись: в руки типа с лопухом перешёл смятый пластиковый пакет, а в руки паренька — купюра. Тип ловким движением поднялся с травы, парень развернулся, помчался прочь, словно за ним гнался сам сатана, и пропал между конюшен.

* * *

Флоренция принимала участие в шестой скачке. А перед самым стартом третьей в кресле за моей спиной внезапно возникла взволнованная Моника.

— Здравствуйте! Вы не заняты?.. Я просто должна вам все рассказать, я специально к вам сюда приехала, ведь от таких вещей может удар хватить… Я же говорила, что это не лошадь, а чудо!

Я так резко к ней повернулась, что столкнула с подоконника воскресную программку, все купоны своих ставок, сигареты, зажигалку, пустую банку из-под пива, лишь в последний момент успев схватить бинокль. Разумеется, голова у меня была занята до такой степени, что все криминальные вопросы из неё просто вылетели. Я пыталась решить, на кого поставить в четвёртой скачке кроме четвёрки, которая напрашивалась сама. Вокруг царило недолгое затишье. Моника внесла резкий диссонанс в мирную атмосферу.

— Господи Иисусе, что случилось?! Что-то новое?!

— Ну, конечно! Они вовсе даже не отказались от своих попыток! Это свиньи, да нет, какие там свиньи, это.., это просто гниль какая-то, я таких мерзких зверей даже не знаю! В конце концов сама стану воевать с этой мафией, я сильная, спортивная, буду ходить с этим своим тесаком! Мне плохо делается уже при одной мысли о них! Вы знаете, они пробовали отравить Флоренцию!

Новость была, безусловно, потрясающая, и я совершенно остолбенела. Я смотрела на Монику с ужасом, а хаос в голове не давал мне даже как следует сформулировать все рвущиеся на язык вопросы.

Моника три раза глубоко вздохнула и начала рассказывать все по порядку возмущённым шёпотом.

Вонгровская как раз была в конюшне, когда Флоренция вернулась с утренней пробежки. Раз она уже вернулась с круга, то имела право позавтракать. Не прошло и минуты, как из стойла донеслись страшный грохот, треск, удары и дикое ржание. Просто счастье, что остальные лошади ещё не пришли в конюшню, потому что они непременно взбесились бы! Агата сразу поняла, что бушует Флоренция, и все помчались туда. Флоренция скандалила, как никогда, она в бешенстве молотила копытами во что попало, а сено было разбросано во все стороны. Сено всегда лежит в углу, но Флоренция фыркала и раздувала его в страшном возмущении, топтала копытами и рвалась выйти. Её вывели. Агата лично проверила все стойло, потому что ожидала найти там как минимум змею или что-то страшное. Ну, и нашла мяту…

Чувства Флоренции я прекрасно понимала, я бы тоже молотила копытами, если бы мне пихали в рот мятные конфеты.

— Какая мята и где? — сразу спросила я.

— В сене. Там сухое сено и солома, тоже сухая. А по сторонам были разбросаны листья мяты, свежей мяты. Немного ещё оставалось в углу около сена. Агата собрала их и на всякий случай помчалась к Еремиашу, он у себя в ветеринарке лабораторию устроил. Оказалось, свежую мяту пропитали смесью мышьяка с чем-то ещё, чуть ли не с цианистым калием. В общем, с чем-то жутким. Даже если бы Флоренция от этого не пала, все равно очень тяжело заболела бы, может, никогда бы не поправилась. Они решили использовать мяту, потому что она интенсивно пахнет, рассчитывали на то, что лошадь все съест, прежде чем что-нибудь заподозрит.

— Они не знали, что она не любит мяты?

— Наше счастье, что не знали! А она пришла в ярость. Страшно возмутилась, что ей подложили такую гадость. Она фыркала так, что сено с мятой налетело в кормушку, отовсюду ею пахло, вот Флоренция и рвалась выйти. Агата в конце концов сменила ей денник — хотя прежний и вычистили как следует, Флоренция все равно не захотела возвращаться. В новом деннике Агата дала ей петрушку, укроп и морковку. Кое-как её уломала. Господи, как подумаю, что она могла бы любить мяту!..

— А лошади, как правило, её любят, — сказала я потрясённо.

— Да все травоядные любят. Какое счастье, что мы никогда никому не говорили об этих се особенных пристрастиях, про попытку никто почти не знает, и вы никому не говорите. Кроме того, не знаю, может быть, она почуяла яд, но даже если бы и так, для неё важнее мята. Ничего с ней не случилось, хотя она бесилась и разбила поилку. Когда я туда приехала, все уже кончилось, и она мне обо всем рассказала. Вы знаете я ведь понимаю, что она мне говорит! Она жаловалась, что ей сделали страшную подлость, но вместе с тем — честное слово! — была полна триумфа и злорадства. Что она, дескать, победила врага, сумела его растоптать. Господи, я их и не знаю, откуда у неё такие черты в характере. Кобылы обычно нервные, но они кроткие, агрессивностью и драчливостью отличаются вообще-то жеребцы. А у неё боевой огонь в крови. Понять не могу, откуда это… Мармильон был такой пентюх…

— И неизвестно, кто ей такую гадость подсунул?

