— Очкарик в принципе марками не занимается, — как можно небрежнее выдал информацию Збиня, стараясь не показать распиравшей его гордости. — Столкнулись они с Зютеком на Саской Кемпе случайно, там кто-то помер, ну и каждый туда по своему делу заявился. Зютек не болтун, сами знаете, пришлось покрутиться, чтобы за язык его потянуть, а потом концы с концами связать. И выходит, там, у этого покойника какие-то марки — высший класс! И Очкарик намылился их подменить. Тот самый экстра класс прихватить, а вместо них подложить абы что. И все будет чики-чики и в ажуре, количество то же, вот качество малость не того. Вроде я правильно понял, но не уверен. Вы наверняка разберётесь, что к чему.

Он дружил с ними. Политические убеждения его были самые левые, и всё же тайная гордость освещала его истерзанное лицо, когда он доставал из шкафа, где хранились снадобья, еще и увесистые толстые фотоальбомы, наполненные снимками, которые делал его дядя, заядлый фотограф-любитель, во время войны. Дядя служил в СС, в зондеркоманде, занимался в самых различных оккупированных странах карательными акциями в отношении мирного населения, подозреваемого в поддержке партизан. Не подлежит сомнению, что этот дядя был по уши забрызган человеческой кровью, но ни капли этой крови, ни одного военного дымка не проникло в его фотографии, на которых загорелые, расслабленные парни в расстегнутых мундирах или же без мундиров обнимали друг друга за плечи, улыбались, удили рыбу, играли в мяч, плескались в водоемах, жарили вурсты на костерке на фоне поэтических ландшафтов Греции, Югославии, Украины, Франции, Крита, Северной Африки, России… Эти фотоальбомы выглядели стопроцентно мирно и туристично, в кадр не попадали даже автоматы, не говоря уже о танках, пушках, виселицах, горящих домах, трупах или живых представителях местного населения. На всех снимках – люди, но, просмотрев эту большую стопку тяжеленных альбомов, я не увидел ни одной женщины, ни одного ребенка, ни одного мужчины постарше – одни лишь только рослые, отборные, статные немецкие хлопцы, окруженные природными угодьями или же руинами античных времен. Казалось, дядя Эдгара снимал некий гомосексуально-туристический рай, в котором только блестящие сапоги и униформы намекали на нечто военное, причем качество снимков было великолепным, прочувствованным – дядя был талантливым фотографом: он мог передать ребристую лакированную шершавость листочка русской березоньки с каплей последождевой росы, а за березонькой – холодок русской речки, где в лодке, бросив весла, два парня в белых рубахах, выпущенных поверх галифе, улыбались, полуобнявшись, причем один улыбался в камеру, а другой – глядя на ухо первого, которое было схвачено солнечным лучом и окружено влажными после купания завитками белокурых волос.

Закончив речь, Збиня с большим трудом оторвал взгляд от сиявшей на столе золотым блеском лошадиной головы и взглянул на Яночку и Павлика. Те смотрели на него почти с мистическим ужасом.

Начав расследование в понедельник, брат с сестрой развили неплохой темп. Стимул в лице брелочка чрезвычайно вдохновил Збиню, и он мог доложить результаты своих расспросов уже в среду вечером.

Переводя взгляд с фотографий покойного эсэсовца на полотна Гурьянова, висевшие на стенах, я видел нечто подобное: гейская героическая сага – пловцы, гребцы, матросики, отважные летчики, – но все эти холсты казались мертвыми, сухими и безжизненными, а гурьяновские герои – тухловатыми манекенами в сравнении с фотографиями дяди Эдгара. Эти фотоальбомы, наполненные фотками убийц с веселыми и простодушными глазами, сами могли бы стать орудием убийства, настолько они были тяжелы, с металлическими уголками, с накладными стальными дубовыми листьями и плоскими шлемами на переплетах. Мне нравилось рассматривать их, покуривая и попивая бразильский целебный чай. Спасибо тебе, извращенная Германия, что ты открыла передо мной свои альбомы и свои шкатулки с азиатскими дарами.

За столом они сидели втроём. Стефек заметал с пола то, что осталось от большого разбитого цветочного горшка с землёй и каким-то цветком. Цветок уже давно засох, так что ему было все равно, а вот горшок был красивый, жаль. Так думала Яночка, понимая, что это из-за неё произошла катастрофа, из-за неё у Стефека все валится из рук. И со стен, и с окон. Вот и теперь: заехал своим стулом в стенку, выбив в ней порядочную дыру и смахнув с подоконника вышеупомянутый горшок. Извёстку он подмёл ещё раньше.

Збиня опять уставился на стимулирующий брелочек и вдохновенно продолжал:

Много говорилось о гомосексуальной основе немецкого национал-социализма. Видимо, ради сублимации и организации этой голубой энергии Гитлер и Гиммлер и расправились с откровенными геями из окружения Рёма – а «ночь длинных ножей» следует понимать как «ночь длинных хуёв». Гитлеру требовалась нерастраченная гомосексуальность в ее военно-латентной форме. С восхищением думаю об аморфных советских солдатах, растоптавших своими грязными сапогами этот казарменный эрос.

— Вот Зютек и подрядился доставить ему то самое г… ну, дерьмо, ну, в общем, всякую марочную дрянь. Да тут у них какие-то сложности приключились, одним словом… что-то у них сорвалось.

Стефек уже давно громко и демонстративно кашлял над разбитым горшком. Павлик рассеянно взглянул на друга и опять уставился на его брата, ожидая продолжения рассказа, но тот заикался на одном месте на всяких «ну» и «значит» — и ни с места. Яночка была сообразительнее брата. До неё сразу дошёл смысл кашля. Заслуги надо поощрять и отмечать, иначе добрые намерения могут ведь и засохнуть на корню, ну как вот этот несчастный цветок.

Тогда-то над Рейхстагом и воспарило Красное знамя, знак униженных и оскорбленных, которые нашли в себе силы унизить и оскорбить своих подтянутых обидчиков в элегантных мундирах. Это было очередное рождение Венеры, триумфальное возвращение женской менструальной магии – миг любви, сопровождающийся массовым ритуальным изнасилованием германских фрау и фрекен. После этого наступил мир: женщинам не нужна чужая кровь, они ежемесячно проливают свою.

— Да, мы знаем, — сказала девочка. — Это благодаря ему. — И кивнула в сторону Стефека.

От счастья совок с землёй и черепками выпал из рук мальчика, его содержимое вывалилось на тапочки брата. Збиня инстинктивно отдёрнул ноги.

У Эдгара всегда был отличный стафф. И большое разнообразие разносолов. Торговал он не только курительными субстанциями, но и кое-чем покруче. Например промокашками и кристаллами. Помню, как мы с моими друзьями Настей и Ваней после визита к Эдгару съели по кристаллику и долго болтали, изображая акцент и интонации Брежнева с его нечеткой слипающейся речью, обогащенной бушменским прицокиванием.

— Ты что? Все из рук валится, совсем парень сдурел! — разразился он проклятиями, стряхивая с тапок землю. — Марш в кухню, высыпь все это в мусорное ведро! И принеси компот! И вообще лучше посиди в кухне. Один вред от тебя! Я тут, видишь, важные вещи обсуждаю, нечего тебе, щенку, свой нос совать.

— Есть чего! — заупрямился младший брат. Збиня грозно приподнялся со стула:

Эта брежневизация наших речевых аппаратов уводила нас в пучины уютного хохота.

