Иоанна Хмелевская
2/3 успеха
(Яночка и Павлик — 4)
* * *
Почта была битком набита народом. Купить марки, отправить и получить заказное письмо, заграничную корреспонденцию, бандероли можно было лишь в одном окошечке, и к этому окошечку установилась длинная-предлинная очередь. Тяжело вздохнув, Павлик пристроился в её хвосте. Ничего не поделаешь…
Правда, в Варшаве есть и другие почты, в которых, возможно, работа организована по-умному, но туда ещё надо ехать, а эта — по дороге. Рядом жил дружок Павлика, и отсюда — прямой автобус до дома. Ехать куда-то и искать другую почту просто не было сил. Дело в том, что к дружку Павлик приезжал для того, чтобы поупражняться с гантелями, они вместе испробовали новый и совершенно потрясный вид упражнений, и теперь мальчик просто был не в состоянии пошевельнуть ни рукой, ни ногой, отупело привалившись к стенке.
Дедушка и тётя Моника поручили Павлику отправить два письма, дедушка заказное, а тётя Моника за границу, из-за них и пришлось торчать в очереди, просто так их не бросишь в почтовый ящик. Возможно, имело смысл сначала отправить письма, а уже потом упражняться с гантелями, ну да уж чего теперь об этом говорить…
Первые десять минут стояния в очереди Павлик лишь отупело и бездумно отдыхал, совершенно не обращая внимания на происходящее вокруг него. На одиннадцатой минуте сильный толчок в спину вывел его из состояния отупелости и вернул к невесёлой реальности. Оглядевшись, Павлик понял, что стоит в помещении почты в длиннющей очереди, а толкнул его парень, который продирался сквозь цепочку людей к стоящему у окна столу. Продравшись, парень шлёпнулся на только что освободившийся стул, бухнул на стол тяжеленную толстую книгу, обложился какими-то бумагами и усердно принялся за работу. Царящие вокруг шум и столпотворение, по всей видимости, нисколько ему не мешали.
Сначала Павлик довольно равнодушно наблюдал за парнем, потом в нем пробудилась искра интереса. Знал он этого парня, точно. Но откуда? Как ни пытался вспомнить — ничего не получалось. В компании своих сверстников наверняка не встречал, тот гораздо старше, приблизительно в возрасте Рафала, двоюродного брата. Лет восемнадцать, пожалуй. Да нет, с Рафалом парень тоже никак не ассоциировался. И все-таки этого парня Павлик где-то видел. Уж очень знакомы ему ужимки парня: то, как он морщит лоб, выпячивает губы. Точно, видел его Павлик, но где?
Очередь продвигалась вперёд черепашьим шагом. И только продвинувшись на три человека, Павлик наконец вспомнил. Ну конечно же, парня он видел однажды в филателистическом клубе и несколько раз встречал в Обществе филателистов, куда приходил с дедушкой в качестве тягловой силы — помогал носить тяжеленные каталоги и кляссеры. Дедушка Павлика был не только известным филателистом, но и очень уважаемым экспертом по почтовым маркам, старейшим членом и активным деятелем польского Общества филателистов. Выходит, Павлик встречал этого парня в Обществе филателистов. И даже знает, как его зовут. Зютек! Правильно, теперь Павлик точно вспомнил, кто-то позвал этого парня — «Эй, Зютек!». Зютек значит уменьшительное от Юзеф.
Итак, проблема парня была решена, можно был? и оставить его в покое. Однако стоять в очереди было невыносимо скучно, а тут ещё какая-то бабуля застряла в окошке надолго и, похоже, намерена была торчать в нем до конца своих дней. Кажется, её бандероль потерялась, и девушка из окошка воспользовалась случаем отправиться на розыски куда-то в подсобку, а может, и по своим личным делам. В этой ситуации Зютек представлял неожиданное развлечение. Интересно, чем он там, за столом, занимается? Вон как старается, даже язык высунул, ни шум на почте, ни даже толчки ему нисколько не мешали. Наверное, чем-то жутко интересным.
Павлик принялся ломать голову. Непонятное, загадочное всегда интересовало мальчика, а тут что-то явно загадочное. Люди то и дело заслоняли Зютека, и Павлик никак не мог понять, какими же манипуляциями тот занимается с толстой книгой и своими бумагами. Нет, отсюда никак не разглядеть, придётся подойти поближе. Предупредив людей в очереди, что он тут стоит, мальчик протиснулся сквозь тройное кольцо томящихся в очереди и оказался за спиной Зютека, совершенно не подозревая, что тем самым положил начало целой серии завлекательных и опасных приключений.
Толстая книга оказалась Телефонным справочником города Варшавы», рядом с ней лежала газета, на газете — тетрадь. Зютек внимательно прочитывал кусок газетного текста, потом лез в телефонную книгу, потом что-то записывал в тетрадь. Работал в поте лица. Стоя у него за спиной и заглядывая через плечо, Павлик никак не мог уразуметь, в чем же дело, ибо газета была раскрыта на странице с некрологами. Пожав плечами, Павлик вернулся на своё место в очереди. И наверняка Зютек с его газетами тут же улетучился бы из его головы, если бы не принудительное бездействие. Просто стоять и ничего не делать — это было свыше его сил!
И мальчик занялся тем единственным, чем можно было заняться в очереди — принялся думать над загадкой. Ещё стоя над головой Зютека, он подметил некоторые детали в деятельности последнего, над которыми сейчас и стал размышлять. Зютека интересовали не все некрологи, он оставлял без внимания те из них, которые извещали о какой-то годовщине со дня смерти покойного, и занимался лишь сообщениями о недавно умерших. Прочитав некролог, в котором родине и близкие с прискорбием извещали о смерти такого-то, Зютек затем разыскивал в телефонной книге по фамилии адрес усопшего и его телефон. Адрес и телефон он старательно записывал в свою тетрадь. Вот Павлик и пытался понять, зачем парню понадобились адрес и телефон человека, который недавно окончательно покинул сей бренный мир. Тщетно. Очередь подошла, а загадка так и осталась загадкой. И однако на всякий случай Павлик постарался запомнить фамилию Зютека. Он услышал её, когда Зютек сдавал в соседнем окошечке телефонную книгу и получал оставленное в залог удостоверение личности. Из-за стоящего на почте шума тому пришлось эту фамилию несколько раз прокричать. Вильчак. Зютек Вильчак — весь путь до дома Павлик проделал, пребывая в глубокой задумчивости. Автоматически толкнул калитку, пересёк двор, вбежал в прихожую. Автоматически погладил Хабра (В романах этого цикла — «Дом с привидениями», «Особые заслуги» и «Сокровища» — кличка собаки давалась в переводе на русский язык. Chaber (польск.) — Василёк.), радостно приветствовавшего его, автоматически отдал дедушке квитанцию на письмо и поспешил к сестре. Яночка, хоть и на год моложе брата, была очень умная девочка, а в разгадывании всяких тайн и загадок отличалась особым умением.