— Какой-то подлец. Подговорили его. Не из нашего отделения, это точно. У Вонгровской Флоренция для каждого — божество и святыня. Какой-то кретин и преступник. Тут шатается множество сотрудников, много временных работников, молодёжь.., да мало ли кто. Лошади на тренировке, конюшня пуста, каждый мог войти и подложить любую гадость. Мы с Агатой обе расспрашивали людей, никто никого не видел…

Все это было по-настоящему страшно, и меня охватило мрачное бешенство. Какого черта они так прицепились к нашей Флоренции?! Она же не каждый день скачет, подумаешь, раз в три недели, что, не могут её оставить в покое? К тому же до сих пор по чистой случайности во все скачки одновременно с Флоренцией попадала ещё какая-нибудь замечательная лошадь и всегда существовала возможность, что она окажется лучше Флоренции, поэтому ставки шли почти поровну. Флоренция пока не такая уж стопроцентно первая, бывало и почище. Так в чем же тут дело?..

— Понятия не имею, — беспомощно сказала Моника, с которой я поделилась своими мыслями. — Это, наверное, какой-то заговор против Флоренции и против Зигмуся вместе. Он упрямится, отказывается придерживать лошадь. Если бы поймать того отравителя, можно было бы его спросить, в чем дело, но я сама не отгадаю.

От касс вернулись по одному Метя, Мария и Вальдемар. Юрек подслушивал, на что люди ставят, но теперь протолкался к своему креслу. Я повернулась к дорожкам, потому что стартовала третья скачка.

Моника Гонсовская тоже вооружилась биноклем.

— Что он делает?! — раздражённо сказала она почти сразу же. — Подвинулся рассудком?

Я открыла было рот, чтобы спросить, что она имеет в виду, но тут же снова его закрыла. Я и сама могла отгадать, в чем дело. В этой скачке Зигмусь Осика выступал на лошади Глебовского, он часто скакал на чужих лошадях и каждый раз старался выиграть, поэтому рвался вперёд. Ему очень хотелось засчитать себе как можно больше побед, чтобы стать полноправным жокеем. На сей раз Зигмусь почему-то стал выделывать фортели. На старте он просидел: не очень, всего лишь корпус. Однако этого хватило, чтобы он остался последним. Свободного пути ему не было. Тогда он поступил вроде бы разумно, направил лошадь на внешнюю дорожку, но это удлиняло путь, а дистанция была короткой, всего тысяча четыреста. На прямой он постарался выдвинуться вперёд, посылая лошадь, но время было упущено, и в результате он пришёл третьим.

Моника наклонилась ко мне.

— Знаете, я могу считать себя полной кретинкой. Я снова ничего не понимаю. Эта лошадь должна была выиграть, я её сегодня утром видела, она была в отличной форме! В этой скачке ни одна лошадь не тренирована как следует, Зигмусь мог бы прийти первым без малейшего труда. И я на него поставила! Он сделал две кардинальные ошибки…

— Удивительно разумный парень, — похвалила я его, перебивая Монику, потому что во время скачки сообразила, в чем дело. — Ему велели придержать лошадь, надеюсь, хотя бы за деньги. Мне кажется, он пошёл на уступки здесь, чтобы оставили в покое Флоренцию. Не требуйте от него слишком многого.

— Как это?!.. Ну да, возможно. Но ведь у Глебовского теперь будут к нему претензии! Он-то Зигмуся посадил как хорошего жокея…

— Не переживайте! Если у Глебовского нет в этом своей собственной выгоды, так я просто царица Савская и оперная примадонна. У него какой-то там свой шахер-махер с мошенниками, мне кажется, он совсем даже не на собственную лошадь ставил. Вы поспрашивайте Зигмуся, но деликатно.

Рядом Вольдемар шептался о чем-то с Марией и Метен, время от времени они посматривали на меня. Моника выскочила из кресла и помчалась на конюшни. Мария села рядом, Вольдемар и Метя у нас за спиной.

— Ну и пожалуйста, — ликующе сказал Метя неизвестно почему. — Интересно, что ты на это скажешь.

Я поинтересовалась, на что именно.

— Вальдемар говорит, что он подсмотрел нечто страшное, — сказала Мария. — Какой-то тип играл против Флоренции на огромные деньги. Все без неё, последовательности, триплеты, квинты…

— А что она говорила, ваша Моника? — встревоженно спросил Вальдемар. — С этой лошадью что-то творится? Тот тип играл наверняка, по пятьсот тысяч ставил — и все без Флоренции. Если Флоренция не придёт, он все деньги из кассы вычистит. Вы что-нибудь об этом знаете?

— Это который же так ставил? — вскинулась я. — Вы мне можете его пальцем показать?

— Могу, рожа знакомая, часто тут крутится, но я не знаю, кто он такой. Такой высокий, молодой, с носом картошкой…

Он оглянулся, поднялся с кресла и посмотрел на людей за барьерчиком.

— О, вот он! Который стоит у буфета! Метя тоже поднялся и посмотрел.

— Это русский, — сказал он. — По-нашему говорит, но плохо. По-моему, он из русской мафии.

— В таком случае я все знаю, — злобно ответила я. — Эта чёртова русская мафия прицепилась к Флоренции…

— Эта чёртова русская мафия цепляется к каждому фавориту, — перебил меня Метя. — Они уже два раза преуспели с двухлетками, насколько я знаю, на этом обогатились Ровкович, Сарновский и Вишняк. Поэтому Клеменс проиграл, кстати. Не говоря уже о Симоне.

— И что ты об этом знаешь? — нетерпеливо спросила Мария. — Ты говоришь, что все знаешь.

