Пол АНДЕРСОН

Сокровища марсианской короны

Сигнал достиг цели, когда корабль находился еще за четверть миллиона миль, и записанная на пленку команда вызвала техников на их рабочие места. Особой спешки не было, поскольку ZX28749, иначе известный как «Джейн Брэкни», шел строго по расписанию; однако сажать корабль без экипажа — дело всегда чрезвычайно тонкое. Люди и машины находились в постоянной готовности принять очередное беспилотное устройство, но на плечи контрольной группы ложилась большая ответственность.

Ямагата, Штейнман и Раманович собрались в башне диспетчерской службы, и Холидэй тоже стоял поблизости на случай непредвиденных осложнений. Если автоматика вдруг откажет — она никогда не отказывала,— то тысяча тонн груза и само судно с ядерным двигателем, рухнувшие вниз, смели бы с Фобоса все и вся до последнего человека. Так что Холидэй следил за происходящим по приборам, готовый в случае необходимости включиться в работу немедленно.

Чуткие пальцы Ямагаты танцевали над шкалами локаторов. Глаза неотрывно всматривались в экран. «Поймал!..» — наконец произнес он. Штейнман заметил расстояние, а Раманович — скорость приближения по Допплеру. Быстро сверившись с компьютером, они установили, что цифры почти соответствуют расчетным.

— Можно и отдохнуть,— сказал Ямагата, вынимая сигарету.— До точки разворота еще далеко...

Обведя взглядом тесную комнату, он уставился в окно. С башни открывался вид на космопорт, признаться, не слишком впечатляющий: ангары, мастерские и квартиры персонала прятались в глубине. Гладкое бетонное поле казалось обрубленным — поверхность крошечного спутника изгибалась слишком круто. Фобос смотрел на Марс одной своей стороной, космопорт расположили на другой, но Ямагата вспомнил огромную планету, нависшую над противоположным полушарием,— тусклый кирпично-красный диск, размытый по краям худосочной атмосферой, испещренный зелено-бурыми мазками полей и пустошей. Фобос омывался вакуумом, но здесь, в порту, не видно было даже звезд: слишком яркие прожекторы, слишком яркое солнце.

В дверь постучали. Холидэй подошел, почти подплыл к ней — призрачное притяжение ничуть не мешало — и отомкнул замок.

— Во время посадки посторонним вход воспрещается,— бросил он.

— Полиция!..

Незваный гость, мускулистый, круглолицый и насупленный, носил штатское платье, а точнее мундир поверх пижамных штанов; впрочем, к этому все привыкли — кто же в маленькой колонии не знал инспектора Грегга! Но сегодня инспектор взял с собой оружие — вот это уже выходило за пределы привычного.

Ямагата снова выглянул в окно и увидел на поле всех четырех приписанных к порту констеблей: напялив свои официальные скафандры, они наблюдали за обслуживающим персоналом. И все тоже были при оружии.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего... надеюсь, что ничего.— Грегг вошел в комнату и попытался улыбнуться.— Но на «Джейн» весьма необычный груз.

— Да? — Широкое отечное лицо Рамановича вспыхнуло от досады.— Почему же нам ничего не сказали?

— Намеренно. Дело совершенно секретное. На борту сокровища марсианской короны.

Грегг вытащил из складок мундира сигарету. Холидэй и Штейнман обменялись кивком. Ямагата присвистнул:

— На корабле-автомате?..

— Угу. Корабль-автомат — единственный вид транспорта, откуда их при всем желании нельзя украсть. Зарегистрированы три попытки кражи, когда сокровища везли на Землю на рейсовом лайнере, и черт знает сколько еще, пока они красовались в Британском музее. Одному из охранников это стоило жизни. Сегодня мои ребята вынут их раньше, чем кто бы то ни было коснется этой посудины, и переправят прямым сообщением в Сабеус.

— А сколько они стоят? — поинтересовался Раманович.