— Поговори у меня…

Тут до Павлика дошло и он вмешался:

Мы приехали тогда по случаю выставки «Берлин – Москва», где я демонстрировал картины из серии «Политические галлюцинации», а также показывал свой фильм «Гипноз», снятый незадолго до этого, специально к этой выставке. В середине ночи, нахохотавшись, мы ощутили голод и отправились на Кудамм, где в ночные часы работало тогда единственное кафе, и там мы желали отведать штрудель.

— У Стефека свой участок, он ведёт Зютека, так что должен знать, как обстоит дело. А каша заварилась та ещё! И сдаётся мне, речь идёт как раз о тех марках, что уже пятьдесят лет разыскивает наш дедушка. Мы помогаем ему искать. И твой брат тоже, так что пусть слушает.

Збиня посмотрел на брата с отвращением, но ничего не сказал, а Стефек подумал о Павлике — что значит настоящий друг!

Я всегда обожал штрудель, что роднит меня с Арнольдом Шварценеггером, который признался в одном интервью, что штрудель – его любимая еда. Магическая снедь by the way – съедобный аммонит, спирально-ракушечная структура, открывающая путь к символическому поглощению космоса. Я вычитал у К. Г. Юнга, что словом Strudel называют шаманов и магов на горноальпийском диалекте в некоторых областях Швейцарии.

Мусор из совка Стефек высыпал рядом с мусорным ведром, но поднос с компотом, стаканами и блюдечками донёс до комнаты в целости и сохранности, пролив не больше двух ложек компота, когда расставлял на столе компотницу и стаканы. Разливательную ложку Яночка предусмотрительно тут же у него отобрала, чтобы у Збини не было повода отвлекаться от своего отчёта. Стефек сразу онемел, остолбенел, окаменел и оглох.

Збиня мог спокойно продолжить рассказ.

Внутренний зрак показывает мне Кристофа Вальца в роли полковника Ланды из фильма Квентина Тарантино «Бесславные ублюдки». Я боготворю этого актера, создавшего гирлянду образов застенчивых злодеев, которых мучает осознание собственной немодности, но именно из неуместности, из отсталости и провинциальности рождается шарм и драйв этих персонажей, ради которых Кристоф всегда (в самые зловещие моменты) готов поднять брови домиком над невинными и недобрыми треугольными глазенками.

— Насколько я понял. Очкарик не разбирается в марках, ему лишь бы продать подороже, а так он в марках как свинья в апельсинах. Зютек так сказал. А Зютек разбирается, поэтому тот в нем, Зютеке, заинтересован, без него, Зютека, как без рук. Это Зютек так сказал.

Збиня допил компот, вытащил из него кусок яблока, съел, подумал и закончил:

— И это все.

— Мало! — жёстко сказал Павлик. — Нам ещё надо знать, связан ли с этой шайкой Файксат, знают ли они друг друга. Я имею в виду Очкарика и Файксата.

Глава пятая

— А, насчёт этого могу сказать! — обрадовался Збиня. — Не знают. То есть Зютек так прямо не сказал, я ведь не мог спросить, но у него поджилки трясутся, как бы Файксат не узнал, что он связался с Очкариком, и наоборот. Вот я пошевелил извилинами и так думаю: или они вовсе не знают друг о друге, или как минимум один из них не знает, чем занимается второй. Не исключено, что в конце концов за те марки заплатит Файксат.

— Дудки! — возразила Яночка. — Файксат всегда скупает марки по дешёвке, а Очкарик наоборот, захочет продать как можно дороже. Нет, они никак не договорятся. Кто-то третий нужен.

Одно из возможных запоздалых вступлений

Павлику тоже захотелось вытащить из стакана кусочек яблока. Поскольку Стефек при сервировке игнорировал ложечки, а лезть пальцами в стакан, как это сделал Збиня, Павлик знал, некультурно, он извлёк фрукт с помощью черенка разливательной ложки и с удовольствием его съел. Возможно, именно яблоко вдохновило его.

— Слушайте, у меня идея! То есть я так подумал: если Зютек не имеет понятия, какие марки в коллекции, откуда он знает, какие требуются взамен? А ведь надо подменить так, чтобы разница не очень бросалась в глаза, чтобы её не каждый заметил.

Збиня опять с трудом оторвался от созерцания лошадиной головы и удивлённо заметил:

Как и большинство моих современников, я мог бы составить автобиографию потребителя или туриста. Впрочем, мне более по душе роль отдыхающего, и я мог бы с поразительным прилежанием описать некоторые курорты и оздоровительные процедуры в санаториях. Я мог бы описать также жизнь сновидца (это я отчасти уже сделал в книге «Сновидения и капитализм»), и это могло бы плавно перетечь в мистические воспоминания, посвященные поразительным совпадениям, чудесам и играм Высших Сил (я счастлив, что могу похвастаться изобилием таких приключений, но не всеми из них я готов поделиться с читателем). Капризы социокультурной ситуации заставляют меня думать, что всё это многообразие блюд нынче дозволено подавать под единственным соусом, который называется «жизнь современного художника». И подавать эти блюда можно только в той сети ресторанов, которая всем известна под названием «современное искусство». С одной стороны, это несколько странно, ведь традиционно такого рода материями заведовала художественная литература или же междисциплинарные исследования, но возможности литературы и междисциплинарных исследований (надеюсь, временно) урезаны. Зато упомянутый соус открывает путь к щедро иллюстрированным изданиям. Как настоящий еврей, я дико люблю книги. Как неправильный еврей, я люблю книги с картинками. Никакой упоительный оригинал произведения искусства не заменит мне книжной картинки.

— Слушай, а ты… того, соображаешь. Вот я сейчас припоминаю, что-то он себе под носом бормотал, что все труднее доставать марки. У кого-то он доставал их, а теперь с этим тоже проблемы. Выходит, и в самом деле есть какой-то третий?

— Может, Баранский?

Короче, если вам нужны воспоминания художника, то вот они перед вами.

— Понятия не имею. Фамилий Зютек никогда не называет.

— Получается, все вертится вокруг Зютека, он должен все знать, вот и постарайся вытащить из него побольше…



— Ты думаешь, это раз плюнуть? Павлик не ответил, только выразительно посмотрел на сияющую золотым блеском лошадиную голову, так безотказно действующую на Збиню. Вот и теперь тот сразу замолчал и перестал ссылаться на трудности в расследовании. Яночка поддержала брата:

— Учтите — Зютека нельзя ни на минуту упускать из виду. В этой шайке он — ключевая фигура, хотя и не главный. Он исполнитель, он же — связующее звено. А ведь ещё и из Алжира летят брелочки, вот-вот прибудут…

Тем более речь идет о почтенном жанре. Кто из моих предшественников в этом деле вдохновлял меня? Я уже упомянул, что данная книга является в некотором роде приложением к автобиографиям моих родителей – к роману «Круглое окно» моей мамы Ирины Пивоваровой и к «Влюбленному агенту», написанному моим папой Виктором Пивоваровым. Кроме этих двух непосредственных вдохновителей, подаривших мне ту самую жизнь, которую теперь я пытаюсь косвенно описать, воображение рисует мне целые шкафы книг, написанных художниками. Вспоминается отличная книга Кандинского (кажется, она называется «Линия и точка на плоскости»), где малолетний автор сначала кольцами снимает кору с древесной ветки, обнаруживая под охристой поверхностью до боли яркую зеленую подкладку, которую требуется так же осторожно удалить с помощью перочинного ножа, дабы пробиться к айвори-белизне, но сразу же после этой слонокостной белизны возникает черная-черная-черная карета, в которой малыша Кандинского везут по тесным улицам Венеции. Ну а письма Ван Гога – их все читают, как будто ухо себе отрезали! – «Дорогой Тео…» и так далее (имя Тео наводит на мысль, что все эти письма адресованы Богу: брату как Богу или Богу как брату).