Вот и теперь, когда брат рассказал о случившемся и засыпал её вопросами, она с ходу ответила на один из них:
— А куда ему было идти? Только на почту. Наверняка новой телефонной книги у него нет, её вообще ни у кого нет, вот и пришлось просить на почте, хоть он наверняка и сам был не рад переписывать покойников на глазах у всех. А газета какая?
— «Жиче Варшавы».
— Старая?
— Да нет, сегодняшняя.
— Ну вот видишь…
— Что «видишь»? — с раздражением произнёс Павлик, усаживаясь. — Я и сам понимаю, что он торопился, поэтому и на почту попёрся. А зачем ему адреса покойников? На поминки собрался?
— Квартиры, — коротко ответила сестра.
— Квартиры? Зачем? Хочет туда вломиться? Или прибрать к рукам?
— Не знаю, но квартиры сейчас — самое прибыльное дело. Может, надеется у наследников перекупить. А может, работает на тех, которые этим занимаются, вот он каждый день и выписывает адреса.
— Так-то оно так, но знаешь… — не договорил Павлик и покрутил головой.
Подняв голову от разложенной на столе головоломки, Яночка внимательно посмотрела на брата. Всем своим видом мальчик выражал такое сомнение, что его просто невозможно было проигнорировать.
— А в чем дело?
— В том, что он выискивал эти некрологи как-то так… так, что ясно было — искал сам по себе, а не потому, что ему велели. Видела бы ты его! Как будто от этого зависело… уж и не знаю что.
— Может, этот Зютек собрался жениться? — предположила Яночка.
Павлик покачал головой.
— Собраться-то он, может, и собрался, но как думаешь, что бы сказали, если бы наш Рафал собрался жениться? А тому приблизительно столько же лет.
— Глупый вопрос! — фыркнула Яночка. — Тут бы такое поднялось! И Рафалу быстренько бы выбили из головы женитьбу. К тому же он ещё не совершеннолетний, три месяца не дотягивает.
— Вот я и думаю, женитьба отпадает, разве что Зютек заранее подбирает себе невесту повыгоднее. Говорю тебе, он эти адреса выискивал так, будто от этого его жизнь зависит!
Чем больше Павлик раздумывал над поведением Зютека на почте, тем больше убеждался — тут какая-то тайна. Правда, Зютек списывал адреса умерших не втихаря, не прятался по углам, не закрывал от окружающих ни «Жиче Варшавы», ни своей тетрадки. Но с каким жаром он этим занимался! Как старательно работал! Нет, в этом что-то такое есть…
Свои впечатления и неясные подозрения Павлик очень сумбурно изложил сестре, но та поняла.
— Отправляйся за сегодняшней «Жиче Варшавы»! — скомандовала она.
Сорвавшись с места, Павлик кинулся к двери, но остановился на пороге.
— Зачем?
— А что нам стоит проверить? Мне тоже интересно, что он там выискивал, — пояснила сестра.
По собственной инициативе Павлик принёс вместе с газетой и телефонную книгу, правда, не такую новую, как на почте, но ведь, в конце концов, телефоны людям меняли не каждый день.
Поскольку письменный столик Яночки занят был головоломкой, дети разместились на тахте.
— А дальше что? — спросил Павлик, после того как они вдвоём с сестрой сделали то, чем занимался Зютек на почте. У них это, естественно, заняло вдвое меньше времени. — Вот мы всех переписали. И что нам это даёт?
— Понятия не имею, — ответила Яночка, возвращаясь к своей головоломке. — Где этот Зютек живёт, не знаешь?
— Откуда мне знать? И зачем нам это?
— Да так, мне пришло в голову сразу все. Во-первых, интересно, он каждый день выискивает этих покойников или нет? И если бы хил поблизости, можно было бы пооколачиваться у почты и проверить. А если живёт в другом месте, мог туда и случайно заскочить. Во-вторых, не мешало бы поглядеть на его квартиру, в каких условиях он живёт, может, им там тесно, может, кто из них женился и теперь совсем невозможно стало жить, или ещё что. Ну, и в-третьих, я считаю, что не мешало бы пройтись нам по этим адресам, посмотреть, не делается ли там что интересное…
Павлик высказал свои предположения:
— А может, парень просто подрабатывает. После покойников много барахла остаётся, так он берётся мебель перетаскивать, мусор выносить, книги продавать, ремонтик сделать, да мало ли что ещё. Помнишь, сколько книг осталось после смерти тёти Агаты! А они тяжеленные, как сто тысяч чертей.
— Может быть, — согласилась сестра. — Или его отец занимается изготовлением надгробных памятников и велит сыночку выискивать богатеньких заказчиков. Я бы начала с Зютека. Сколько там, в телефонном справочнике, этих Вильчаков?
Павлик подсчитал.
— Девять штук. И все живут далеко. Но Зютек может быть из тех Вильчаков, у которых нет телефона.
— Значит, придётся подстеречь его на почте. С завтрашнего дня можешь и начать.
— Не выйдет. Завтра почта работает с утра до обеда, я в школе. После обеда — только послезавтра.
— Ну ладно, начнёшь послезавтра. А завтра пойдём по покойникам, — решила Яночка.
— Клево! — обрадовался Павлик. — Но тогда не мешало бы прихватить с собой и Хабра, значит, прямо из школы не можем отправляться.
Яночка обернулась. Их любимец Хабр спал на коврике у двери и при звуке своего имени открыл один глаз.
— Ясное дело, — согласилась Яночка. — Если мы хотим что-то узнать, без Хабра и пытаться не стоит. Может, и на почту ему пойти с тобой?
— Нет, на почту собак не пускают, — вздохнул Павлик. — Да и Зютек может приметить пса. Уж лучше на почту я пойду один, а Зютека не упущу, не беспокойся.
— Значит, завтра и начинаем. И даже лучше, что заскочим домой за собакой, по крайней мере оставим дома эти тяжести.
И Яночка кивнула головой на свой ранец.