— Они хотели отравить Флоренцию, сегодня утром. Но вы об этом ни гу-гу, на всякий случай. Это пока тайна. Они, видимо, думают, что это им удалось. У Вонгровской творилось сегодня такое.., содом и гоморра! И Агата бегала к Еремиашу. Может быть, кто-нибудь подсматривал за ними издали и решил, что несчастье все-таки случилось, но соваться в конюшню они не решились. Однако ничего подобного не произошло, Флоренция отравленную траву есть не стала, а хулиганила она, потому что очень рассердилась. Она поскачет и нормально выиграет.

— Так ведь её бы сняли, если бы она отравилась!

— Неизвестно. Еремиаш проверял яд, открыл там страшные штуки, но ведь тут условия не как у твоих лабораторных крыс. Яд мог подействовать с опозданием…

— Это из-за того, что Осика не хочет её придержать, правильно? — уточнил Вальдемар.

— Конечно! Он настаивает на том, что на Флоренции будет скакать честно, и иначе не получится.

— Он в конце концов доиграется…

— Его уже пробовали побить. В добрый час он решил учиться карате!

— Много ему даст карате, когда они начнут стрелять.

— Перестань, тут не Дикий Запад, — рассердилась Мария. — Что, во всех будут стрелять?

— Именно! — заверил её Метя. — Придут сюда с автоматом, поставят всех в стенке — и веером от живота. Я в таком случае полезу под кресло, а как вы — не знаю…

— Да что же это творится?! Неужели их нельзя выловить? — разозлился Вальдемар. — Кто их сюда впускает?! Что за порядки, где полиция?! На дорогах ловить и штрафы за скорость впаивать — это пожалуйста, а тут их днём с огнём не найдёшь!

Я приняла мужественное решение и вскочила с кресла.

— Очень хорошо, я иду к директору, и посмотрим, что он на это скажет!

Директора мне удалось поймать в тот редкий момент, когда он случайно остался в своей ложе один. В дверях я столкнулась с выходящими, пропустила их, вошла сама, уселась и высказала ему все, что знала. Он терпеливо меня выслушал.

— Вы можете мне его показать, этого представителя русской мафии?

— Могу, я его хорошо рассмотрела, но ведь вы же не будете со мной бегать по всему второму этажу. Правда, пару минут назад он сидел у столика…

— Хорошо, посмотрим…

Русский мафиози по-прежнему сидел у стола и пожирал ветчину с горошком. Вместе с ним за столиком сидели ещё двое каких-то незнакомцев. Директор отошёл от окна и вызвал к себе пани Зосю.

— Надо проверить его пропуск. Скажете мне потом, кто это и как его фамилия. Большое вам спасибо, — обратился он ко мне.

Я не собиралась помогать проверять личность бандита, не хватало ещё, чтобы русская мафия обратила на меня внимание. Я вернулась в своё кресло, а на остальных гадов, решила натравить Януша, потому что в этом деле полиция и так работала усердно.

Шестая скачка доставила нам множество острых ощущений. Флоренция бросалась всем в глаза не только своей отличной формой, но ещё и каким-то радостным ликованием. Она стартовала под номером четыре, поэтому позиция у неё была достаточно удобная, но вторым номером шёл Метис Липецкого с Сарновским в седле. На него не ставили, потому что Сарновский уже два раза его придерживал, но все-таки существовал шанс, что на сей раз Метис может выиграть фуксом, особенно потому, что скачет с Флоренцией. На пятёрке скакал Бялас. Если эти двое вылетят вперёд, то могут зажать Флоренцию между собой. Господи, что тогда несчастному Зигмусю останется делать…

Я вскочила и кинулась на Вальдемара.

— На каких лошадей ставил этот мафиози?

— Два-три-пять во всех комбинациях.

— Вот свиное рыло! Два-три — это целое состояние. На Сарновского ставят скверно. На тройку вообще не ставят…

— Если бы пришёл кто другой, кроме Флоренции, то уж скорее два-пять. Сарновский с Бяласом сговорились… Завыл рупор.

Стартовые боксы стояли просто ужасно, от нас их заслоняла крона дерева. Рассмотреть можно было только тех лошадей, которые шагали сзади и ждали своей очереди. По крайней мере, из этого можно было сделать вывод, какие лошади уже вошли в бокс. Флоренция, как всегда, была последней.

— Старт, — сказал рупор, и мы затаили дыхание. Сарновский или Осика?! — Лидирует Флоренция, второй — Метис.

Теперь я увидела Флоренцию в бинокль.

— Есть!!! — завопила я. — Справилась!!!

Она скакала по своей дорожке. Сарновский не пустил её в кучу. Какой замечательный жокей! Кабы не его патологическая жадность, он мог бы стать лучшим в Европе, хотя, может быть, он ещё боялся и мордобития. Красивый парень, ему жалко физиономии, а может, его прелестная Кася над ним так трясётся и запрещает рисковать… Флоренции ничто не могло помешать, она вырвалась вперёд и вписалась в поворот со своим потрясающим наклоном, не теряя темпа. Сарновский держался сразу ,за ней, как приклеенный, он снова показывал класс, ехал гениально, сократил себе дорогу, придерживаясь бровки. Зигмусь обернулся к нему.

— Не зевай, дурень, на что таращишься!! — заорала я сердито и отчаянно.

— Давай, Флоренция!!! — ревел Метя. Вся ложа орала «Давай, Флоренция!» Только я молчала, потому что от волнения у меня сорвался голос. Он вернулся ко мне, только когда лошади вышли на середину финишной прямой. Флоренция по-прежнему шла первой, сразу за ней мчался Метис, можно сказать, держась за её хвост. Похоже было, что так они и придут. Я очень надеялась, что Зигмусь не станет недооценивать противника. Зигмусь Зигмусем, а сама Флоренция не собиралась никого вперёд себя пропускать. Ей нравилось скакать первой, во главе всей кучи. Я почти ожидала того момента, когда она пожмёт плечами, как некогда Флоренс на копенгагенском ипподроме. Флоренция поскакала резвее, словно на копытах у нёс были крылья.