Слова девочки произвели сильное впечатление на обоих братьев. Збиню, естественно, вдохновили летящие из Алжира брелочки, Стефек же уловил суть — его кумир желает получать информацию о Зютеке. Как можно больше всякой информации! Пожалуйста, будет ей информация. А если обожаемое существо потребует и самого Зютека, он, Стефек, доставит и его в натуральном виде. Если надо, в упаковке и перевяжет ленточкой с бантиком!

У Збини от волнения пересохло в горле. Ладно, ради получения новых экземпляров коллекции, да ещё таких экзотических, он готов на многое. Но из того, что сказал Павлик, следует, что возни с этим Зютеком и конца не видно. А как же лошадиная голова? Он, Збиня, долго не выдержит. Он желает это сияющее сокровище получить как можно скорее, чтобы оно стало его собственностью, чтобы он мог повесить его на почётном месте в ряду других экспонатов и наслаждаться его видом в любое время дня и ночи. И не только смотреть, но и брать в руки, прижимать к сердцу, до блеска натирать мягкой бархоткой! А история с марками может затянуться до бесконечности! Нет, он не выдержит!



Громко проглотив слюну, Збиня хрипло сказал:

Казачок. 2008

— Положим, я готов бдить и держать руку на пульсе, но ведь этот тип может тянуть резину, да и схлопотать по морде недолго. Тут компенсация требуется.

— Ты что имеешь в виду? — холодно поинтересовался Павлик.



— Предлагаю честную сделку: я получаю вот это, — Збиня кивнул на брелок, — прямо сейчас. А на Зютека обязуюсь доносить аж до… до конца афёры!

— А за арабские что сделаешь?

Кроме этих двух классических авторов, я в разные периоды жизни с удовольствием читал автобиографическую прозу Альфреда Кубина и Леонида Пастернака. Книги Сальвадора Дали «Дневник гения» и «Тайная жизнь Сальвадора Дали» заставляют думать, что автор был более глубок и пронзителен в литературном деле, нежели даже в живописном. Невозможно не упомянуть также такие великолепные сочинения, как «Философия Энди Уорхола (от А к Б и наоборот)» и «Пространство Эвклида» Кузьмы Петрова-Водкина. Энди и Кузьма в разное время произвели на меня впечатление, но особенно вспоминается автобиографический текст, написанный одним не очень известным художником, чью фамилию я сейчас вспомнить не могу. Этот текст (возможно, повесть) называется «Наши с Федей ночные полеты».

— Про арабские особый разговор будет, когда прилетят.

И рука Збини сама протянулась к лежащему посередине стола сверкающему кружочку. От прикосновения к нему все тело парня пронизало острое чувство счастья.

— Честное слово? — пожелал убедиться Павлик.

Художник повествует о детстве, проведенном в деревне, – там якобы вдруг открылась у него и его приятеля Феди способность к реальным левитациям. Парни так увлеклись (да и как тут не увлечься), что каждую ночь прыгали с сельского обрыва и летали привольно и блаженно над ночной рекой, серебрящейся среди полей, над черным бором, над горстью домишек с ржавыми крышами, долетали и до железной дороги, и кружились над поездами, которые влачили сквозь поля свои полусветящиеся окошки, а в окошках люди спали, напившись чаю, или всё еще пили чай, звеня своими гранеными стаканами в латунных подстаканниках, они грызли сахарные кубы своими летаргическими зубами, а местами украдкой или разбитно лакали водку, но ни их сны, ни пьяный их угар не дозволяли им догадаться, что двое малолетних, презрев законы гравитации, вращаются в воздухе над их составом дальнего следования.

— Слово чести! — пообещал Збиня. Павлик взглянул на сестру, та кивнула. Пусть будет так, возможно, полученное вознаграждение подвигнет Збиню на новые подвиги. И каждый раз, когда посмотрит на лошадиную голову, вспомнит о своём обещании. Во всяком случае, другого им пока ничего не остаётся, как положиться на клятвенное обещание и впредь сообщать все новости о Зютеке. Впрочем, Яночка не сомневалась, что поощрённый ценным подарком Збиня не только не забудет о своих обещаниях, но, напротив, станет ещё больше стараться.

— Ладно, бери! — разрешил Павлик. — Уговор дороже денег. Мы тебе доверяем.

* * *

Эта способность обрушилась на парней нежданно-негаданно, она ни с чем не была связана, и так же она их и покинула – при первых проблесках полового созревания. Никакого влияния ни на творчество этого художника, ни на его последующую жизнь эти полеты не оказали. Полеты так и остались безотносительным всплеском блаженства. Это, наверное, лучший из вспоминательных текстов, написанных художниками, – возможно потому, что автор скромен, о нем ничего не известно (во всяком случае, мне), и это сообщает повести тот энигматический вкус, который, как ни странно, совпадает со «вкусом жизни».

— Итак, у нас остались практически только Пшеворский и Баранский, — проглядывая свои записи в тетради, сказала Яночка. — Их не знаем ни мы с тобой, ни Хабр.

— И адреса Пшеворского у нас нет, — напомнил Павлик.

На этой эйфорической ноте перехожу к автобиографическим текстам, написанным моими друзьями и знакомыми, – а такие тексты читаешь совершенно другими глазами, чем исповеди незнакомцев, даже если эти незнакомцы – прославленные знаменитости. Когда знаешь человека лично, совсем иначе воспринимаешь текст, им написанный, – и здесь я приношу свои извинения тем читателям, что со мной не знакомы: сожалею, но вы так или иначе обречены на тысячи микроскопических недопониманий в процессе чтения данных записок, но эти недопонимания есть явление совершенно естественное, и о них лучше всего немедленно забыть, тем более что Ролан Барт где-то проницательно заметил, что забывание есть условие чтения.

— Начнём с Баранского, ведь совсем неохваченный. Мы не знаем ни того, как он выглядит, ни того, где живёт, ни того, чем занимается. И самое главное — я не знаю, как все это узнать.

— Пойти и посмотреть на него, — предложил Павлик. — Очень просто.

Итак, имеется сиятельное «Каширское шоссе» Андрея Монастырского, но по своему масштабу и размаху это сочинение сильно превосходит размеры жанра под названием «исповедь художника» и является шедевром духовидческой и психоделической литературы – Кастанеда, короче, тихо отдыхает в уголке.

— Куда пойти?

— Глупый вопрос. Туда, конечно, где он живёт. Ведь в собственном-то доме он появляется?

Ну и, конечно же, очень иронически написанные и при этом весьма глубокомысленные «60–70-е…» Ильи Кабакова – тоже краеугольный текст, хотя две другие кабаковские книги – «Муха с крыльями» и «В нашем ЖЭКе» – еще на порядок краеугольнее.

— Не уверена. И вообще с ним все не так просто. Вспомни, ведь шла речь о какой-то краже в семье. И если это тот самый Баранский, который украл марки у своего дядюшки… И если он распродавал их направо и налево, то сейчас он уже наверняка распродал все и тогда совсем нам не нужен.

— Э, не выдумывай. Сама вспомни — он украл не все, только часть марок. И мог продавать понемногу марки из той части, потому что нужны были деньги. А остальное оставил себе.

Кроме этих сокровищ Пустотного Канона Номы (московского концептуализма), в рядах памяти еще присутствует книга «Ряды памяти» Никиты Алексеева. Из этой книги мне больше всего запомнилось признание автора, что это именно он нарисовал заставку к советскому фильму «Остров сокровищ» – эта заставка в детстве меня гипнотизировала, хотя и не доводила до такого сладко-леденящего состояния, до которого доводили меня гравюры Рокуэлла Кента, вставленные в фильм «Моби Дик»: полярные звезды, фонтаны пара над морем, небо, сотканное из линий, черные китобои во тьме, дублон, прибитый к мачте гвоздем, хромой Ахав, мертвый индеец на живом теле белого кита, опутанный по рукам и ногам солеными гарпунными канатами…

— Вот именно, раз оставил себе, надо узнать, что именно у него осталось. А как узнать — не имею понятия. Ведь если человек эти марки когда-то украл, он ни за что не признается!