— Ну, на Земле их удалось бы сбыть, вероятно, за полмиллиарда международных долларов,— отвечал Грегг.— Но вор поступил бы куда разумнее, если бы предложил марсианам выкупить их обратно... да нет, раскошеливаться пришлось бы нам, землянам, раз уж мы взяли сокровища под свою ответственность.— Он затерялся в клубах дыма.— Втайне ото всех их поместили на «Джейн» буквально за секунду перед отлетом. Даже мне ничего не сообщили до этой недели — с последним рейсом прибыл специальный нарочный. У злоумышленников нет ни единой возможности пронюхать о сокровищах до тех самых пор, пока они благополучно не вернутся на Марс. А уж там-то им ничего не грозит, будьте покойны!..

— Да нет, кое-кто все равно знал,— задумчиво произнес Ямагата.— Те, например, кто грузил корабль на Земле.

— Что верно, то верно,— усмехнулся Грегг.— Иные из них успели даже уйти с работы, так мне сказал нарочный. Но среди этих космических бродяг всегда большая текучка — не сидится им на одном месте...

Он перевел взгляд со Штейнмана на Холидэя и обратно: оба они в прошлом работали на Земной перевалочной станции и на Марс прилетели лишь несколько рейсов назад. Лайнеры, следующие по гиперболической орбите, покрывали расстояние между планетами за две недели; корабли-автоматы шли по более длинной и более экономичной кривой, так называемой орбите Хомана, и тратили на дорогу 258 дней. Человек, проведавший, на какой из кораблей попали сокровища, мог преспокойно покинуть Землю, прибыть на Марс задолго до груза и даже устроиться здесь на службу — Фобос вечно испытывал нехватку рабочих рук.

— Не глядите на меня так! — со смехом воскликнул Штейнман.— Разумеется, и Чак и я — мы оба знали об этом, но мы же дали подписку о неразглашении. И не сказали ни единой живой душе...

— Точно. Если бы сказали, я бы услышал,— подтвердил Грегг.— Слухи здесь распространяются быстро. Не обижайтесь, мальчики, но я затем и явился сюда, чтобы никто из вас не тронулся с места, пока сокровища не окажутся на борту полицейского катера...

— Ну что ж. Значит, придется платить сверхурочные.

Ревва Игорь

— Если уж я пожелал бы разбогатеть, то предпочел бы надеяться на геологическую разведку,— добавил Холидэй.

День рождения

— И долго ты еще собираешься тратить все свое свободное время, шляясь по Фобосу со счетчиком Гейгера? — вставил Ямагата.— Тут же ни черта нет, кроме железа и камня.

— У меня на этот счет свое мнение,— не задумываясь ответил Холидэй.

Игорь Ревва

— На этой забытой богом планетке каждому нужно хоть какое-нибудь увлечение,— провозгласил Раманович.— Я бы, может, и сам не прочь попробовать заполучить эти блестяшки, просто ради остроты ощущений...

День рождения

Он запнулся, уловив в глазах Грегга хищный огонь.

(рассказ)

— Довольно,— вмешался Ямагата.— Корабль на подходе.

Писатель Васечкин никогда не писал рассказов — он ДЕЛАЛ ВЕЩИ. Иногда они у него получались, чаще — нет. Тогда Васечкин расстраивался, разбивал их об пол и долго и злобно мочился на осколки. Когда же вещь получалась, Васечкин радовался и показывал её друзьям — супружеской чете Слонов, Мусорщику и Реальности.

Вообще-то, Реальность следовало бы упомянуть первой. Во-первых, потому, что Васечкин её очень любил, а во-вторых, потому что она болела.

«Джейн» входила в зону посадки — скорость ее движения по заранее вычисленной орбите почти совпадала со скоростью движения Фобоса. Почти, но не совсем: сказывались неизбежные мелкие помехи, которые надлежало компенсировать с помощью управляемых на расстоянии двигателей, а затем предстояла еще посадка как таковая. Контрольная группа уточнила координаты корабля и с этой секунды трудилась не покладая рук.