— Флоренция, Метис, — сказал громкоговоритель, и от единодушного вздоха облегчения в ложе чуть не вылетели стекла. Тут все ставили на Флоренцию, даже Юрек.

— Я бы от инфаркта умер, если бы этот Метис выиграл, — признался Юрек. — Ведь я до последней секунды сомневался, не поставить ли на него. И ведь на один корпус!

— Теперь Сарновский плюёт себе в бороду, что показал, на что Метис способен, — ядовито заметила Мария. — Я домой не поеду, пойду к Флоренции с визитом после скачек. У меня сахар есть.

У меня была ещё и петрушка, но я успела прикусить язык и промолчать. В такой ситуации не следовало разглашать пристрастий Флоренции.

— Ну вот и проиграли русские мафиози, — радовался Метя.

— Нашёл чему радоваться, — набросилась я на него. — От голода они из-за одного проигрыша не умрут, а мстить будут обязательно. А я не могу предугадать, каким образом. И это меня очень огорчает.

— Мстить будут по-всякому, разве что решат отвязаться…

— Слушай, со мной, наверное, что-то случилось, но я стала думать логически, — решительно заявила Мария. — Если он знал про отраву и ставил на всех лошадей, кроме Флоренции, ясно же, что этот человек принадлежит к русской мафии? Так ведь? Может быть, его вообще специально послали поставить. Надо бы к нему прицепиться, у него же есть фамилия… Можно проследить, где он живёт, с кем встречается, может, сумеют их найти и выловить, а? И выкинуть из страны.

— Я тебе скажу всю правду, — ответила я грустно. — Единственный способ с ними действительно справиться — это огнестрельное оружие. Они ухлопали кассира и прострелили Кшися, за это они понесут ответственность, конечно, если попадутся, потому что такие шуточки хорошо описаны в уголовном кодексе. А вот за убийство лошади никому ничего не может грозить, никому ничего не будет, тем паче если просто попытка, к тому же неудавшаяся. Я же тебе говорила, что мы — народ варваров. Чем выше уровень цивилизации и культуры, тем культурнее отношение к животным, а мы пока что остаёмся на этапе кочевых племён. Все, что живое, но не человек, годится только в пищу, и привет. Нет никаких законов против сволочей, которые издеваются над животными. Ты можешь двадцать раз доказывать, что они травили лошадь, причинили ей увечье, боль, делали ей убийственные уколы всякой гадости, но им ничего не будет. А вот если работники конюшни дадут им по морде, то будут отвечать по суду. И что? Наверное, единственный метод — навешать им как следует и убрать за пределы территории, а они потом пусть сами объясняются.

— Надо изменить закон!

— Надо бы, но ты сама видишь, чем занимается сейм. Рекламными плакатами в городе и прочей подобной ерундой.

Мария терпеливо меня выслушала, что-то пробормотала под нос, но царящая вокруг атмосфера отвлекла её.

— Ладно, потом с тобой об этом поговорим, — сказала она. — Седьмая скачка, последний триплет мне осталось угадать!

* * *

Из ворот дома на улице Замойского вдруг выскочила девушка, страшно растрёпанная — а грива у неё была такая, что можно было позавидовать, — босиком и в половине юбки. Вторая половина, оторванная, волочилась по асфальту. Девушка мчалась не разбирая дороги и кинулась прямо под колёса проезжающей патрульной машины милиции.

Полицейский водитель отличался тем же качеством, что и большинство остальных водителей, а именно — страшно не любил давить живых людей. Он успел притормозить буквально в последний момент, и девушка упала на капот. Руками она закрывала лицо, между пальцами сочилась кровь. Когда экипаж патрульной машины выскочил к ней, они услышали, что девушка стонет. Картина для полиции просто клиническая.

За девушкой из тех же ворот выскочил какой-то тип, увидел, что происходит, застыл как вкопанный и в мгновение ока снова скрылся в тёмной подворотне. Один из полицейских на всякий случай бросился за ним, но, невзирая на спортивную форму и мгновенную реакцию, уже никого не успел поймать. Типа не было видно, на весь двор из какого-то окна ревел телевизор, заглушавший все мыслимые звуки, так что невозможно было угадать, куда делся гипотетический подозреваемый. Он мог вскочить в подъезд, мог спрятаться в подвале, мог пробежать через двор и выйти на улицу. Искать его в темноте не имело никакого смысла. Полицейский вернулся к машине.

Девушка отчаянно рыдала и стонала, не говоря ни единого слова. Ребята осторожно отвели её руки от лица, она судорожно вцепилась им в мундиры. Полицейские увидели опухшее, залитое слезами лицо с рваной раной на щеке, но других травм, к счастью, не было. Нос, глаза и челюсть были у девушки в порядке.

Кроме рыданий, от неё ничего нельзя было добиться. Она заговорила по-человечески только тогда, когда старший сержант уточнил план действий. Они отвезут её в травмпункт, потому что надо зашить щеку, а один человек останется у ворот на всякий случай…

— Нет!! — истерически закричала она. — Не оставляйте человека!! Они его убьют!

По-польски она говорила с сильным русским акцентом, а смысл её слов был крайне интересный. Экипаж патрульный машины насторожился.