Оптимист Павлик настаивал на своей версии:

— А может, и признается. Ведь это уже давно было…

Я с удовольствием вручил бы мистеру Кенту приз в виде китового уха – приз за рекордно сильное психоделическое воздействие произведения искусства на мозг зрителя! Что касается китового уха, то в конце 80-х я им обладал, и эта странная кость довольно долго служила мне одновременно пепельницей и объектом для медитаций.

Яночка вышла из себя.

— Ну и что! Думаешь, теперь может явиться к людям и заявить — глядите, какие у меня марки, когда-то я свистнул их у дядюшки, ну да это было давно, стоит ли вспоминать… Так по-твоему?

— Дядюшка его умер, может говорить, что марки он ему подарил.

В совсем недавние годы различные мои знакомые написали и издали целую охапку книг из категории art memories. Из их числа собираюсь отметить книгу Александра Бренера «Жития убиенных художников», – да и как не отметить, если в этой книге мне посвящена целая глава, да еще и очень трогательно написанная! Прочитав эту главу, я подумал, что если бы мои ближайшие друзья написали воспоминания, вряд ли они посвятили бы мне целую главу. В то время как Бренер, который видел меня раза четыре, это сделал. Это неудивительно: постоянное и долгое общение является формой растворения друг в друге, поэтому нам трудно, а иногда даже невозможно описывать ближайших людей, тогда как мимолетное знакомство напоминает визит в театр, где актер на сцене схвачен ярким искусственным светом – светом фантазма.

— А у нашего дедушки сохранилось письмо, и этот дядюшка там написал — марки у него украли.

— И что с того? Дедушка ни в жизнь не станет об этом трепаться. Доносить не станет!

В общем, мне понравилось, как Бренер меня описал, хотя это описание и пропитано чувством дикого разочарования, – но это разочарование в данном случае является литературным нервом повествования. С одной стороны, мне совсем не жаль, что я разочаровал Бренера, потому что я не симпатизирую тому модернистскому алтарю, который внушает ему религиозное чувство. Но мне понравилось, что его текст написан языком, яростно сопротивляющимся всяческой секуляризации.

Подперев по своему обыкновению щеку рукой, Яночка глубоко задумалась. В чем-то Павлик прав. Баранскому совсем не обязательно обнародовать свою кражу, а о дедушкином письме он может и не знать.

Короче, мошеннику ничто не грозит, он действует свободно и даже нагло. И тогда узнать о том, какие у него марки, очень легко, достаточно заявить о своём желании кое-что из них у него приобрести. Для этого не обязательно быть взрослым, марки собирают люди всех возрастов.

Но наибольшее наслаждение из недавно изданных art memories мне доставила книга Леонида (Лёнчика) Войцехова «Проекты». Если книга Бренера написана языком, который сопротивляется секуляризации, но не вполне верит в то, что священная речь еще может быть подлинной, то книга Лёнчика гораздо мудрее (мудрее, потому что легкомысленней), здесь присутствует понимание того, что священная речь не нуждается в подлинности. Священный текст – это просто байка, цветущее поле легенды, и главное достоинство этого одесского текста заключается в том, что ни один из излагаемых проектов не осуществлен. Эта несбыточность, это безудержное воспарение намерений, этот одесский мифологизм – всё это и составляет тот кайф, который, как мне кажется, должен переполнять любую руку, листающую страницы книги Войцехова.

— Ну, хорошо, — сказала Яночка, додумав до этого места и убирая локти со стола. Но тут ей что-то вспомнилось, и она добавила:

— Нет, постой! Погоди!

— Да я и так стою, — удивился Павлик. — И никуда бежать не собираюсь.

В общем, художники пишут хорошо – это всем известно. В свою очередь, среди писателей немало хороших художников. Можно наобум вспомнить Иоганна Вольфганга Гете, Г. Х. Андерсена, Жуковского, Пушкина, Лермонтова, Льюиса Кэрролла, Толкина, К. Г. Юнга, Маяковского… Ну и этот список можно продолжить.

— Да нет, я только что собралась сказать тебе — едем на Бонифация!

— И что?

Однако мне всегда дико хотелось быть не пишущим художником и не рисующим писателем, а тем и другим в полной и равной степени, как Уильям Блейк!

— И тут вспомнила, как пани Наховская велела нам держаться от этого Баранского подальше. Помнишь? «Держитесь от него подальше», это её слова. Помнишь?

— Да помню, помню, не такой уж я склеротик! — рассердился брат. — Помню, конечно. И что из этого?

Это как в мелкотравчатом детстве, когда спрашивали меня (а этот деликатный вопрос почему-то принято было задавать малышам): «Кого ты, мальчик, больше любишь – маму или папу?» На это мне всегда хотелось ответить: «Люблю их одинаково и очень сильно!»

— Ох, и сама не знаю что. Павлик не столь серьёзно воспринял предостережение пани Наховской.

— Нам совсем не обязательно сразу кидаться ему на шею, — наставительно заметил он. — Мы можем посмотреть на него издали. Хочешь — даже в бинокль. Это во-первых. А во-вторых, она уж очень была вздрючена, вот и сказала. Не кусается же этот Баранский. И не бодается.

Как оно часто бывает, замечание брата подтолкнуло творческую фантазию Яночки, и из неё так и посыпались версии, предложения, идеи.

Так оно и есть, но мои возлюбленные родители расстались друг с другом, сохранив дружеские отношения. В тот миг писатель расстался в моей душе с художником, сохранив дружеские отношения. Я хочу сказать этим, что не только являюсь в равной степени писателем и художником, но эти два персонажа еще к тому же существуют совершенно независимо друг от друга, это два совершенно разных человека, чей образ жизни и образ мыслей редко совпадают, но взаимная симпатия (не лишенная легкой прохлады) позволяет время от времени оказывать взаимные услуги: например, художник ПП может бесплатно изготовить иллюстрации к рассказам ПП (исключительно по дружбе!), а писатель ПП может написать автобиографию своего друга-художника (что и происходит в данный момент). Вы воскликнете: «Это шизофрения!» А я вам на это отвечу: «Как скажете…»

— Ты прав, Баранского мы с тобой обязательно должны увидеть, и для начала издалека. И как можно скорее, придумай что-нибудь. А во-вторых, надо обязательно сообщить пани Пекарской о том, чем занимается Очкарик. Пусть что хочет делает, но доберётся до оставленных пани Спайеровой марок и посмотрит, какие они, чтобы он не мог ничего заменить. Погоди, у меня и в-третьих есть. Хорошо бы подпустить к ней Зютека и посмотреть, что он попытается схимичить. — Ясно что, постарается всучить ей завалящую дрянь.

— Я хочу знать, какую именно дрянь. А пани Пекарскую предупредим, чтобы ушки на макушке… И надо скорей, может, он уже едет к ней!

Каковы же различия между этими мистером Джекилом и доктором Хайдом, которым нашлось место внутри одного организма? Различий этих немало, и они достаточно радикальны, но не стану застревать на их описании – мне совсем не до этого, ведь я застрял в каменной друидской ванне в сакральном эпицентре Тевтобургского леса, где я лежу в одежде, без воды, запрокинув вверх восторженное лицо, глядя на уходящую ввысь щель между дольменами, сквозь которую должен хлынуть, но не хлынет мистический зеленый луч.