Заболела она совсем недавно, и сейчас Васечкин ждал, когда же она выздоровеет. Болезнь Реальности была не очень тяжёлой — однажды её сбил несущийся на полном ходу грузовик. Сбил, расплескав по песку дорогой коньяк из бутылки, которую она несла Васечкину в подарок на День рождения. Коньяк быстро впитался в песок, но винограда на том месте не выросло, а выросла какая-то дрянь с большими колючками и слезящимися гноем глазами на длинных и сморщенных ушах. Есть это было нельзя, и вообще — оно кололось, как смешной и глупый дикобраз, живший у Васечкина под подушкой. С тех пор Васечкин коньяка больше не употреблял, а День рождения был у него всегда. И тогда Васечкин открывал бутылку водки, выпивал один стакан и с улыбкой думал о том, как хорошо они будут жить с Реальностью, когда та выздоровеет. Тогда в этой квартире будет вновь хозяйничать Реальность, а не супружеская чета Слонов, вечно отвлекающая Васечкина от делания вещей.

В режиме свободного полета «Джейн» приблизилась к Фобосу до расстояния в тысячу миль — сфероид радиусом в 500 футов, огромный и тяжелый, но совершенная пылинка в сравнении с немыслимой массой спутника.

Вообще-то, Слоны не были такими уж скверными — они были занудливыми, что намного хуже. Слоны вечно издавали громкие и непонятные звуки, похожие на ворчание шкафа, топали по квартире и пытались накормить Васечкина едой, которую приносили из дому. Приносили они всегда одно и тоже — промороженные булыжники и размоченный в тоске воздух с городской площади. Всё это было невкусное. Васечкин из вежливости делал вид, что ест, но на самом деле потихоньку скармливал всю порцию большому медведю, который жил этажом ниже и высовывал голову в квартиру Васечкина прямо под кроватью. Слоны ничего не замечали, а если бы заметили, то начали ругаться и прогонять медведя, к которому Васечкин уже привык. Вообще-то Слоны были хорошие и добрые, они просто не понимали, что у Васечкина всегда День рождения и он просто ждёт, когда же выздоровеет Реальность, которой Слоны нравились, и которая почему-то не очень любила Мусорщика. Хотя Мусорщик и был хорошим — он понимал, что у Васечкина День рождения, и никогда не докучал ни ему, ни Дню его рождения ерундой, подобной ворчанию шкафа или кормлению промороженными булыжниками и размоченным воздухом. Но у Мусорщика были другие недостатки — он заставлял Васечкина делать гадости.

Когда корабль подлетел достаточно близко, гироскопы получили по радио команду развернуть его — плавно, очень плавно, пока приемная антенна не оказалась нацеленной точно на посадочную площадку. Затем включились двигатели — на одно мгновение, в четверть силы. «Джейн» была уже почти над самым космопортом, идя по касательной к поверхности Фобоса. Спустя секунду Ямагата резко ударил по клавишам управления, и ракеты вспыхнули яростным пламенем, на небе зажглась ясно видимая красная полоска. Ямагата снова выключил двигатели, проверил все данные и дал еще один рывок помягче.

Когда Васечкин хвастался перед Мусорщиком своей новой вещью, тот всегда хвалил её и было видно, что вещь ему на самом деле очень понравилась. Но Мусорщик часто просил сделать вещь и для него. И когда Васечкин выполнял пожелание, Мусорщик хмурился и неодобрительно качал головой, хотя вещь и получалась хорошей. А потом Мусорщик говорил, что этого не напечатают и надо из вещи сделать гадость. Васечкин отказывался, кричал на Мусорщика и сравнивал его с мудаком, который жил у Васечкина в зеркале. Но Мусорщик умел уговаривать, и в конце концов, Васечкин переделывал вещь в гадость. Тогда Мусорщик оставался доволен, забирал гадость, а на следующий день приносил Васечкину какие-то разноцветные бумажки с цифрами, которые при случае забирали уже постоянно ворчащие Слоны, вечно топавшие по квартире, где должна была бы хозяйничать Реальность.

— Полный ажур,— хмыкнул он.— Давайте сажать.

Васечкина это все утомляло, но он не мог жить совсем без друзей, пока его Реальность не выздоровеет. По правде говоря, кроме друзей у Васечкина никого и ничего не было. В его квартире находились только пишущая машинка, зеркало, отражавшее какого-то бородатого мудака, и компакт-диск с концертом «Help!». Всё остальное даже не заслуживало упоминания.