— Говорить ты можешь, — заметил старший сержант. — Кто тебя побил, наши или ваши?

— Наши, — всхлипнула девушка.

— То есть русские тут устроили малину. Порядок. В травмпункт мы все равно поедем, а Метек тут останется. На глаза только не надо лезть.

Прежде чем девушку передали в руки врачей, она ещё по дороге дала совершенно зарёванные показания. Никаких фамилий она не стала называть, отказалась назвать номер квартиры, где поселились её земляки, но зато призналась, что они хотят сделать страшную глупость. Они собрались уехать дальше на Запад, здесь опасно, слишком близко от родной границы, а этот идиот, её парень, ну, вообще-то он её муж, они расписаны, упёрся, что останется подольше. Если что, он стрелять будет. Так решил. Там ещё два человека, все они в это замешаны, они его поддержали, а она противилась. В запале она пригрозила, что пойдёт и донесёт на них, тут ей дали по физиономии каким-то тяжёлым предметом. Они хотели её удержать, но она убежала, потому как знала, что её могут вовсе убить, даже если она с этим доносом и не пойдёт. За ней гнался один такой гад.., а мужа своего она любит, хочет спасти его и себя, а денег у них хватает…

На деликатный вопрос, откуда у них эти деньги, она ответила, что муж играет. Он фартовый такой, и всегда ему везёт. И вот его одолела жадность, ему все хочется больше и больше, а на то, чтобы уехать, в самом деле хватит, хоть до Америки или пусть даже до Германии, а она готова работать…

Очередной вопрос — во что именно играет этот фартовый муж — остался без ответа. Девушка немного опомнилась, пришла в себя, замолчала и отказалась рассказывать дальше. Она не сказала даже, как её зовут, документов у неё при себе никаких не было, остальную часть пути она проехала молча, только тихонько постанывая и хлюпая носом.

Её не оставили в покое и на произвол судьбы не бросили. Мало того что поначалу она молила о помощи, но и вопрос удачи фартового супруга в игре вызвал немалый интерес. Щеку зашили без осложнений, жертве вкололи успокоительное и с комфортом устроили её в камере предварительного заключения. Исполнительные власти прекрасно знали, каким образом можно преодолеть её неразговорчивость.

Событие это имело место в понедельник. В среду после скачек мы втроём с Марией и Метей посадили Януша в центре дивана, чтобы он ни в коем случае не смог сбежать.

Кастрюлю с говядиной в густом соусе я поставила на стол, дала каждому по тарелке, вилке и куску хлеба, поставила к этому стаканы и банки с пивом и решительно отказалась выполнять какие бы то ни было ещё хозяйственные обязанности. Я тоже собиралась принять участие в разговоре.

— Гонората со мной разведётся, — возвестил Метя, принюхиваясь к мясу. — Очень даже аппетитно пахнет, очень даже… Она говорит ещё, что в прошлый раз она кое-что поняла, а в этот раз снова от неё все скрывают, и от страха она уже и спать не может. И все повторяет, что я ей ничего не рассказываю, а если что рассказываю, то не полностью.

— Так рассказывай ей все полностью и не морочь нам голову, — отругала я его. — Ой, забыла про помидоры, они лежат на буфете… Ну ладно, принесу…

— А салата у тебя случайно нет? — робко спросила Мария.

— Кочанный только. Готовить его не стану, но хочешь — возьми.

Я притащила здоровенный початый кочан салата в пакете и положила на стол.

— По-моему, банкет готов. Кто хочет, пусть сам себе отрывает, а я больше ничего не стану делать. Говори, что дальше было! Как её склонили к разговорам?

Януш, к счастью, в середине дня чем-то пообедал, поэтому не был очень уж голоден и мог говорить.

— Очень просто. Дали ей возможность выбрать: либо даёт показаний, либо возвращается на родину. Она ни секунды не раздумывала, умоляла только, чтобы пощадили мужа. Они играют на скачках.

— Ха!.. — прокомментировал Метя и махнул ложкой, с которой слетел небольшой кусок мяса и шлёпнулся в вазочку с цветами.

— Оказывается, они входят в ту самую шайку, что орудует на ипподроме, — продолжал Януш. — Её муж что-то вроде казначея, то есть кассира, потому что они, разумеется, делают все это в складчину, а не индивидуально. Стадный инстинкт. Выигранные на скачках деньги он должен менять на доллары и пересылать в Минск, шефам. Он уже долгое время этих обязанностей не выполняет, деньги оставляет для себя, а шефам врёт, что игра идёт плохо. Осика должен как раз служить примером, что эти польские жокеи не хотят подчиняться. А девушка чувствует, что дело вот-вот лопнет, потому и стала мечтать о бегстве. Сердцем чует опасность.

— Ах, души славянские наши… — с чувством проблеял Метя.

— Тише ты! И что дальше?

— Предвидя репрессии со всех сторон, она стала настаивать, чтобы все уехали, а они её наказали при помощи пистолетного ствола. Разумеется, девушка понятия не имеет обо всех подробностях их бизнеса, непосредственного участия ни в чем не принимает, и полиции пришлось о многом просто догадываться на основании её показаний. Зато у девушки вырвалось, что нападения на выигравших на ипподроме — это совсем другое дело и даже другая шайка. Наверное, мафиози поделили роли или даже между собой конкурируют. Можно сказать, что это две ветви власти, законодательная и исполнительная: одни культурно угрожают, а вторые занимаются воплощением угроз в жизнь.

— Да нет, это скорее деление на работников умственного и физического труда, — заметила я.