— Сию минуту точно не едет. Уже полдесятого, а вряд ли пани Пекарская пригласила нашего Зютека к ужину. Но вообще ты права, надо нам с тобой пошевеливаться, медлить опасно.

Так что мы решим?

— Завтра же едем сразу в два места.

Сэр Уинстон Черчилль в начале своей «Истории англоязычных народов» пишет о золотом времени, когда Британия была частью Римской империи: тогда в этой благополучной стране еще не слыхали о замках – это была страна вилл. В идиллическом описании сэра Уинстона встает цивилизованный мир, где живут грамотные люди, расслабленно возлежащие в ваннах. Две укрепленные оборонительные линии на севере защищали этот мир от варваров – вал Адриана и вал Антонина.

— Вместе?

— Да, а что?

Более четырех веков длилась эта идиллия, но затем стены рухнули и варвары смели этот упорядоченный христианский мир. Потребовалось несколько веков, чтобы Англия снова стала христианской страной. Но, как метко замечает премьер-министр, высокая цивилизация ванн так и не восстановилась в полном объеме: большинству англичан до сих пор приходится стоять в тесных душевых кабинках.

— Не успеем. Эта проклятая школа… Я освобожусь только в четыре. А ведь вечером нам надо махнуть в аэропорт.

— О Боже, насмерть забыла! Ну хорошо, тогда я одна сразу же после школы поеду к пани Пекарской.

— А я сразу же после школы поеду на Бонифация. И Хабра возьму с собой. Не возражаешь? С пани Пекарской они уже знакомы, а Баранского надо ему показать.

А вот в позднем Советском Союзе утопию ванн удалось реализовать. После расселения коммуналок в каждой советской квартире (даже в убогих хрущобах) имелись ванны – и советские люди щедро плескались в них, возлежали, млели, дрочили, курили, играли с плавучими утятами, занимались сексом и читали книги, переворачивая слегка влажные страницы пальцами, чьи лица (лица пальцев) становились сморщенными от долгого лежания в горячей воде – сморщенными и похожими на лица холеных стариков. В романе Толстого «Война и мир» про одного высокопоставленного чиновника сказано, что у него было розовое лицо, морщинистое и свежее одновременно, и каждая его морщина казалась настолько тщательно промытой, что лицо в целом напоминало подушечку пальца, принадлежащего человеку, долго млевшему в горячей воде.

— А вечером встречаемся в аэропорту.

* * *

Но в Тевтобургском лесу ванна была сухой, потому что магия одичалых не предполагает расслабленности. Я лежал в каменной ванне в том самом лесу, где когда-то был нанесен удар по легионам цивилизации ванн.

Сначала Павлик ознакомился с обстановкой. Как уже говорилось, участок, на котором стоял дом Баранского, был угловым и граничил с двумя соседними. Один из них был совсем голым и ничем не ограждённым, другой, напротив, окружён сеткой и весь зарос деревьями и кустами. Проникнуть на нужный участок можно было с двух сторон, и проще с той, где не препятствовала никакая загородка, но Павлик избрал второй вариант. Перемахнуть через сетку — плёвое дело, зато потом скроешься в зарослях, а на том, первом, будешь весь как на ладони.

Все эти рассуждения были чисто теоретические, пока мальчик не собирался никуда проникать, пока его задачей было лишь знакомство с Баранским. Ну, не совсем знакомство. Требовалось увидеть этого человека, эту тёмную лошадку, хотя бы посмотреть на него, а для этого — дождаться, когда Баранский вернётся домой или, наоборот, выйдет из дома. В особняке кто-то был, об этом свидетельствовали приоткрытые окна и свет в одном из них. Спускались сумерки, и это позволяло надеяться на то, что, выходя из дома, хозяин зажжёт лампу над входной дверью, и тогда Павлик сможет его рассмотреть.

Я не созерцал зеленый луч в то туманное утро. Да я и не ждал зеленого луча. И всё же через много лет я увидел его.

Быстро темнело. На улице зажглись фонари, но, как всегда, большинство из них не горело, и к сожалению, как раз те, что находились поблизости.



Время шло, а ничего не происходило. Пёс проявлял ангельское терпение и выдержку, чего никак нельзя сказать о мальчике. От ожидания он уже места себе не находил. В голову лезли самые мрачные мысли. Ну, например, что этот холерный Баранский привык шастать по ресторанам, вести ночной образ жизни и возвращаться домой лишь на рассвете. Или, наоборот, что этот человек — инвалид и вовсе не выходит из дому, а связь с остальным миром поддерживает исключительно по телефону. Или вот ещё вариант: у хозяина особняка мерзкое обыкновение проворачивать свои дела исключительно в первой половине дня, когда они с сестрой торчат в школе, и тогда увидеть его вообще не удастся. А что, очень даже просто! Выходит из дому этот Баранский ранним утром, обделывает свои делишки, к полудню возвращается домой и уже сидит там сиднем. Ему так удобно, видите ли, а что в таком случае делать Павлику?

Надеюсь, не причиню вреда своей художественной карьере, признавшись, что искусство никогда не казалось мне смыслом моего существования. Оно никогда не было для меня целью – лишь средством. Каждый мальчик воображает себя рыцарем, скачущим к своей возлюбленной. Для многих художников эта возлюбленная и есть Искусство. Для меня же искусство – это, скорее, конь, на котором я скачу, верный Росинант, которого я, как правило, знаю, когда накормить, а когда пришпорить. Что же касается Прекрасной Дамы, то эту роль чаще всего играли в моей жизни настоящие возлюбленные, то есть живые девушки. Спору нет: в душе я больше исследователь и любовник, нежели художник.

Прошла целая вечность. Совсем стемнело. Терпение окончательно иссякло, и окончательно же победило поначалу робкое решение — не ждать больше, а подобраться к дому и заглянуть в окно. Эх, давно надо было это сделать, а не околачиваться тут без толку. Времени остаётся в обрез, скоро придётся мчаться в аэропорт.

Значит, за дело! На всякий случай Павлик обошёл соседний участок, тот самый, заросший, и осмотрел третий, соседний с ним. Он оказался чрезвычайно перспективный. Окружал его низкий штакетник на каменном основании, преодолеть который мог и младенец, а дом стоял тёмный, необитаемый. Вот тут, в углу, и перескочит, под прикрытием какого-то развесистого куста.

Случались периоды жизни, когда мной всецело овладевало ощущение тайны, мне казалось, что я занимаюсь захватывающим исследованием (а иногда даже спиритуальным расследованием), мне казалось, что мне открываются некие таинственные стороны бытия, прежде никому не ведомые, а может быть, даже и не нужные прежде никому.

И в этот момент к мальчику примчался оставленный на шухере Хабр. Он был явно взволнован и беспокойно вертелся. Коротко тявкнув, пёс повернулся и помчался обратно, оглядываясь, чтобы убедиться, что Павлик следует за ним. Павлик, естественно, последовал быстрым галопом, по возможности стараясь не топать как лошадь.

Искать то, что до тебя не было искомым, – это порой захватывает. Но и в этих ситуациях искусство всегда оставалось для меня лишь средством: средством запечатления или же одним из инструментов познания, но фетишизировать искусство, превращать его в символ веры, в объект страстного почитания – к этому я не склонен.

И успел буквально в последний момент. У дома Баранского стояла машина, и Очкарик как раз захлопнул её дверцу. Воздержавшись от криков торжества и восторга, лишь удовлетворённо засопев, мальчик попятился и притаился за углом ограды, откуда и стал наблюдать.