* * *
Около семи вечера усталая Яночка присела на низенькую кирпичную загородку, окружающую детскую площадку где-то на задах улицы Жвирки и Вигуры. Это был уже четвёртый сряду адрес, который они с Павликом проверили за сегодняшний день, и устали дети страшно. Несмотря на рационально составленный маршрут, дорога отняла много сил и времени, ибо совпала с «часами пик», и детям пришлось из-за собаки значительную часть пути проделать пешком. Нельзя же было обрекать пса на мучения в переполненных автобусах! Самое же плохое, что тщательно продуманная операция не дала абсолютно никаких результатов. Нуль! По намеченным адресам совершенно ничего не происходило. Двери квартир покойников выглядели обычно, ничего подозрительного поблизости не наблюдалось, никаких открытий Яночка с Павликом не сделали.
Усталые и разочарованные, дети добрались наконец сюда, на Окенче, край города. Четвёртый адрес из некрологов. Павлик отправился посмотреть на очередную дверь квартиры умершего, Яночка воспользовалась минутой отдыха. Доволен был только Хабр. Ещё бы, совершенно непредвиденная долгая прогулка. Пёс ни чуточки не устал и теперь бегал вокруг хозяйки, знакомясь с окружающей территорией.
Выйдя из дома, Павлик не спеша подошёл к сестре.
— Кто-то там в квартире есть, — доложил мальчик. — Чего-то делает, и ничего не слышно. Наверное, покойник жил не один, кто-то остался. И что теперь?
— Теперь нам быстренько надо возвращаться, чтобы хоть на ужин не опоздать, — сказала девочка. — Уже темнеет. Смотри, кто-то роется на помойке.
Павлик присел рядом.
— Есть хочется по-страшному, — вздохнул он. — Так ничего и не узнали, столько находились и все впустую! Может, позвонить в квартиру, поговорить?
Сестра не ответила, она тоже не знала, что теперь делать. Какое-то время дети сидели молча, наблюдая за собакой. Солнце зашло, смеркалось, в окнах кое-где уже зажёгся свет. Люди редко проходили мимо, в эту пору на детской площадке делать нечего, а с работы все уже давно вернулись.
— Что ты сказала? — как бы очнулся Павлик. — На какой помойке?
— Да вон там, видишь, огороженная площадка для баков с мусором. А этот не из дома вышел, а прямо с улицы свернул и никакого мусорного ведра не нёс.
— Нищий какой-нибудь?
— Да нет, — ответила сестра. — Светло ещё было, я разглядела. Нормально одет. И на пьяницу не похож.
Человек, копавшийся в мусоре, не очень заинтересовал Павлика. Уж слишком он устал за день. Уставившись на копающуюся в мусорном баке тёмную фигуру, мальчик жаловался:
— Неужели они не могли поумирать в одном районе? Или хотя бы недалеко друг от дружки? Нет же, один в центре, другой на Жолибоже, третья на Мокотове, теперь эта вот здесь, на Окенче…
Со стороны помойки сквозь ажурную стенку из кирпича и оплетавшего его дикого винограда блеснул луч света.
— С фонариком копается, — заметила Яночка. Тут наконец до брата дошёл смысл информации. Не мешало бы проверить, что человек может искать в темноте на помойке? Раз уж они решили проверять все непонятное и подозрительное по выписанным из некрологов адресам. Не мешало бы, но уж очень он устал, встать просто не было сил. Свет на помойке погас, оттуда вышел мужчина и не торопясь пошёл к улице. Путь его пролегал мимо детской площадки. Павлик вздрогнул, толкнул сестру в бок.
— Слушай, это он! — прошептал мальчик.
— Кто «он»? — не поняла Яночка.
— Зютек же!
Яночка схватила брата за руку, удерживая от резких движений. Дав парню отойти подальше, она негромко позвала Хабра и, поглаживая по голове умную собаку, стала ей объяснять;
— Это Зютек, Зютек! Слышишь, пёсик? Зютек! Мы идём за ним! След! Держись за Зютеком! Вперёд!
Хабр бросился следом за парнем, Павлик рванулся к помойке. Яночка поймала брата за рукав.
— Ты куда?
— К мусорным бакам! Нельзя так оставить…
— Там темно! Фонарик мы не захватили.
— У меня есть спички!
— Зютек важнее!
— За ним пойдёт Хабр!
— В автобус Хабр один не сядет!
— Холера! Ладно, сюда мы ещё вернёмся. С помойкой решили, а тут и Хабр вернулся. По приказу хозяйки он обнюхал оставленные Зютеком следы, побежал за парнем, не приближаясь вплотную, на небольшом расстоянии обнюхал и его и вернулся к хозяйке в ожидании дальнейших приказов. Зютека он уже знал и запомнил.
Яночка посмотрела вслед удаляющемуся парню. Оставались считанные секунды для принятия решения. Павлик принял его:
— Ты с Хабром — за ним, я все же взгляну на мусорный бак и догоню вас!
Яночка послала вперёд Хабра и побежала за ним. Получив чёткую команду, привыкший к таким задачам Хабр перестал оглядываться на хозяйку и лёгкой рысцой двинулся за Зютеком. Тот вышел на улицу Жвирки и Вигуры и остановился на перекрёстке перед светофором. Короче, Павлик присоединился к ним ещё до того, как Хабр с Яночкой добрались до автобусной остановки по ту сторону улицы. Зютек явно ждал автобус. Брат с сестрой получили краткую передышку.
— Помойка как помойка, — докладывал Павлик. — Что он там искал — не представляю.
— Я представляю, — заявила сестра. И в ответ на недоуменный взгляд брата пояснила:
— Он ищет вещи, оставленные покойниками. Те, что их родственники или наследники выбрасывают за ненадобностью. Может, старьё, может, книжки, может, ещё что, не знаю. А нам теперь надо установить, где он живёт. Едем за ним!
Голодному и усталому Павлику совсем не улыбалась такая перспектива.
— На ужин опоздаем, — попытался он возразить.
Сестра проявила твёрдость:
— Сколько сейчас? Десять минут восьмого? Успеем, в крайнем случае проследим до полпути. А твой Зютек тот ещё фрукт, не мог пораньше явиться!
В семье Хабровичей так уж было заведено, что за ужином собиралось все семейство. За ужином наконец члены семьи могли увидеть друг друга, не спеша пообщаться, поэтому мама строго требовала непременного присутствия на ужине всех-всех. И без опозданий! Завтракали в спешке и мчались — кто на работу, кто в школу, обедали когда придётся, но ужин — святое дело.
Подошёл автобус № 172, Зютек вскочил в него, дети с собакой — за ним. И сделали это с радостью, потому что данный автобус вёз их по направлению к дому. Вот только неизвестно, какие планы были у объекта преследования…
Объект сошёл на улице Одыньца. Пришлось выйти вслед за ним. Зютек сразу же свернул в одну из боковых улочек, а с неё — в переулок. Дети за ним.