— Что-то в этом роде.

— Ну а дальше? — нетерпеливо погоняла нас Мария.

— А дальше девушка умоляла, чтобы её оставили в камере, — продолжал Януш. — Поводов на самом деле не было, из жалости ей продлили арест ещё на двадцать четыре часа, а сегодня выпустили. Номер квартиры она в конце концов сказала, поручик Пелек проводил её туда, в квартире застал симпатичного молодого человека, которого даже не стал допрашивать, а сразу же сказал, что если дама столкнётся с неприятностями, то полиция уже знает эту компанию и церемоний разводить не будет.

— Это был её муж, этот парень? — спросила Мария.

— Нет, один из дружков мужа. Пелек проверил его паспорт, притворившись, что о их делах никакого понятия не имеет, чтобы девушку не подвергать опасности. Русские снимают эту квартиру у женщины, которая переселилась к своей родственнице, очень хорошо ей платят, но не это главное. Живут они там вчетвером. Среди них некий Василий Станиславович Игнатов.

Я едва не подавилась куском помидора.

— Холера! — сердито сказала я.

— А что? — полюбопытствовал Метя.

— Как это что, это же тот самый, со скачек! Зося мне сказала его фамилию. Игнатов, мать его такая-сякая!

— Вот именно! — подхватил Януш. — Что было на скачках? Я знаю окончательный результат, но одно дело, когда директор разговаривает с тобой, и совсем другое — когда с полицией.

— Не знаю, кому в итоге от этого лучше — мне или полиции. Я увидела этого Игнатова собственными глазами и помчалась к директору. Что такое, вежливо спрашиваю, что за дела, этого типа тут на дух не должно быть! Директор не из тех, кто разбрасывается государственными тайнами, но весьма дипломатично дал мне понять следующее: пропуск у типа отобрали под каким-то там предлогом, а с понедельника появились угрозы. Кажется, по телефону. Из министерства иностранных дел, какой-то там кретин…

— Сперва надо проверить, где он живёт и на чем ездит, а потом уже можно делать вывод, кретин это или очень разумный человек, — наставительно сказал Метя.

— Не перебивай! — накинулась на него Мария. — И что этот разумный человек?

— Оказал давление, — мрачно и ехидно пояснила я. — Дескать, не надо подвергать дискриминации иностранцев, откуда бы они ни были. Вышеупомянутый иностранец ведёт себя культурно, воспитанно, водку к бигосу пьёт умеренно, в предосудительных поступках не замечен. Повода для притеснений не даёт, так что зачем нам международные недоразумения. Если министерский гангстер оказывал давление ещё на каком-нибудь основании, директор мне об этом ничего не говорил. Ему все это, разумеется, страшно не понравилось, но он и этого не сказал. А мне все больше кажется, что, выкинь их директор с ипподрома, директорша сегодня была бы вдовой. Потому я и хочу при оказии спросить, что с теми пулями, которые вынули из председателя попечительского совета, ибо мне этого ещё не рассказывали.

— В Кшисе нашли только одну пулю, — напомнила Мария, отрывая от кочна два огромных листа салата.

— И мне дай, и мне, — попросил Метя, протягивая руку.

— Пули соответствуют, — покорно сказал Януш. — Обе выпущены из одного и того же пистолета: и та, что была в кассире, и та, что в Кшисе. Председатель попечительского совета жив, как подснежник.., тьфу, заразила ты меня этими своими странными сравнениями!

— Лучше сравнениями, чем, скажем, желтухой, — заметил Метя.

— Так вот, председатель здоров как бык, сегодня дал чрезвычайно ценные показания. Глаза у него есть, уши тоже, и кое-какие выводы он сделал. Пока не скажу вам, какие именно, потому что на скачках вы превращаетесь в сгусток эмоций. Эмоциональное существо себя не контролирует, и у вас случайно может что-нибудь вырваться. Если не слово, то хоть взгляд.

И не могу вам сказать, какую операцию задумано провести, по той же самой причине. Так что не обессудьте.

— Не обессудим, — великодушно заверил Метя. — Но я лично не верю, что у них только один ствол. Такой вот я Фома неверующий.

— Так и не верь, у тех сволочей, которые напали на Зигмуся с ребятами, отобрали три ствола, — напомнила я. — И к тому же я не знаю, был ли тот самый пистолет среди тех, что отобрали…

— Был, — заверил Януш. — Одним из пистолетов — вам все равно каким — воспользовались в обоих случаях: убили кассира и ранили председателя. Травмированные хулиганы прямо сейчас из больницы не выйдут, не смогут. Должен признать, что к вашему Кшисю я питаю большое уважение, отважный мужик.

— А окна в порядок никак не приведёт! — немедленно рассердилась я. — Среднее вообще не закрывается, во время последнего дождя на полу воды по щиколотку было, у пана Здися выигрышный купон утонул! А чтобы открыть любое из этих окон, нужно два силача Бамбулы и швабра! Ну ладно, я только наполовину в претензии, хоть снятых со скачки лошадей вывешивать стали…

— А на кого-нибудь ещё нападали? — поинтересовалась Мария. — Я имею в виду тех, кто выиграл.

— На двоих, с противоположной трибуны. Причём один был настолько пьян, что до сего дня точно не уверен, что сталось с его деньгами. Возможно, что он страстно обнимал злодеев и силой совал им деньги, но в этом он явно не признается. Он допускает также, что мог деньги потерять, но есть свидетели, которые видели его в компании наших бандитов. Однако эти действия поутихли, так что у нас есть подозрения, что руководил ими этот Фёдорович.

— Какой ещё Фёдорович? — спросил Метя.

— Жертва Флоренции.

Я обмахнулась листом салата, как веером.

— Нет-нет, не беспокойтесь, о Флоренции никто не узнал, — успокоила я Марию и Метю, которые аж подпрыгнули от испуга. — То есть на скачках все обо всем знают, но никто ничего не говорит и официальным путём ментам ничего не известно.

— Помню, Дьявол вот ещё был таким же, — расчувствовался Метя, ударяясь в воспоминания. — Чуть что ему не нравилось, он начинал молотить копытами, аж искры летели. Но умный зверь был, Еремиаша никогда не трогал, даже если тот его обследовал и надо было терпеть боль. Зато своими глазами я раз видел, как к нему неосторожно подошёл блаженной памяти покойник Дерчик. Как раз я случайно издали на них смотрел. И ведь правильно подходил, спереди, только не успел я глазом моргнуть, как Дьявол уже повернулся к Дерчику задом и копытами ударил, а Дерчик полетел, как камень из рогатки. Спасибо, что упал на перегной, мягко было падать. Кабы у наших футболистов такой удар был…

— Ас той девушкой ничего плохого не сделают? — встревожилась Мария. — Может быть, вам надо как-нибудь подстраховать её?

— Мы сделали все, что надо. Она в безопасности, потому что мы их очень серьёзно предупредили, что за малейшее нарушение закона их выдворят на родину. Пусть следят, чтобы на неё, скажем, кирпич не свалился, чтоб под машину не попала, потому что все равно подозрение падёт на них. А возвращения обратно они боятся больше всего. Кроме того, у них уже появился от нас ангел-хранитель, и они об этом знают.

— А не пришьют его?

— Думаю, скорее попытаются от него улизнуть. Всю полицию не перестрелять, и они это тоже понимают. Существует, разумеется, опасность, но с этим ничего уж не поделаешь — работа такая…

Один на один я задала ему вопрос, который рвался мне на уста в течение всего нашего ужина. Любопытство сосало меня, как пиявка, кусало почище клопов.

— Ну хорошо, я постараюсь даже глазом не моргнуть, но мне-то уж ты можешь сказать, что вы там выдумали? — прошептала я невозможно нежным голосом, стараясь вложить самые соблазнительные интонации в эти совершенно не любовные слова. — Что уж вы могли такое придумать, чтобы от такой малости, как взгляд, это могло раскрыться? Клянусь, я буду молчать как потрошёная рыба!

Мужик есть мужик: в конце концов, он не вчера со мной познакомился и не по пьянке. Правда, он колебался, но потом растаял и рассказал, в чем дело. Я пришла в восторг от их идеи, но и заволновалась. Он вынудил меня ещё раз дать торжественную клятву, что никоим образом не выдам его, невзирая ни на какие обстоятельства.

* * *

— Я себе позволила прийти, потому что на этой неделе Флоренция не скачет, а я только раз в жизни видела дерби, — сказала Моника, садясь в кресло позади меня. — Вы говорили, что на дерби всегда собирается толпа. Тут можно занять место?

— Я вам займу, — пообещала я. — Я специально приеду пораньше, к тому же и сегодня страшная толпа. Вы одна приедете или со своим другом?

— С другом.

— Отлично, займу два места.

На парня Моники я посмотрела с огромным интересом, потому как давно считала, что такая красивая девушка не должна быть незанятой. Парень ей очень подходил: высокий, плечистый, красивый и симпатичный. Про его профессию я не спрашивала, а жокеем он быть явно не мог, под таким весом кони не скачут. В субботу она привела его в первый раз и уже успела показать ему весь павильон, в котором мы сидели.

Погода в эту субботу была прекрасная, на безоблачном небе светило солнышко, но дул сильный ветер. Он дул как раз в наши окна и выдувал все на свете, а открытые двери только усиливали сквозняк. По воздуху летали купоны, компьютерные карточки, деньги и предметы одежды. Люди носились по всему помещению в погоне за своим сбежавшим имуществом, ползали под креслами и копались в цветочных горшках на подоконниках. По этой причине двери вроде как были закрыты, но это чисто теоретически, а на практике, поскольку ими постоянно пользовались, они вызывали страшные вихри и ужасающе бухали, закрываясь. Это произвело на меня неслабое впечатление в момент прибытия, потому что меня подхватило вихрем, оглушило грохотом и вырвало из рук программу. С места в карьер я побежала скандалить по этому поводу, но в самом начале скачек огня во мне было маловато.

Остальные переносили этот кошмар почему-то легче, чем я. Первым не выдержал Юрек, который пришёл раньше всех.

— Слушай, что они сделали с дверями? От этого с ума сойти можно! Артиллерийская канонада, да и только! Я с самого утра все это слушаю, и у меня уже три невроза, а не один! Что тут творится, дурдом на выезде?! Говорю тебе, я этого не выдержу!

— Я тоже, — заверила я его. — А когда я спросила, в чем дело, выяснилось, что поставили новую пружину. Достижение цивилизации и прогресса.

— Цивилизация и прогресс! Ха-ха-ха!

— Ну что ты хочешь, мы же все упёрлись рогом в цивилизацию…

— Простите, а в какой скачке? — спросил нас взволнованно какой-то тип, перелистывая программку.

— Что в какой скачке?

— Цивилизация. В какой скачке она участвует? Что-то я не могу её найти…

— Тут не цивилизация, а бред сивой кобылы, — объяснила я.

— Сивых кобыл сегодня нет, — вмешался пан Рысь, пробираясь между кресел. — Я смотрел в паддоке: там только каурые и гнедые.

— Люди, вы о чем говорите?! — возопил полковник, который слушал весь этот кошмар. — Мало того что тут чудовищный шум, так мне ещё начинает казаться, что я спятил…

— А вы уверены, что вам это кажется? Чёртовы двери заглушали каждое второе слово. Мне удалось выяснить, что на двери поставили новую, слишком упругую пружину, которая пока не разработалась. Оставить двери открытыми невозможно, потому что тогда чудовищный сквозняк выдует столики, людей и все остальное. Этот смерч и так программки из рук вырывает.

— По крайней мере, это хоть бесшумно будет происходить, — заметил пан Рысь.

Мощный грохот раздавался с интервалом примерно раз в секунду. Двери давали леща каждому входящему. Какой-то тин, зачитавшийся своей программкой, получил такого пинка, что бабочкой пролетел через все помещение и приземлился только у столика возле противоположной стены. Он страшно извинялся и предлагал поставить по новой чашке кофе всей компании за столом, но был, к своему удивлению, встречен полным пониманием и сочувствием. Ветер содрал у пани Ады туфельку с ноги. Огромная створка двери постоянно вырывалась у кого-нибудь из рук и бабахала в косяк. Здание дрожало до самого фундамента.

По дороге к паддоку я наткнулась на председателя попечительского совета в замечательном состоянии здоровья, с рукой на перевязи.

— Всех вам благ по поводу выписки из больницы, — сказала я в бешенстве. — Не хочу цепляться к вам с самого начала, но что такое сотворили с нашими дверями?! Это же чистое безумие, здание развалится!

— А я, уважаемая пани, на бюллетене! — злорадно ответил он.

— Холера вас подери!

— Но я должен сказать вам спасибо. Пиво за мной. Это же вроде как вы меня нашли?

— Я. Пиво — это пожалуйста. А спасала вас пани Мария.

Я приняла пиво и изъявления благодарности, не вдаваясь в подробности того вечера. Признаться ему в том, что я на него наступила, показалось мне нетактичным.

В холле и возле паддока страшный грохот звучал чуть тише. Я посмотрела на лошадей и проверила, кто на них скачет. Рядом со мной вдруг появился Юрек.

— Цитра что-то сонная какая-то… — с сомнением заметил он.

Я сообразила, что дикий шум повлиял на мои умственные способности куда сильнее, чем мне сперва казалось. Я сама не понимала, что вижу в паддоке. Шесть арабов. Действительно, Цитра шагает так вяло, словно уже подохла.

Фаворитка Мечеть вся извелась, начинает пениться. Господи, а я с неё триплет начинала! В помойку его!

— Я тебе вот что скажу: эта Цитра выиграет, — сказала я поспешно Юреку. — А Мечеть можешь выкинуть. До финиша не дотянет.

— Первая фаворитка! На неё весь ипподром поставил! — И очень хорошо. Цитра будет фуксом. Что за ней придёт, я понятия не имею, но ты и так ставишь только на первую лошадь, так что советую тебе, поставь на Цитру!

Юрек — существо упрямое.

— Это почему же?

— Потому что арабские лошади — совершенно особенные, это я тебе уже сто раз говорила. Если она уже в паддоке начинает пениться и потеть, значит, пик формы у неё вот-вот наступит и этой формы хватит до половины дистанции, а там — хоть слезай и сам скачи. Не дотянет. А вот эти дохлые только-только начинают оживляться и расцветут как раз перед финишем. Не могу вспомнить, сколько раз я выигрывала на таких вот дохлых арабах, а если не выигрывала, то только по глупости, потому что не ставила. Они всегда приходят первыми. Я это двадцать лет записываю.

— Ну ладно, посмотрим…

— А у тебя эта Цитра есть?

Юрек не любил рассказывать, что поставил, потому что боялся сглазить.

— Да, что-то там я поставил…

Через минуту я пошла за ним, но почему-то поставила совсем не то, что хотела: Мечеть, Аладдина и Сабину… Затем вернулась на своё место.

— ..в нормальных странах, где есть правопорядок, преступники скрываются, — с горечью говорил какой-то тип полковнику, Вальдемару и пану Собеславу, — у нас же, право слово, они действуют совершенно открыто. Я собственными ушами слышал и своими глазами видел, им совершенно было наплевать, что у них есть свидетель. Я специально приехал на ипподром, чтобы увидеть, что получится.

В кресло позади нас сел приятель Моники и с большим интересом слушал.

— И кто это был? — спросил Вальдемар.

— Понятия не имею, потому что я их в лицо не знаю. Но один тут мне запомнился. Он проходил внизу, одетый в жёлтое.

— Бялас!

— Может быть. Они своё дело намёками оговаривали, но я же не дурак, все понял. Второй, не жёлтый, согласился взять шесть миллионов за то, чтобы занять третье место. А тот жёлтый должен быть вторым. Но сколько ему за это полагается, я не знаю, они только сказали «как в прошлый раз». И ещё говорили, что им какой-то балканец мешает, что ему прощают в последний раз, а в следующий он уже получит по сусалам. И деньги совершенно открыто перешли из рук в руки, прямо на столике их считали. А ещё они говорили, что Весека уже уговорили, он первым не будет, зато первым придёт Тадек с сопляком, такой порядок. У них программки были в руках, они записывали, я подсмотрел, похоже, что Тадек с сопляком — это шестая или седьмая скачка. Но я не знаю, кто этот сопляк.