Я также вполне равнодушен к своей роли в искусстве: мне безразлично, кем объявят меня историки и долго ли будут помнить меня потомки. Мне по барабану, будут ли после моей смерти работы мои храниться в музеях или тлеть на помойках. Я хочу, чтобы мое искусство служило мне здесь и сейчас, чтобы оно было мне верным слугой и добытчиком, а не господином, и хочу я от него вполне конкретных вещей – любви и денег. Первое важнее второго.

Очкарик подошёл к калитке и нажал на кнопку звонка. Услышав бренчанье, он толкнул калитку и прошёл ко входной двери, которая тем временем распахнулась. Возможно, из неё кто-то и выглянул, там зажёгся свет, но со своего места Павлик не мог видеть входной двери. Надо же, как не повезло! Может, это сам Баранский. И выглянул, и свет зажёг, были все возможности на него наконец посмотреть, а он тут, как последний дурак, торчит за углом и ничегошеньки не видит! Ведь мог бы занять наблюдательный пункт напротив двери!

Ну да ладно, чего теперь кусать локти. В конце концов, Очкарик вряд ли останется здесь ночевать, а когда хозяин его выпустит, тут можно и рассмотреть этого распроклятого хозяина. Хотя… Сколько времени?

Я вполне желаю доставлять удовольствие другим, причинять им радость, служить пусть скромному, но блаженству. И мне очень хотелось бы, чтобы меня нежно любили за это и в ответ способствовали и сочувствовали моим радостям.

Павлик включил на мгновение фонарик, взглянул на часы и потерял надежду…

* * *

Я обожаю людей и не терплю одиночества, поэтому ценю искусство прежде всего как повод для общения. Я также высоко ценю терапевтические качества, присущие искусству: хотя само по себе искусство, к сожалению, не является лекарством от моих страданий, зато оно способствует обретению других лекарств, более эффективных, в том числе и таких, какие за деньги не купишь.

В аэропорт Яночка приехала прямо от пани Пекарской, чрезвычайно довольная результатами визита. Хозяйка угостила девочку только что испечённым вкуснючим бисквитом и со вниманием выслушала гостью.

Такого рода склонность к дефетишизации искусства несколько отличает меня от большинства художников. И, по всей видимости, это мое свойство является свойством художника во втором поколении.

А главное, все поняла! Она и раньше знала, что марки могут отличаться одна от другой едва заметным оттенком окраски, что надпись на одной может быть лишь на волосок тоньше, чем на идентичной, а это имеет колоссальное значение. Она прекрасно понимала, в чем тут дело и какие цели преследуются при замене одних марок на другие. Одним словом, проявила себя самым настоящим филателистом. Внимательно выслушала все, что ей рассказала девочка, внимательно записала номера, под которыми марки числятся в каталогах. В общем, с ней у Яночки никаких проблем не возникло.

А главное, пани Пекарская была глубоко возмущена подлыми замыслами Очкарика и клятвенно обещала сделать все от неё зависящее, чтобы им воспрепятствовать.

Пишу я это всё себе в оправдание и в пояснение некоторых качеств данных записок – ведь ситуация в настоящий момент складывается таким образом, что от меня ждут не просто каких-нибудь воспоминаний, а именно воспоминаний художника. Это пожелание, приходящее извне, меня, с одной стороны, дисциплинирует, с другой стороны – немного тревожит.

Павлик появился, когда пассажиры, прилетевшие рейсом из Алжира, уже стали выходить из таможенного зала. Женщина, доставившая от отца письмо и посылочку, была в числе первых, поэтому обменяться новостями брат и сестра смогли лишь на обратном пути из аэропорта.

Выслушав отчёт Павлика, сестра удовлетворённо произнесла:

Я мог бы чиркнуть заметки эмбриона или автобиографию животного, мог бы написать исповедь эротомана или психоделиста, мог бы набросать философские мемуары или предъявить истерзанной публике воздушное самосозерцание поэта. Мог бы составить ответственное жизнеописание светского человека и тусовщика или же предъявить историю психиатрического пациента, историю болезни, которая, впрочем, может быть дополнена не менее захватывающей историей поисков оздоровления, – то есть я способен был бы написать воспоминания аутотерапевта, как в свое время поступил Зощенко в своей повести «Перед восходом солнца», и это, наверное, была бы наиболее полезная книга в ряду вышеперечисленных. Я мог бы описать лихой жизненный путь рэпера, хрупко и остро выкрикивающего ненужную правду в застывшую харю общества, или описать затейливую и мучительную дорогу кинорежиссера, мог бы сформировать записки несостоявшегося изобретателя и архитектора, мог бы выступить в роли инакомыслящего дизайнера никому не нужных, но очаровательных излишеств. Мог бы опьянить всех восторженными мемуарами модного кутюрье – словно бы прошелестеть по извилинам коллективного мозга легким и ароматным шелковым шлейфом: ведь я так люблю дефиле и прочую нарядную деятельность.

— Вот видишь! Мы оказались правы. Очкарик и Баранский! Одна шайка. За марками охотится Баранский, он нанял Очкарика, и именно от Баранского Очкарик получает разную дрянь на подмену. Я уверена — так оно и есть!

А Павлик все переживал:

Всю жизнь я рисовал и был художником. Делал рисунки, тонны рисунков, серии, рисунки с текстами, альбомы, самодельные книжки, издавал журналы несуществующих стран и иллюминированные кодексы несуществующих религий. Изредка делал иллюстрации для массово-детского журнала «Веселые картинки», но в основном бескорыстно изготовлял потоки картинок веселых, мрачных или же пресных. В основном зарисовки галлюцинаций и фантазмов, хотя к сюрреализму это не имеет никакого отношения. Но в конце 80-х – начале 90-х годов освоил новую профессию – профессию эксгибициониста.

— Так я его и не увидел! Спрятался в своём доме, как улитка, носа не высовывает.

— Не расстраивайся. Сам же сказал — напротив его дома присмотрел отличный наблюдательный пункт…

Речь не об обнажении тела или души, а об устройстве выставок. Я стал мыслить выставками, а поскольку все профессиональные обсуждения этой деятельности велись в основном на английском языке (украшенном русскими, немецкими, итальянскими и французскими акцентами), слово exhibition постоянно находилось в центре всего этого деятельного вихря.

— Наблюдательный-то он наблюдательный, было бы за кем наблюдать! Хоть бы из двери высунулся, паразит! Я там торчал, торчал… И у нас нет уверенности, что Очкарик приходит к нему каждый день.

— Значит, надо найти способ выманить его из дома, — сказала Яночка.

В силу этого обстоятельства слово «эксгибиционист» (хотя оно уже закреплено за сексуальным пристрастием) кажется мне более подходящим для обозначения этой деятельности, нежели, скажем, слово «экспозиционер». Экспозиционер создает экспозиции чужих произведений, эксгибиционист создает собственные высказывания в форме выставок. Чем я много лет и занимался. И занимаюсь по сей день.

Павлик моментально придумал способ:

— Поджечь дом!

Итак, эксгибиционист.

Рассудительная Яночка была против столь радикальных способов.



— Поджечь можно, но не обязательно сразу дом. Вот хорошо бы что-нибудь в саду или во дворе.

— Там кучи сухих веток, — вспомнил Павлик. — Подложить газету и зажечь! Он выскочит из дома посмотреть, что там такое горит…

И всё же мне следует ввести в данный автобиографический текст еще одно неизбежное измерение – кинематографическое.

— …и наш костёр хорошенько осветит его. Но все-таки давай поджог оставим на крайний случай, пока последи за ним без поджигания. Или хочешь, вместе покараулим. Хорошо бы узнать, бывает ли там наш Зютек.

— За Зютеком присматривают Збиня и Стефек.