— А мы здесь уже были сегодня, — вспомнил вдруг Павлик. — Наш первый покойник.
— Голову даю на отсечение, что этот тип намерен и здесь покопаться на помойке, — вполголоса отозвалась сестра.
Зютек не обманул их ожиданий. Укрывшись в тёмном месте, придерживая собаку, брат с сестрой наблюдали за тем, как на огороженной зацементированной площадке с мусорными баками то и дело поблёскивал луч карманного фонарика. Как и на почте, Зютек и здесь работал добросовестно и самозабвенно, не пропустил ни одного контейнера, все тщательно обследовал, после чего с чувством хорошо выполненного долга вернулся на автобусную остановку. Вот интересно, куда он теперь собирался ехать?
— Нам тут до дому всего-то пять минут, — жалобно вздохнул Павлик, но Яночка опять проявила твёрдость.
— Нельзя же бросать начатое дело на середине! Хотя бы посмотрим, на какой он сойдёт остановке.
Дождавшись опять автобуса № 172, Зютек доехал до улицы Собесского, вышел из автобуса и не спеша двинулся по направлению к уже закрытой почте. Если бы он шёл быстро и целенаправленно, брат с сестрой обязательно проследили бы, куда он пойдёт на этот раз, но поскольку подозреваемый явно не торопился, решили преследование прекратить. В таком темпе он никуда не доберётся раньше чем через полчаса, а у них уже совсем не оставалось времени. Бросив Зютека на произвол судьбы, Яночка и Павлик поспешили домой.
Джин Макин
Бросить вызов Коко Шанель
— Наверное, он там где-то живёт, — рассуждал Павлик, когда они с сестрой чуть ли не бегом поспешали к дому, сойдя с автобуса. — Ты как думаешь? Там есть почта, может, он туда пойдёт, имеет смысл там покараулить. Ты как думаешь? У меня там приятель живёт недалеко, может, его знает, надо порасспросить. Не очень-то много мы узнали за сегодняшний вечер.
Jeanne Mackin
— Да ты что, мы узнали страшно много, — возразила сестра. — И дело принимает такой оборот, такой оборот, что становится совсем непонятным! И загадочным. Вот смотри — парень ни с того ни с сего роется на городских свалках, это как, по-твоему, ничего не значит? И роется там, где кто-то недавно умер. Это тебе ни о чем не говорит? Да я лопну от любопытства, если не дознаюсь!
The Last Collection
— Я тоже лопну, — согласился Павлик. — А уроки сделаю завтра на переменках, вечер ведь опять будет занят. Я правильно понял? И утром по пути в школу покупаем «Жиче Варшавы».
* * *
© 2019 by Jeanne Mackin
На почте опять была такая толпа, что в ней ничего не стоило затеряться. Зютек появился где-то около полпятого, Яночка с братом как раз начали совещаться, не стоит ли им разделиться, чтобы вдвоём не терять напрасно времени. А тут Зютек и заявился! Опять просидел над телефонной книгой — минут пятнадцать, не больше — и вышел из почтового отделения.
© Галочкина А., перевод на русский язык, 2025
— Куда его черти понесли? Гляди, на автобусную остановку. Что будем делать?
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025
— С Хабром не сядем, автобусы все ещё слишком набиты, — волновалась Яночка. — Просто не знаю…
— Поеду я один, — решил Павлик, — вы здесь меня подождёте. Я вернусь сюда, расскажу, куда он направился. И если потеряю его, все равно вернусь сюда.
* * *
— Буду ждать до полвосьмого, потом отправляюсь домой, — сказала Яночка.
Часть I. Синий
Тут подошёл автобус № 193, Зютек втиснулся в него. Павлику удалось тоже втиснуться. Яночка поглядела вслед автобусу и стала думать над тем, как бы поумнее распорядиться временем. Ждать ведь можно долго, а ждать в бездействии девочка не привыкла. Но чем же заняться? В этом районе у неё не было знакомых, тут поблизости, судя по некрологам, никто не умирал в последнее время, выходит, заняться решительно нечем. Вспомнив, что неподалёку находится писчебумажный магазин, девочка не торопясь пошла к нему, выбрав путь наискосок, подлиннее, по газонам между домами, чтобы Хабру было где прогуляться.
Из трех основных цветов синий таит в себе наибольший парадокс: это цвет тоски и печали, но в то же время цвет радости и новых свершений. Ночью с корабля видно, как синяя вода сливается с синим небом, поэтому синий – это цвет, означающий отсутствие границ и пределов.
Вот и шли они вдвоём, петляя между домами, не очень-то торопясь к писчебумажному магазину. И всякий раз Яночку как магнитом тянуло к выложенным кирпичом или покрытым цементом площадкам за домами, где стояли металлические контейнеры с мусором. К ним противно было даже приближаться, запах уже на расстоянии отпугивал, но Яночка — человек долга. Слабым утешением являлся несомненный интерес к этим пахучим объектам её драгоценного Хабра, который отнюдь не проявлял неудовольствия по мере приближения к ним. Напротив, знакомство с ними доставляло собаке явное удовольствие, видимо, тут скапливались какие-то особо завлекательные запахи. Яночка философски подумала: пусть хоть собачка получит удовольствие.
Если бросить соль в огонь, пламя станет синим. Соль, попавшая на рану, возобновляет боль, усиливает ее. Видеть, как другие целуются и обнимаются, сродни соли на ране, сродни голубому пламени, обжигающему меня с ног до головы.
К сожалению, их путешествие приближалось к концу. Вот уже вдали показалась улица Селецкая, на углу которой находился магазин. Тут Яночку перегнала какая-то женщина, вышедшая из дома, мимо которого они с Хабром как раз проходили. Быстрым шагом женщина направлялась к помойке и очень много чего несла: с её плеча свешивалась большая тяжёлая сумка, руки были заняты битком набитыми целлофановыми пакетами и кучей какого-то тряпья, а локтем она прижимала под мышкой большую плоскую коробку. Быстро и решительно достигнув помойки, женщина вдруг в нерешительности остановилась. Было ясно, что от вещей она намерена избавиться, но совершенно не представляет, как это сделать. Она попыталась освободить руки и хоть один из пакетов бросить в бак с мусором, но неловко задела его, и крышка бака с громким стуком захлопнулась. Попытавшись открыть крышку, женщина выронила из-под мышки плоскую коробку. Беспомощно оглянувшись, женщина вдруг увидела Яночку и проговорила жалобным голосом:
Синий лучше всего отражает противоречивость сердца, потребность быть любимым и опекаемым, но в то же время стремящимся к свободе.