Скорость «Джейн» относительно Фобоса и ее вращение равнялись теперь нулю, и корабль понемногу падал. Ямагата довернул его по горизонту, пока двигатели не стали смотреть вертикально вниз. Потом он откинулся в кресле и вытер лицо платком — задача была слишком каверзной, чтобы один человек мог выполнить ее от начала до конца. Раманович, потея, довел чудовищную массу до нескольких ярдов над опорной подушкой. Штейнман довершил операцию, уложив корабль на стоянку, как яйцо на подстилку. Двигатели выключились, настала тишина.

Зеркалом Васечкин не пользовался, потому что мудаков не любил, особенно этого. Он всегда показывал Васечкину язык, плевался и вообще вёл себя непорядочно.

— Ух! Чак, как насчет выпить?..

На машинке Васечкин делал вещи и гадости, которые нужны были Мусорщику. Когда машинка была свободна, она вела с Васечкиным разговоры о погоде и облысевших комарах, которых в этом году стало особенно много. Машинка была уверена, что комары лысеют от скверного воздуха, а Васечкин считал, что это от коньяка на песке, на месте которого вырастает не виноград, а непонятная колючая дрянь с глазастыми ушами. Они с машинкой часто спорили об этом, и Васечкин, в доказательство своих слов, приносил штопор, открывал бутылку скверного воздуха, залпом проглатывал её содержимое и с остервенением дёргал себя за волосы.

Ямагата вытянул перед собой дрожащие пальцы. Холидэй улыбнулся и достал бутылку. Бутылка пошла по кругу. Грегг от выпивки отказался. Его глаза были прикованы к полю, где один из техников проверял корабль на радиоактивность. Приговор оказался благоприятным, и Грегг увидел, как его констебли понеслись над бетоном, окружая гигантский сфероид. Один из них поднялся по трапу, открыл люк и проскользнул внутрь.

Иногда Васечкин с машинкой шли гулять на кухню, которая была самым опасным местом в квартире, потому что там водились портреты. Они ползали по стенам и потолку, и на каждом из них была изображена Реальность. Но портреты всегда показывали её Васечкину вверх ногами, и Васечкин очень расстраивался и начинал ругаться. Тогда портреты сползались к нему и принимались кусать за руки. Это было очень больно, и запястья у Васечкина вечно были в следах от укусов. Слоны очень огорчались и начинали плакать, увидев на следующий день эти следы. Они шли на кухню и охотились на портреты. Но никогда ещё им не удавалось изловить их все, и по ночам Васечкин часто слышал неприятный хруст стекла, которым портреты утоляли голод после того, как на них охотились Слоны, которых портреты не боялись так сильно, как машинку.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем он выплыл обратно. Потом побежал. Грегг выругался и нажал на клавишу радиоселектора:

Машинка вызывала у портретов страх, потому что у неё были буквы, которыми она могла сделать вещь про эти самые портреты. И тогда бы портреты стали уже не страшными, а глупыми и смешными, совсем как дикобраз, живший у Васечкина под подушкой, про которого однажды машинка уже сделала вещь. Васечкину же буквы очень нравились, особенно когда он сам делал из них вещи. Но даже когда он их не делал, с машинкой всё равно было приятно беседовать или гулять.

— Эй, ты! Ибарра! Что там еще такое?

После бесед или прогулки с машинкой Васечкин всегда брал компакт-диск. Это был его любимый и единственный диск, и Реальности он тоже очень нравился. Диск был очень хороший, его можно было слушать, под него можно было петь, а когда надоедает — просто катать по полу или смотреть сквозь него на солнце.

Шлемофон констебля донес его боязливый ответ:

— Сеньор! Сеньор инспектор!.. Сокровища короны... они украдены.

Васечкин часто катал диск, особенно по ночам, когда солнца в темноте было не разглядеть, а книжный шкаф начинал громко шуметь, возмущённый пением Васечкина. Шкафу не нравилось, как Васечкин поёт, потому что «Help!» в его исполнении был просто ужасен. Васечкин это знал и не обижался на шкаф — что с него взять, придурка деревянного?! Спорить с ним бесполезно, лучше прекратить петь и покатать диск по полу или просто послушать его (диск можно было слушать на чём угодно — хоть на холодильнике, хоть на том месте, где когда-то был телевизор). Жаль только, что слушать его приходилось одному, без Реальности — машинка не в счёт, она в музыке понимала меньше, чем Васечкин в надкусанных лыжах. Вот Реальность в музыке разбиралась превосходно. Если бы она была здесь, думал Васечкин, она бы и портреты прогнала. Или хотя бы отобрала у них своё изображение, которое те вечно показывают вверх ногами. Потому что нельзя показывать вверх ногами, когда у Васечкина День рождения. А День рождения у Васечкина был всегда.



Васечкин каждый вечер с нетерпением ждал, когда же к нему придёт Реальность. Он ставил машинку на пол, застилал стол чистыми газетами, разгонял по углам нехороших насекомых, выпроваживал смешного и глупого дикобраза в ванную комнату и садился на диван — ждать. Он знал, что когда она придёт, то сразу же скинет туфли, лёгко подбежит к Васечкину и нежно поцелует его в щёку. Всё остальное будет потом, и всё снова будет, как раньше. Он покажет Реальности свои новые вещи, и она их внимательно прочтёт, и тихим голосом скажет: «клёво…» И если вещь будет весёлая, то она будет смеяться, а если грустная — глаза её сделаются влажными. А потом они поужинают и лягут в постель, и будут любить друг друга до самого утра.

Сабеус — это, конечно, чисто приблизительное, выдуманное людьми название старинного города, приютившегося в марсианских тропиках, на пересечении «каналов» Физон и Евфрат. Губы землян просто не в состоянии выговорить три слова в соответствии с литературными нормами языка Хланнах и должны ограничиваться грубой имитацией. Да и руки землян никогда не возводили городов, состоящих исключительно из башен, у которых верхушки много шире оснований, городов, существующих по двадцать тысяч лет. Если бы на Земле и нашелся такой город, люди сами бросили бы его на растерзание туристам; однако марсиане предпочитали иные, более достойные способы зашибить деньгу, даже несмотря на то, что слава о их скаредности давно затмила славу шотландцев. И хоть межпланетная торговля процветала и Фобос превратился в оживленный порт, человек в Сабеусе до сих пор оставался редкостным гостем.

Но она не приходила, потому что болела. Любой бы заболел, попав под грузовик — это Васечкин понимал и разговаривал с Реальностью только мысленно. Мысленно же он и показывал ей новые вещи, и она смеялась или грустила в зависимости от того, какой получалась у Васечкина вещь весёлой или грустной. И говорила: «клёво». И целовала его в щёку. Но всё это было только мысленно. А наяву Васечкин никогда не мог её дождаться, хотя и сидел совершенно неподвижно.

Торопливо шагая по проспектам меж каменных грибов, Грегг поневоле чувствовал, что обращает на себя внимание. Хорошо еще, что кислородный прибор прикрывал ему лицо. Не то чтобы степенные марсиане пялились на прохожего — они варкали, а это много хуже.

Нехорошие насекомые, видя, что Васечкин долго не шевелится, снова начинали наглеть и носиться по комнате, скрежеща облезлыми хвостами о поцарапанный дым. А дикобраз в ванной принимался громко выть от тоски и от того, что он смешной и глупый. Васечкин пытался заглушить его вопли пением, но тут уж начинал шуметь шкаф. Тогда Васечкин окончательно понимал, что сегодня Реальность опять не придёт. Он замолкал, выпускал дикобраза из ванной, вытряхивал из своих карманов змей, кроликов, бильярдные шары и прочий мелкий мусор и садился делать новую вещь. Иногда они у него получались, чаще — нет. Хорошо, что никто не видел те вещи, которые не получались. Они могли бы расстроить кого угодно, даже Мусорщика, который никогда не расстраивался, потому что гадости любил гораздо больше хороших вещей.

Улица Выпекающих Пищу в Очагах — тихая улочка, которую облюбовали ремесленники, философы и солидные квартиросъемщики. Здесь не увидишь ни танца ухажеров, ни парада младших алебардщиков. Здесь не случается ничего занятнее, чем затянувшийся на четверо суток спор о релятивистской природе тел класса нуль или эпизодическая перестрелка, обязанная своим возникновением тому, что здесь свили себе гнезда известнейшие частные сыщики планеты.

Мусорщик неплохо различал гадости и вещи, но он почему-то всегда просил Васечкина делать из вещей гадости, и никогда — наоборот. А это Васечкину не нравилось, потому что гадостей на его книжной полке и так хватало.

Марс, с его холодным глубоким небом и съежившимся солнцем, с шумами, приглушенными разряженной атмосферой, всегда внушал Греггу суеверный страх. Но к Шиалоху он питал определенную симпатию — и когда наконец взобрался по лестнице, погремел трещоткой на втором этаже и был допущен в квартиру, то испытал облегчение, словно освободился от кошмара.

А однажды Мусорщик принёс ему что-то непонятное. Вначале Васечкин подумал, что это хорошая вещь, но когда принялся изучать внимательнее, то понял — гнуснейшая гадость, кое-как слепленная в большой и уродливо-скользкий комок из всех тех гадостей, что Васечкин делал для Мусорщика. А Мусорщик, держа в руках эту большую гадость, попросил сделать вещь, которая бы отображала её сущность, вкратце сообщала о том, что этот уродливо-скользкий комок собой представляет. Васечкин отказываться не стал (очень уж ему не понравилась гадость Мусорщика!) и через час вещь была готова.

— А, Хрехх! — Великий сыщик отложил в сторону струнный инструмент, на котором играл до прихода гостя, и жердью навис над инспектором.— Какое нечастое удовольсствие видеть васс здессь! Вхходите жже, дорогой друхх, вхходите...

Мусорщик посмотрел её и начал ругаться. Он громко возмущался и кричал, что это не вещь, а херня, хотя Васечкин хорошо помнил, что делал не херню, а вещь. Он брызгал слюной и называл Васечкина неблагодарной скотиной, хотя из скотины в доме жили только смешной и глупый дикобраз под подушкой и сиреневое облачко, до той поры мирно дремавшее под столом, а сейчас выплывшее на крики Мусорщика и удивлённо распустившее свои хвостики — большого жирафа, жившего на люстре и недоумённо смотревшего оттуда на Васечкина, скотиной можно было не считать, потому что он ловил сны и совершенно не обращал внимания на вопли Мусорщика, который кричал и ругался всё громче и громче.

Он гордился своим английским произношением, но никакое удвоение согласных не в состоянии передать свистящий и прищелкивающий марсианский акцент.

Васечкин даже испугался, что Мусорщик сошёл с ума — было очень похоже, особенно когда тот стал называть Васечкина бородатым мудаком. Васечкин подумал, что у Мусорщика случилось что-то плохое, может быть даже, что он потерял свою новую вещь. Он попытался выяснить, в чём дело, но Мусорщик не слушал его и кричал до тех пор, пока Васечкин не попытался спрятаться в спичечной коробке. И тогда Мусорщик сильно ударил Васечкина.

Васечкин упал и больно стукнулся об пол, засыпанный обрывками влажной и липнущей к щеке бумаги. Он никак не мог понять, почему Андрейкин так на него кричит? Не понравилась рецензия? Но ведь его новый роман действительно дрянь! Впрочем, почему — его?! Половину романа для Андрейкина писал Васечкин — он не мог не узнать те фрагменты, которыми постоянно донимал его Андрейкин. И зачем же так орать? Не хочешь платить — не плати. Всё равно деньги Свиридовы заберут — они всегда их забирают, они же не обязаны кормить Васечкина за свой счёт. Но кричать-то зачем? Зачем обзывать Васечкина сволочью? Зачем брызгать слюной и орать, что Васечкин и раньше-то был придурком, а после смерти Тани последний ум потерял? Зачем сбрасывать на пол пишущую машинку? Зачем пинать ногами шкаф? Зачем швырять в стену «Help!» — любимый диск Тани… которая всё никак не приходит… потому что она болеет…

Инспектор осторожно вступил в высокую узкую комнату. Радужные змейки, освещающие жилище по вечерам, сонно свернулись на полу среди вороха бумаг, улик и всевозможного оружия; подоконники готических окон покрывал ржавый песок. Квартира Шиалоха не отличалась опрятностью, хотя за собственной особой он следил тщательно. В одном углу он устроил небольшую химическую лабораторию. Остальную часть стен занимали полки, уставленные криминалистической литературой трех планет — марсианскими книгами, земными микрофильмами и говорящими камнями с Венеры. Патриотизм хозяина доказывал барельеф правящей императрицы-матери, кое-где пробитый пулями. Землянину было бы нипочем не усесться на трапециевидную местную мебель, но Шиалох, как учтивый хозяин, держал для гостей стулья и тазы — клиентура у него также была трипланетной.

Васечкину всё-таки удалось спрятаться в спичечный коробок. Он с опаской прислушивался к тому, как Мусорщик топает по комнате, постепенно успокаиваясь. Как он шумно дышит, ворчит что-то непонятное, а потом уходит, громко хлопнув вздрогнувшей от мороза дверью.

— Полагаю, что вы пришли ко мне по служебному, но строго конфиденциальному делу...

Тогда Васечкин выбрался из спичечного коробка и облегчённо вздохнул. Он успокоил пишущую машинку, у которой от крика Мусорщика разболелись буквы; он аккуратно поднял с пола компакт-диск и нежно протёр его ладонью; он поцеловал обиженный шкаф, которому вообще не по делу досталось.

Шиалох достал вместительную трубку. Марсиане с готовностью привыкли к табаку, но в этой атмосфере в него приходилось добавлять марганцевокислый калий.

А потом Васечкин, не обращая внимания на злорадный скрежет портретов, доносившийся из кухни, потащил смешного и глупого дикобраза в ванную комнату. Затем он разогнал по углам нехороших насекомых, подмигнул сиреневому облачку под столом, застелил стол чистыми газетами и сел на диван. Он решил подождать Реальность. Сегодня она непременно должна придти, ведь сегодня у Васечкина День рождения. И Васечкин решил, что уж сегодня-то он обязательно её дождётся. Потому что, не может же Реальность так долго не приходить. Даже если она болеет. Просто нужно хорошенько её подождать, и всё снова будет, как раньше. Потому что сегодня у Васечкина — День рождения.

Грегг так и подпрыгнул:

Июнь, 2003.

— Как вы, черт возьми, догадались?

— Очень просто, мой дорогой друг. Вы чрезвычайно возбуждены, а мне известно, что так вы выглядите только тогда, когда у вас неприятности на работе.

Грегг сухо рассмеялся.

Шиалох был по земным представлениям гигантом: двуногий, семи футов ростом, он отдаленно напоминал аиста. Но узкая, увенчанная гребнем красноклювая голова на гибкой шее была для аиста слишком велика, желтые глаза слишком глубоки, а белые перья тела больше походили на оперение пингвина, нежели летающей птицы, не говоря уже о синем султане на хвосте; на месте крыльев росли красные кожистые ручки с четырьмя пальцами на каждой. Да и держался Шиалох не по-птичьи прямо.

Грегг судорожно дернулся, пытаясь сосредоточиться на деле. Боже правый! Город за окном лежал такой серый и спокойный, солнце катилось на запад над фермами долины Сабеус и пустыней Эриа, по улице только что мирно протарахтела повозка мельника — а он пришел сюда с рассказом, способным разнести Солнечную систему на составные части!

— Да, вы правы,— дело строго конфиденциальное. Если вы сумеете его распутать, то сумму гонорара можете назначить сами.— Блеск в глазах Шиалоха заставил его раскаяться в своих словах, и он запнулся.— Но сначала скажите откровенно. Как вы относитесь к нам, землянам?

— У меня нет предрассудков. Ценен мозг, а не то, чем он покрыт — перьями, волосами или костными пластинками.