Мне досталось такое устройство сознания, что я не смог остаться лишь рисовальщиком, писателем и эксгибиционистом (то есть производителем выставок), но мне пришлось стать также кинорежиссером. И сделался я таковым задолго до того, как снял свой первый фильм (а фильмов я снял крайне мало). Мне не удалось превратиться в Петра Петербурга, созданного моим воображением, я не трансформировался в знаменитого фильммейкера, обитателя кинофестивалей и проходимца по красным дорожкам, я не стал резвым получателем «Оскаров», хотя мне всегда нравился зловещий образ мальчика Оскара из фильма «Жестяной барабан» – Оскара, который криком разбивал стекла и отказывался взрослеть. Оскар из фильма Шлёндорфа – это немецкий Питер Пэн, внимательный и суровый младенец, напяливший кукольную униформу рейха взамен одежды из листьев, выросших на деревьях острова Гдетотам. Немецкий Питер Пэн не летает, зато он визжит, трахается и стучит в железный барабан.

— Надо будет им сказать о знакомстве Баранского с Очкариком.

— А сами когда будем караулить? Ночью?

— Езус-Мария, как же трудно нам приходится! — вздохнула девочка. — Подумаю. А пока пообщаемся со Збиней, может, у него тоже есть новости.

Итак, я снял крайне мало фильмов, которые можно показать кинозрителю, зато я снял множество фильмов, которые кинозрителю показать нельзя – по той простой причине, что эти фильмы не покинули пределов моего мозга. Точнее, некоторые всё же подверглись обнародованию. Но в виде рисунков и рассказов, устных или письменных. Вот фильмография моих несуществующих в реальности фильмов:

Збиня честно отрабатывал лошадиную голову и охотно принял помощь братишки, не вникая в причины такого энтузиазма со стороны этого сопляка. Можно будет переложить на него часть работы. Естественно, распределял обязанности старший.



— В школе и сразу после школы — я, — втолковывал он младшему, — а потом — ты. Поэтому сразу же делай уроки, чтобы потом подежурить. И пригодились бы какие-нибудь марки. Погоди, есть идея…

Идея Стефека очень заинтересовала, но брат ознакомил с ней меньшого только на следующий день.

Предатель Ада

— Значит, такое дело, — писем этих приходят тонны. Не успевают все читать. И конверты с марками выбрасывают, во всяком случае, марки вырезать можно.

Мир погибнет весной

— Да куда приходят-то? — не понял Стефек.

— Я же говорю — на телевидение! — разозлился Збиня из-за непонятливости брата, хотя ничего подобного пока не сказал. — И надо только найти подходы к тем, кто у них обязан заниматься письмами. А у меня, как назло, нет ни одного знакомого на телевидении.

Гитлер под дождем

— А та, что живёт в доме напротив нас?

Круиз Тарковского

— Какая? — удивился Збиня.

— Ну та, что ведёт передачи для детей. Я по лицу узнал.

Убийство нудиста

— И уверен, она с нами на одной улице живёт? Может, в гости к кому приходила?

История дождевой капли (время фильма – полный метр – это чрезвычайно растянутое время стекания одной дождевой капли по оконному стеклу некой комнаты, в которой в этот миг происходит убийство, все детали коего отражаются в капле со свойственным дождливым дням искажением)

— Какие гости, если мусор выносит и с собакой гуляет!

Рай

— А, ну тогда факт — живёт. Вот только как с ней познакомиться?

— А это моё дело! — оживился Стефек. — Гарантирую — завтра же мы с ней будем лучшие друзья!

Эксгибиционист

— И Зютека познакомим. Он, знаешь, за марки готов все сделать! Слушай, — вдруг подозрительно спросил брат, — а ты не отколешь какой-нибудь номер…

Восстание бомжей

— Тебе какое дело? — обиделся Стефек. — Главное — познакомиться, так ведь? Чтобы нам разрешили помочь им с письмами разобраться, наверняка у них завал. А потом договоримся, как станем помогать. Или домой нам дадут, или к ним в редакцию будем приходить.

— А если наша соседка ничего общего с письмами не имеет?

Бомж-следователь

— Главное — на телевидении работает. Через неё выйдем на тех, кто имеет. А уж с ними разберёмся. Оглушить, например, схватить мешок с письмами… — фантазировал Стефек.

Гипноз

Старший брат призвал сопляка к порядку:

— Я тебе оглушу! Так и знал, кроме глупостей, ничего в твою дурацкую башку не придёт. Наоборот, как-то к ним подлизаться, чем-то помочь, что-то сделать такое для них… ну не знаю.

Сказка о потерянном времени

— Посмотрю по обстоятельствам, — пообещал Стефек. — Ладно, без применения силы… Предоставь это мне.

У старшего брата хватило ума не вникать в детали плана младшего. Они договорились, что на вахту при Зютеке младший заступит в пять часов, и разошлись.

Олеся в Стране ужаса (фильм о том, как некий немецкий дворянин с детства обожает сказку Кэрролла «Алиса в Стране Чудес». Он становится офицером СС и во время оккупации Белоруссии немецкими войсками инсталлирует в бывшем барском имении некую Страну Ужаса, куда он запускает белорусскую девочку Олесю, арестованную нацистами за помощь партизанам. Фильм о смекалке и бесстрашии советской девочки, которая отважно проходит все испытания Страны Ужаса, причем каждое из испытаний – триллерная версия эпизодов из кэрролловской сказки.)

Стефек приступил к операции. Свою старую рогатку он нашёл без особого труда, но резина уже никуда не годилась, рассыпалась прямо в пальцах. Мальчик установил местонахождение родителей. Мать, как всегда, крутилась на кухне. Отец, как всегда, прочно засел перед телевизором в комнате. Можно действовать свободно. Двух секунд хватило для того, чтобы разыскать в комоде спальни новые отцовские подтяжки. Импортные, отцовская гордость и предмет хвастовства. Производства «Вуди Бразерс». Отец очень дорожил ими и надевал только по праздничным дням. И в самом деле, подтяжки оказались самого высокого качества, эластичность их соответствовала мировым стандартам, а в металлические застёжки на них очень хорошо просовывались пальцы. Мальчик отдавал себе отчёт, какая это ценная вещь и что будет, если их испортить, но он вовсе не собирался их портить. Воспользоваться разок и незаметно положить на место, вот и все.

Сходство (фильм, где играют очень похожие друг на друга люди, фильм о внешнем сходстве)

Много времени заняли поиски подходящего камня, ведь он должен быть ни слишком маленький, ни слишком большой, не корявый и не рассыпающийся на лету. Наконец подходящий камень нашёлся. Даже два камня. Теперь оставалось только наметить цель: окно квартиры дикторши с телевидения.

Ребенок-педофил

Выяснилось, что Стефек её фамилию забыл. Ну и что с того, что сотни раз смотрел её передачу! Кому нужна фамилия редактора или ведущего? Надо отыскать.

Снег

Мальчик вернулся домой, на цыпочках, за спиной все ещё сидящего перед телевизором отца пробрался к телепрограмме, схватил газету и отыскал нужную передачу для детей. Оказалось, фамилия ведущего или редактора и телевидению не нужна, в программе только время и название передачи. Там внизу наверняка висит список жильцов, Стефек прочтёт и по квартире вычислит. Или вспомнит, ведь он же много раз слышал её фамилию.



В списке сразу бросилась в глаза фамилия «Волицкая». Она! Правда, мальчику почему-то казалось, что должно быть «Волинская», но, значит, ошибся. Вот, квартира № 6, третий этаж. Теперь оставалось лишь подняться по лестнице, установить, куда выходят окна квартиры, и со двора вычислить, какие именно это окна.