— Девочка, ты не могла бы мне помочь? Яночка уже давно поняла, что женщине одной не справиться, разве что она собирается выбросить в мусорный контейнер все, включая и сумку на плече. Сумка ещё раньше съехала с плеча и теперь болталась на локте, создавая самые большие неудобства.
Подбежав, девочка быстро откинула крышку контейнера.
Синий – это цвет уортовского платья, которое Эльза Скиапарелли, будучи маленькой девочкой, нашла на своей древнеримской веранде, а также цвет дешевых романов, обнаруженных Коко Шанель на чердаке приюта.
— Проше бардзо, — сказала она. — С чего начнём? Пожалуйста.
Женщина попыталась передать девочке хоть один пакет, не уронив при этом всех остальных.
— Возьми вот это. Нет, пожалуй, сначала это, — и она пошевелила нужным пакетом. Взяв его в руки, Яночка удивилась:
Синий – это то, что сделало фирменный цвет Эльзы Скиапарелли, «шокирующий розовый», столь особенным: розовый с примесью синего, превращающий скромный румянец в электрическую волну. Добавив нотку синего, Скиапарелли превратила девичий розовый в цвет соблазнительницы.
— Но тут бутылки из-под молока. Вы их выбрасываете?
И, конечно, синий – это парижское небо в июньский день.
— Нет, просто подержи пока, я с ними хочу зайти в магазин. А я вот это выброшу…
И, пытаясь вытащить тряпьё, женщина споткнулась о свою же коробку, которую уронила. И наступила на неё. Яночка глянула вниз.
Оказалось, это не коробка, а жалкие останки того, что некогда было фанерным чемоданчиком. Замки его давно сломались, и теперь при падении крышка отскочила в сторону. Чемоданчик оказался битком набит письмами.
— Письма! — воскликнула Яночка. — Проше пани, вы выбрасываете письма на помойку?
Послушайте – я поведаю вам историю, в которой, подобно трем основным цветам, переплетутся три, главных элемента: политика, мода и, конечно, любовь.
— Да, — ответила женщина. — Это не мои письма, а человека, который давно умер. Мне бы полагалось их сжечь, да я не знаю, как это сделать. Не на газовой же плите их жечь! Придётся выбросить, надеюсь, мусор подлежит уничтожению.
— Но письма в конвертах! — живо возразила Яночка. — С марками!
— Ты говоришь — с марками? — удивилась женщина. — В самом деле, а я и не заметила. А почему ты сказала о марках? Интересуешься ими?
— Да, — подтвердила Яночка. — И мой брат тоже.
1
Женщина, пожав плечами, не очень уверенно произнесла:
— Можешь их себе взять, если хочешь. Только вот не знаю, как ты это сделаешь, чемодан ведь совсем развалился. И насорила я тут…
— Не беспокойтесь, — быстро сказала Яночка. — Я здесь все приберу. Тряпьё можно выбросить все?
Нью-Йорк, 1954
— Да, все. Спасибо тебе большое, девочка. Я привожу в порядок квартиру тёти. Она давно умерла, а у меня никак руки не доходят, далеко сюда ездить, но постепенно я выбрасываю разный хлам. Вот сегодня письмами занялась и этими старыми тряпками. Знаешь, девочка, — неуверенно произнесла незнакомка, — мне бы… мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь читал эти письма. Тёте бы не понравилось…
— Их никто и не будет читать, проше пани, обещаю вам это! — горячо заверила незнакомку Яночка. — Нам нужны только марки. А если пожелаете, отклеив марки, я потом ваши письма могу лично сжечь. Или на костре у нас в саду, или в печке. В нашем доме в подвале есть печка, там в котле нагревается вода для батарей.
— Что ты говоришь! Я бы очень хотела. Так ты обещаешь мне их сжечь?
– Это вам. – Лиз, ассистентка галереи, протянула мне телеграмму.
— Обещаю и сделаю!
Наконец женщина распрощалась и ушла. Яночка глядела ей вослед и задумчиво покачивала головой. Совершенно непонятный человек! Вроде бы безнадёжно глупая, ведь выбросила конверты со старыми марками, и в то же время несомненно умна, раз сразу поняла, что Яночке можно поверить. И симпатичная. И очень порядочная, вон как беспокоилась, как бы кто не прочёл писем её давно умершей тёти.
Бледно-голубая бумага, жирные синие буквы. Я нервно повертела ее в руках. За время войны мы привыкли бояться телеграмм. Война закончилась, и тот, кому было суждено, уже вернулся домой, но остался страх прочитать: «С горьким сердцем сообщаем вам, что…»
Хабр ткнулся мокрым носом в колено хозяйки и заставил её вернуться к практическим вопросам. Что же делать с этой кучей писем? Отлетевшую крышку можно приладить к старому чемодану, но запереть-то его все равно нельзя. Хорошо бы связать, да где взять верёвку? Как всегда в трудную минуту, девочка обратилась за помощью к своему другу. «Пёсик, помоги, посоветуй!» И друг не подвёл. Одного взгляда на собаку хватило. Яночка вспомнила — ведь у неё же с собой поводок. Всегда, выходя из дому с Хабром, Яночка забирала и поводок. Не для того, разумеется, чтобы вести на нем пса. О таком и подумать было глупо, да и не обидела бы она Хабра даже мысленно таким постыдным предположением. Поводок брался с собой на всякий случай. Мало ли что, вдруг кто-нибудь прицепится… И вот поводок пригодился, роль верёвки он сыграл просто блестяще! Преодолев брезгливость, Яночка собрала и бросила в мусорный контейнер некоторые рассыпанные незнакомой женщиной бумаги и какие-то старые тряпки, затолкала вывалившиеся письма обратно в чемодан, прижала их отлетевшей крышкой и крепко перевязала собачьим поводком. Проблема — как убить время — разрешилась сама собой. Вряд ли стоило ходить по магазинам со старым чемоданом, который Яночка крепко держала в объятиях. Впрочем, общение с женщиной и упаковка писем тоже отняли довольно много времени. Решено, с этой тяжестью Яночка посидит тут, на скверике, а ждать Павлика в условленном месте будет Хабр.
– Не откроете? – спросила она.
Предводительствуемый Хабром, Павлик появился без четверти семь.
— Теперь я знаю, где он живёт! — ещё издали с торжеством выкрикивал Павлик. — И знаю, где…
– Да, да. – Я колебалась. Единственные люди, которых я любила и которые все еще оставались рядом, жили всего в нескольких кварталах отсюда, в центре. Если бы у них что-то случилось, вряд ли бы они послали телеграмму; они находились на расстоянии одного телефонного звонка. Открывай, приказала я сама себе.
— Погоди! — перебила его сестра. — Обо всем подробно расскажешь мне по дороге, а сейчас нам нужна верёвка. Есть у тебя верёвка?
Я села на ящик и стала разрывать бумагу поломанными ногтями, напоминая себе, что иногда телеграммы сулят и хорошие вести. Такое бывает.
— Есть, а зачем? Что это у тебя такое?
— Пока не знаю, может — сокровище, а может — просто мусор. Это письма с марками.
Сообщение было кратким:
— Что?!
— Письма в конвертах с марками. Одна женщина выбрасывала их на помойку, а я у неё забрала.
— Как это? Целый чемодан писем? — недоверчиво спросил брат.
— Как видишь. И его надо довезти до дома, а для этого нам ещё требуется верёвка, одним поводком не обойдёмся.
Озадаченный Павлик вытащил из кармана скомканную верёвку. Её не хватило для того, чтобы разваливающийся на части чемодан перевязать вдоль и поперёк. Пришлось сделать из неё крепкую петлю, охватившую один конец чемодана, в то время как поводок крепко оплёл другой. Получалось, что чемодан можно нести только вдвоём, горизонтально. Тяжеловато… Дети стали думать, не взять ли такси.
Приезжай в Париж. Нам нужно увидеться.
— Дорого! — заметил Павлик.
Скиап.
— Дедушка бы оплатил, — неуверенно предположила Яночка.
Неуверенно не потому, что сомневалась в дедушкиной щедрости. Нет, ради чемодана с письмами старый филателист заплатил бы за десять такси, но тогда ему придётся отдать письма, а детям так хотелось самим заняться ими.
Эльза Скиапарелли. Конечно, Эльза из тех, кто отправляет телеграммы вместо того, чтобы позвонить за океан, и дело не в стоимости звонка, а в одной из ее многочисленных фобий и суеверий: она ненавидела телефоны.
Дедушка Яночки и Павлика собирал марки всю свою сознательную жизнь, как он сам говорил — с пятилетнего возраста, и был крупнейшим в стране авторитетом в филателии. Долгие годы он состоял экспертом в Польском филателистическом обществе. Своим благородным хобби дедушка заразил всех внуков. Сначала старшего Рафала, а потом и Павлика с Яночкой, которые с прошлого года серьёзно увлеклись марками.
Шум галереи на Мэдисон-авеню – удары молотков, жужжание рулеток, скрежет приставных лестниц, передвигаемых по полу, – внезапно стих. Нью-Йорк растворился в пространстве, и я снова оказалась в Париже.
От такси решили отказаться. С трудом влезли в автобус вместе с собакой и своей неудобной ношей. Только там Павлик начал рассказывать о своих достижениях:
Я закрыла глаза и представила аккордеониста на углу улицы Сент-Оноре, игравшего «Поговори со мной о любви», гортанный смех Скиап, когда она рассказывала очередные сплетни своей ассистентке Беттине. Обычно все они были о Коко Шанель, ее главной сопернице. Чарли, красавчик в смокинге, белокурая дива Аня, заставляющая всех в баре «Ритца» привстать со своих мест и повернуться. Вкус крепкого кофе, запах хлеба, цвета, сияние Эйфелевой башни, средневековые витражные розы в окнах церквей.
Сколько уже лет прошло? Мне было двадцать пять, когда я познакомилась со Скиап в Париже. Ей было сорок восемь – всего на девять лет больше, чем мне сейчас, и я считала ее старой, хотя она никогда таковой не была. «Женщины не стареют, если их одежда всегда остается новой, – сказала она мне однажды. – Взрослые женщины не должны одеваться по-детски, но они также не должны воспринимать возраст как что-то неизбежное. В моде это точно не так».
— Правильно я думал, Зютек и в самом деле живёт на Селецкой. И прямо рядом со Стефеком.
После войны наши со Скиап пути разошлись, нам не терпелось вернуться к жизни, к тому, что было поставлено на паузу, и обрести то, что было утрачено. Конечно, нельзя вернуться назад. Время – это стрела, которая смотрит только вперед. Я хорошо усвоила этот урок. Если слишком часто оглядываться в прошлое, превратишься в соль, как жена Лота. В соль, которая горит синим.
— Каким ещё Стефеком?
В любом случае зачем Скиап так «нужно» увидеться со мной? Почему бы просто не написать «хочу» или потребовать встречи, как она любила делать? Обычно Эльза добавляла в свои послания капельку драматизма, капельку собственной важности и эго, которые часто встречаются у крайне целеустремленных и успешных личностей. Она заслужила эту драму, так как была очень знаменитой, некоторые бы даже сказали – печально известной Эльзой Скиапарелли, дизайнером самой красивой, а иногда и самой странной женской одежды, которая когда-либо появлялась на свете.
— Да это мой приятель, я же тебе говорил. И представляешь, его старший брат учится с этим самым Зютеком в одной школе и в одном классе! Так что завтра я все буду знать о нем, велел Стефеку поприжать брата.
— Так зачем же это Зютек отсюда поехал на автобусе куда-то?
– Плохие вести? – Ассистентка поставила на пол деревянную раму, которую несла.
— Я как раз собираюсь тебе сказать, а ты все перебиваешь! Поехал он на Проспект Вызволеня к одному типу, которого зовут Зиновий Файксат.
– Нет. Не могу сказать точно… Это от одной старой подруги. Из Парижа.
— Как?!
— Зиновий Файксат, чтоб мне лопнуть на этом месте! Так его зовут, я не выдумал. Поехал, значит, прямо с почты к этому самому Зиновию и проторчал у него все это время. А потом вернулся сюда, по дороге никуда не заходил.
Она картинно вздохнула. Сотрудница галереи мистера Розенберга была очень эмпатичным человеком. Такие люди могут обнять безо всякой причины, а стоит им заподозрить, что у вас что-то случилось, они возьмут вас за руку. Мне нравилось это качество и то, что ее руки, бледные и худые, напоминали об Ане.
— И ты не знаешь, чем они там занимались?
— Понятия не имею. Вообще-то я пытался под дверью подслушать, так ничего не было слышно. Или дом какой-то на редкость крепкий, или ещё что, но ничего не было слышно. Только когда Зютек уже уходил и этот самый Файксат выпускал его из двери, так сказал ему вслед:
– Париж. Я бы с удовольствием съездила однажды. Вы же там были, не так ли?
«Гляди не забудь о Бонифации». А Зютек на это:
«Добре, не забуду». И все. И больше ничего.
– Да. Была. – То еще было времечко. – Мы почти закончили. Может, на сегодня все?
— Давай-ка проталкиваться к двери, нам скоро выходить, — сказала Яночка. — Надо же, не хватало нам ещё и Бонифация какого-то… А за парнем придётся последить, никуда не денешься, подозрительно все это. Да, пока не забыла. Писем из чемодана читать нельзя, я этой женщине обещала, гляди, чтоб как-нибудь случайно не прочёл…
* * *
Мне требовалось подумать о телеграмме и принять решение.
Квартира приятеля Павлика на Селёдкой улице оказалась чрезвычайно интересной. Мальчик провёл там несколько часов и не заметил, как пролетело время. Состояла она теоретически из четырех комнат, но из них только три более-менее соответствовали принятым нормативам. Четвёртая, так называемая комната Стефека, со всей своей мебелью свободно поместилась бы в купе железнодорожного вагона. Мебель — кровать, столик и стул — вполне позволяла, например, обитателю конурки раздеться, но вот сесть на стул можно было, только предварительно вытащив его в коридорчик, чтобы потом, войдя, втащить его за собой. Зато, если стул оставить в коридоре, свободного места вполне хватало для занятий гимнастикой.
– Но мы должны оформить выставку к понедельнику.
Итак, в этой квартире Павлик очень продуктивно провёл время, придя сюда с приятелем прямо из школы. Сначала они упражнялись с гантелями, потому что приятель, Стефек, увлекался ими не меньше Павлика. Потом друзья, немного передохнув после изматывающих упражнений, дружно вцепились в вернувшегося домой старшего брата Стефека — Збигнева, или Збиню, как все его называли.
Ассистентка выглядела более встревоженной, чем обычно: мы готовились к моей первой выставке в знаменитой галерее Розенберга, и к этому нельзя было относиться легкомысленно. Мне доводилось участвовать в нескольких групповых выставках и даже продать пару картин, но, если в этот раз все пройдет хорошо… это станет большим шагом.
— Так этот Збиня, представь себе, собирает брелочки! — возбуждённо рассказывал Павлик сестре после ужина, когда они остались одни. — Знаешь, у него классная коллекция! Нечто потрясающее, я такого никогда не видел! Полный отпад! Один из Сибири, там каторжники вручную делали из кандалов, абы как скручено. Потом один болгарский в виде фонарика и огонёк внутри горит! А уж о рекламных, тех, что западные фирмы делают, и говорить нечего, есть все до одного! И светящиеся с батарейками, и такие, что его нажмёшь, а он пищит, и вообще всевозможные, со всего света! Чистый музей, оторваться нельзя! За неделю всего не осмотришь. Збиня трясётся над своими брелочками не знаю как, в руки не даёт, у него прямо бзик на почве коллекции. А все остальное ему до фени. О Зютеке со мной не хотел говорить, только когда я ему пообещал алжирский брелочек — согласился. Алжирского у него нет. Придётся написать отцу, пусть в лепёшку разобьётся, а брелочек из Алжира пришлёт!
Внимательно слушавшая Яночка одобрительно кивнула головой.
Лиз взглянула на телеграмму, которую я все еще держала в руках.
— Правильно, напишем папе, пусть пришлёт на всякий случай два.
— Верно, два или даже сразу три! Правда, не уверен я, что в Алжире есть брелочки, мне они как-то не попадались на глаза, когда мы с тобой ездили к отцу, но ведь должны быть!
– Ну хорошо, – согласилась она. – Закончим завтра. Отправляйтесь домой.
— Обязательно должны! — подтвердила сестра. — Впрочем, я сама видела.
— Где? В какой-нибудь лавчонке?
Точно такие же слова сказала мне Скиап много лет назад. Жизнь делилась на рефрены, возвращая меня в прошлое.
— Нет, в том самом роскошном магазине в Оране, помнишь, мама с арабом откладывали безделушки, которые маме понравились, а отец ворчал, что она его разорит. Из-за одного брелочка не разорится! Да я уверена, на уличных лотках тоже были, только мы с тобой внимания не обращали. Да и не обязательно ведь покупать настоящий брелок. Пусть купит какую-нибудь медную финтифлюшку, мы её прицепим к металлическому колечку и скажем, что это типичный алжирский брелок.
— Здорово! — обрадовался Павлик. — Напишем отцу, пусть пришлёт нам побольше арабских финтифлюшек, а мы с тобой понаделаем здесь сколько угодно брелочков! Вот Збиня обрадуется! Знаешь, какой он на брелоки падкий? За них все нам о Зютеке выложит.
Эхо ее фразы не испугало меня, однако перечитывание телеграммы наводило ужас. Приезжай в Париж. Нам нужно увидеться. Точно так же писал мой брат Чарли шестнадцать лет назад.
— Мне тоже хочется посмотреть! — сказала сестра. — Ты так расписывал! Возьми меня с собой, когда в следующий раз пойдёшь к Стефеку, я тоже хочу увидеть коллекцию.
Конечно, я поехала – в обоих случаях было невозможно поступить иначе. Когда Лиз начала прибираться, я нашла клочок бумаги и принялась составлять список, необходимый для любого сложного путешествия, совершаемого в напряженное время. Я останусь на открытие, а потом полечу на самолете в Париж. На самолете! До войны океан был заполнен пароходами, курсирующими туда-сюда; теперь же люди путешествовали по воздуху. Дешевле. Быстрее. Скиап была одной из первых, кто совершил трансатлантический перелет, ей нравилась возможность завтракать в Париже в понедельник, а во вторник уже быть в Нью-Йорке.
— Да хоть завтра!
Лиз сложила стремянку и еще раз озабоченно посмотрела в мою сторону поверх своих очков, которые всегда носила очень низко. Так же делала Коко Шанель, когда думала, что ее никто не видит.
— Нет уж, только после того, как мы что-нибудь получим от папы. Возьму брелочек, приду к этому твоему Збине и не отдам, пока всего не покажет. Я ведь тебя знаю, ты обязательно продешевишь. Признавайся, что ты ещё ему наобещал?
За окном галереи на Мэдисон-авеню бурлила жизнь: Нью-Йорк оправился после войны. Полки магазинов по соседству были забиты; витрины «Бонвит Теллер», «Мэйсис» и «Хенри Бендел» выглядели роскошно. Город стал сильнее, чем когда-либо, как больной гриппом, который после нескольких дней, проведенных в постели, проснулся и внезапно обнаружил себя здоровее. Мамы и няни гуляют с сытыми детьми, на женщинах новые послевоенные пальто и платья, в основном «Диор» или его копии, и новый образ включает в себя километры ткани на пышных юбках, говорящие о богатстве и процветании, и узкую талию, добавляющую женственности.
— Как ты догадалась? — удивился Павлик. — Я и в самом деле обещал. С ним по-другому нельзя, видела бы ты, какой он жадный! Сначала вообще не желал со мной говорить, пока Стефек чуть ли не на кресте поклялся, что у меня отец действительно сейчас в Алжире и мы с тобой тоже там были. И заставил меня пообещать, что в следующий раз я ему принесу показать розу пустыни и нашего засушенного скорпиона.
Женщины на Мэдисон-авеню выглядели такими веселыми в своих новых нарядах, мода на которые должна была вернуть миру величие или, по крайней мере, нормальную жизнь. Одежда – это не просто одежда, учила меня Скиап. Это настроение, желания, качество нашего внутреннего мира и наши мечты, выставленные напоказ. Внешний вид женщины становится символом мечтаний и надежд целого поколения. По словам моей подруги, одежда – это алхимия, философский камень. Вторая кожа, которую мы вправе выбирать, преображающая сила искусства, которую мы носим на спине.
— Ничего себе! — фыркнула Яночка. — Не слишком ли много за то, чтобы увидеть коллекцию?
— Не только! Стал бы я через весь город со скорпионом тащиться из-за какой-то коллекции! Ты меня идиотом считаешь, что ли? Этот Збиня для нас просто клад, говорю тебе!
Во время войны женщины заполняли нехватку рабочих рук на заводах по производству боеприпасов, проводили одинокие ночи на крышах небоскребов, прислушиваясь к злобному рычанию мессершмиттов. Некоторые ухаживали за ранеными в Нормандии или Арденнах. Теперь все закончилось. Женщины сидели дома, создавали семьи. Нью-Йорк был полон младенцев и колясок, а благодаря новым бюстгальтерам женская грудь стала такой же пышной и точеной, как оружие.
И Павлик извлёк из кармана небольшой блокнот, весь помятый и потрёпанный. Сестра с интересом следила за ним.
Но время от времени мимо окна проходили и женщины с иным выражением лица, заставляя меня вздрагивать: потеря нарисовала темно-синие тени вокруг их глаз перманентным маркером. Мое лицо выглядело точно так же во время войны, когда я открыла свою телеграмму со словами «С горьким сердцем сообщаем вам, что…»
— Я тогда оказался прав, Збиня с Зютеком учатся в одном классе, — начал рассказывать Павлик, перелистывая блокнот. — Минутку, где-то здесь я записал… где-то записал… Збиня все о Зютеке знает. Где же я записал? Он такое сказал, такое! Где же я записал?
— Ну! — нетерпеливо погоняла сестра.
— Минутку, сейчас отыщу, я уже стал записывать, потому что этот Зютек, ты не поверишь, оказывается, тоже коллекционер, только он собирает марки!
Яночка была потрясена.
Я смотрела в окно галереи, пока Лиз не вышла из кладовки, позвякивая ключами. В следующий раз, когда я посмотрю в окно, передо мной будет не Мэдисон-авеню, а Вандомская площадь, вид на которую открывался из бутика Скиап в том элегантном и знаменитом округе Парижа, который охранял Наполеон с высоты своей колоннады. Наполеон и его маленькие солдатики. Вот только без Чарли. Без Ани… и без многих других.
— Вот это да!
Что ж, Скиап. Послушаем, что ты хочешь мне сказать. Может, у нее появились новые сплетни о Коко Шанель, ее старой сопернице? Эта мысль заставила меня улыбнуться. Как в старые добрые времена, полные злобы и веселья…
— Представляешь? Я, дурак, и сам мог бы догадаться, ведь видел же его в клубе филателистов, но мне и в голову не пришло. Может, его знает дедушка или Рафал… Где же я записал?
Нет. Не будет. Ничто уже не будет таким, как было раньше.
А потом я вспомнила о еще более давних днях, о долгих печальных днях, когда я еще не познакомилась со Скиап и когда, несмотря на молодость, думала, что моя жизнь уже закончена.
— Да рассказывай пока без записи! — не выдержала Яночка.
Англия, 1938 год
— Ладно, без записи… Погоди, кажется, нашёл. Нет, это о гантелях. Так вот, Збиня знает, что Зютек интересуется марками, потому что у всех знакомых их клянчит, у Збини тоже клянчил и обменивал их на брелочки. Какие-то классные брелочки достал, неизвестно откуда, Збиня хвастался. И ещё Збиня так понял, что марками он занимается не сам по себе, а с кем-то ещё. Он не очень откровенничал со Збиней, но Збиня парень с головой и сам кое о чем догадался. Он считает, по маркам Зютек работает на подхвате у какого-то типа… Ага, вот, нашёл! Я записал, этого типа зовут Медянко. Помнилось мне, что-то металлическое. И этот Медянко жутко важная шишка, у него своя рука… А где рука, Збиня не сказал. Или темнит, или сам не знает. Может, на почте, может, в Обществе филателистов, я не знаю, во всяком случае он имеет доступ к пробным оттискам марок, и к бракованным экземплярам, и к прочему такому…
— Дедушка должен знать о таких вещах.
В жизни случаются моменты идеальных совпадений, когда звезды выстраиваются так, как нужно. Каждая обыденная деталь, начиная с подгоревшего утреннего тоста и заканчивая зацепкой на новых чулках, оказывается решающей, как будто сама вселенная становится вопросом, требующим ответа. И от этого ответа зависит вся ваша жизнь.
— Может, и знает, спросим. Погоди, это ещё не все. Зютек связан ещё с одним типом, который, говорит Збиня, живёт где-то на Проспекте Вызволеня, только Збиня не знает, кто это такой.
Остаться или уйти?
Такой момент наступил для меня 6 июня 1938 года.
— Зато мы знаем, Файксат. А Медянко где живёт?
– Тебе телеграмма, – сказал Джеральд, школьный медик, мой куратор и в прошлом мой шурин. К тому времени мы оба распрощались с любыми семейными узами, ограничиваясь чопорными приветствиями и холодными кивками, когда встречали друг друга в школьных коридорах или собирались, чтобы обсудить работу.
— Этого Збиня не знает. Зато, слушай, он мне такое сказал! Отказывается, его дружок Зютек вечно роется в некрологах, в газетах его интересуют только некрологи, ничего другого он не читает. И Збиня уверен: со своими дружками занимается имуществом покойников!
Телеграмма, лежавшая у него на столе, уже вскрытая, была из Франции. Поскольку я работала в школе, Джеральд решил, что любая моя корреспонденция касается исключительно работы и он имеет право прочитать ее. Но в этот раз он оказался не прав.
— А мы с тобой теперь знаем, что из имущества покойников его интересуют марки, — подытожила Яночка. — Это их он ищет, роясь по помойкам. Думает, наследники выбросили. Дурак.