В следующий раз ты будешь арлекином, дружок! 1992

Вся процедура заняла не больше пяти минут. Определять легко, квартира на верхнем этаже, окон в квартире целых шесть штук, есть из чего выбирать. Вдохновляемый благородными побуждениями, мальчик выбрал один из двух камней и прицелился из импортной рогатки…

* * *



Каролинка была одна в квартире, если не считать Кары. По своему обыкновению, девочка с ногами забралась на тахту и читала книжку, хотя и понимала, что не мешало бы кое-что сделать по дому, да и математика осталась незаконченной. Но там девочка застряла на очень сложной задачке, над которой требовалось подумать, а как раз этого Каролинке смертельно не хотелось. Лучше вот так, бездумно читать интересную книгу и грызть орешки, а задачку потом сделает, когда отец вернётся. Придираться будет, скажет, опять ленится, но зато, когда отец придирается, сразу лучше думается.

Русские сказки

Вдруг с оглушительным звоном посыпалось стекло разбитого окна, а на пол упал и покатился камень, которым это окно разбили. Девочка вздрогнула, а спокойно спящая у её тахты собака, проснувшись, бросилась к окну, встала передними лапами на подоконник и принялась яростно лаять в разбитое окно. Девочка была не из трусливого десятка, тем более когда рядом крупная немецкая овчарка. Испугавшись только в первый момент, Каролина тоже бросилась к окну, но во дворе никого не увидела. Очень мешала смотреть Кара, отталкивая девочку от подоконника. Видимо, она считала, что не девчоночье дело — бороться с неведомыми врагами, их Кара полностью брала на себя.

Ужас новостроек

— Тихо, Кара! — попыталась успокоить собаку девочка. — И перестань метаться, видишь, стекло, ещё лапы порежешь!

Город толстых

В этот момент позвонили в дверь.

Sex Under Drugs

Справившись с первым номером своей программы и без промаха поразив цель, Стефек не мешкая приступил ко второму. Он не стал ждать, пока его заметят во дворе, а сразу кинулся в парадное и взбежал на последний этаж. Нажав звонок нужной квартиры, он с некоторым беспокойством прислушивался к грозному басовитому лаю, доносившемуся из-за двери. Собака должна быть, он сам видел пани редакторшу прогуливавшуюся с собачкой, но не могло то хлипкое создание издавать такой мощный лай.

Московская Лолита

Кара, немецкая овчарка, была собакой злой и соответственно воспитанной. За дверями находился кто-то чужой, несомненно, враг. Вздыбив шерсть и оскалив тысячи своих зубов, собака яростно кидалась на дверь, готовая растерзать врага, только что разбившего им стекло. Камень в комнате и человек за дверью издавали один и тот же запах, это Кара сразу поняла.

— Кто там? — крикнула девочка, пытаясь перекричать оглушительный лай.

Городок в табакерке

— Я! — раздалось из-за двери. — Это я разбил вам окно!

Нефтяной человечек

По натуре флегматичная и спокойная, девочка не очень удивилась. Каролинке было всего одиннадцать лет, но она была очень начитанной девочкой, а в книгах и не такие происшествия описываются. Поэтому она не очень удивилась, посмотрела в глазок, увидела мальчика, который выглядел симпатично и не страшно. Впрочем, когда под боком такой страж, как Кара, можно не бояться и сорока разбойников.

— Погоди! — крикнула нежданному гостю девочка. — Сейчас собаку запру!

Кенгуру-следователь

Совершенно сбитый с толку и теряющий последние остатки храбрости Стефек прислушивался к тому, что происходило в квартире. У девочки и собаки были разные мнения относительно мальчишки за дверью, и собака яростно отстаивала своё. В конце концов ей пришлось уступить, и, хотя собака и осталась при своём мнении, девочка отволокла её куда-то подальше от двери. Теперь неумолкающий лай доносился из дальней комнаты. Входная дверь приоткрылась на длину цепочки, Каролинка внимательно оглядела мальчика, закрыла дверь и сняла цепочку. В случае чего выпустит Кару из родительской спальни, достаточно нажать на ручку двери.

Эротический мир

Стефек вошёл наконец в квартиру и в свою очередь оглядел девочку. Немного крупная и полноватая для своего возраста, черноволосая и черноглазая, она была полной противоположностью беленькой и голубоглазой Яночке, но тоже очень, очень симпатичной. И как знать, не будь сердце мальчика безраздельно занято поклонением голубоглазому кумиру, не влюбился ли бы он с первого взгляда вот в эту черноглазую.

Мосгаз (о знаменитом убийце 60-х годов по кличке Мосгаз, снять на деньги «Газпрома»)

— Я к пани Волицкой! — вежливо поклонившись, произнёс мальчик.

— Пани Волицкая тут не живёт, — ответила девочка, ещё не решив, как держать себя с неожиданным гостем. — А зачем ты выбил нам стекло? Что я скажу родителям?

Дух купола

Стефек растерял остатки былой уверенности.

— Как это не живёт? Я же видел её в списке жильцов, внизу висит.

Пружинки (о банде «пружинок» в Питере двадцатых годов двадцатого века)

— Висит, потому что нам не хотелось менять, и она в самом деле жила здесь, но теперь это наша квартира. Временно, она нам сдала на полгода, потом мы переедем в собственный домик.

Детство тиранов (детство Калигулы, Наполеона, Гитлера, Сталина, Саддама Хусейна, Муаммара Каддафи, Анны Иоанновны)

Стефек с трудом удержался от того, чтобы схватиться в отчаянии за голову. Он простонал:

— Надо же! А я специально выбил стекло, чтобы познакомиться с пани Волицкой. Что теперь делать?

Детство Гитлера (отдельно)

Девочка явно заинтересовалась неожиданным поворотом дела.

— Меня зовут Каролина, — представилась она, совсем не сердясь.

Старость Лолиты

— Стефек! — автоматически шаркнул ножкой мальчик.

— Входи. Вот садись сюда и сиди смирно, тогда я смогу выпустить Кару. Если будешь сидеть спокойно, она ничего тебе не сделает. Поймёт, что ты гость.



Охотней всего Стефек сбежал бы на край света, так неловко он себя чувствовал, но удерживало разбитое окно. Надо было что-то с этим делать. А кроме того, пани с телевидения он не далее как вчера видел собственными глазами. Даже если она за один день успела выехать из квартиры, Каролина может знать, куда именно, дать её новый адрес. В голове беспорядочно проносились мысли о том, что придётся снова выбивать стекло — хорошо, второй камень не выбросил, а может, и не один раз выбивать, а отцу могут понадобиться подтяжки, и как вообще все осложняется, а он вроде все так хорошо продумал. И тут ещё эта проклятая собака.

Эксперименты в области экранизации философских текстов:

Стефек сел в указанное ему кресло и постарался окаменеть. В комнату ворвалась овчарка со все ещё немного вздыбленной шерстью. Каролина настойчиво вдалбливала ей, что вот этот индивидуум — гость! Гость! И его кусать не надо. Неохотно, все ещё рыча и взлаивая, но уже умеренно, Кара обнюхала этого гостя. Что ж, гость не враг, гостя кусать нельзя.

Покончив с собакой, девочка села напротив гостя и задумчиво сказала:

Экранизация «Пещеры» Платона

— Я все-таки ничего не поняла. Зачем понадобилось обязательно выбивать окно? И наверное, надо стекло собрать с пола и ковра. Нет, нет, не сейчас, пусть она к тебе немного привыкнет! Не двигайся! И объясни, пожалуйста.

О чем говорил Заратустра

Хорошенькая ситуация, ничего не скажешь! Вместо объяснений мальчик мрачно поинтересовался: