Он придвинул стул, сел, положил на колени и открыл портфель с сопроводительными документами, поскольку собирался сам проверить, все ли в них в порядке, а я лениво думал о Габриэлле, прислонясь к стене офиса.
Работа в нем шла обычным чередом, несмотря на раннее утро. Режим от девяти до пяти к этой фирме не имел никакого отношения. Как обычно, кто-то из летчиков отсыпался: один — на раскладушке за барьером, на который облокотился Патрик, второй — на составленных вместе низких буфетах, третий — просто под столом, за которым сидел Ярдман. Все они были завернуты в одеяло с головой и лежали так неподвижно, что поначалу даже не бросались в глаза. Их совершенно не тревожили приходы и уходы, телефонные звонки, стук пишущих машинок, и даже когда Ярдман нечаянно задел ногой спавшего под столом, тот не пошевелился.
За окном возник первый фургон. Он подкатил к стоявшему в ожидании груза самолету. Я отделился от стены, прогнал из головы Габриэллу и тронул Ярдмана за рукав.
— Они приехали, — объявил я.
Он оторвался от бумаг и взглянул в окно.
— Отлично, мой мальчик, вот список. С этими шестью полный порядок, их можно загружать. А вот с этими надо еще разобраться со страховкой. — Он стал рыться в портфеле в поисках нужной бумаги.
Я взял список и пошел к самолету. Я надеялся увидеть Тимми и Конкера, живущих недалеко от конезавода, с которого как раз прибыли лошади. Но оказалось, что опять я лечу с Билли и Альфом. Они прибыли с Ярдманом и сидели в самолете на сложенных частях бокса, уплетая сандвичи. С ними сидел третий человек в брюках для верховой езды и твидовом пиджаке на размер меньше, чем требовалось. На голове у него была зеленая кепка. Он даже не посмотрел на меня.
— Лошади приехали, — объявил я.
Билли с наглым выражением лица промолчал. Альфа я тронул за рукав и показал на иллюминатор. Он увидел фургоны, философски кивнул и стал заворачивать в бумагу оставшиеся сандвичи. Я спустился по настилу, зная, что Билли и не подумает выполнить мои указания, если я буду стоять и ждать.
Шоферы пояснили, что из-за дорожных работ им пришлось сделать крюк. Скорее всего, они сделали его через кафе. Конюхи, прибывшие с матками, стали помогать нам грузить лошадей. Человек по имени Джон, приехавший с Билли и Альфом, вел себя достаточно отстраненно, но вшестером мы поставили рекорд скорости при погрузке с участием Билли. Я решил, что он оставил меня в покое исключительно потому, что Ярдман был рядом и я мог в случае чего пожаловаться.
Ярдман уладил формальности с последними двумя лошадьми, и мы стали грузить и их. Затем отправились в отдел паспортного контроля аэропорта, где усталый чиновник взял наши потрепанные паспорта, просмотрел их и вернул. На моем было по-прежнему «мистер Грей», ибо именно этот вариант я избрал, заполняя заявление, и менять на «лорд Грей» не торопился.
— Четыре конюха и вы, — спросил чиновник Ярдмана, — так?
— Так, — отозвался Ярдман и с трудом подавил зевок. Он не любил рано вставать.
Мимо нас, извиваясь, словно змея, пошла вереница утомленных пассажиров с дешевого ночного рейса.
— О\'кей, — сказал чиновник, вяло оглядев туристов, и вернулся в свою будочку.
Далеко не все бывают в лучшей форме до завтрака. К самолету Ярдман шел вместе со мной.
— Я договорился о ленче с нашими тамошними партнерами, мой мальчик, — сообщил Ярдман. — Вы знаете, что такое деловые ленчи. Они тянутся часами. Боюсь, вам придется немного погулять по аэропорту. Я надеюсь, вы не очень утомитесь от такой прогулки.
— Прогулка — вещь полезная, — неискренне сказал я. — Чем дольше окажется ленч, тем лучше.
Пьяный Билли ничуть не хуже, чем Билли трезвый, и к тому же я не собирался торчать в аэропорту и любоваться как он накачивается пивом.
Патрик и его команда были у самолета в состоянии боевой готовности. Они уже все проверили. Грузовик с аккумуляторами уже стоял у носа самолета, и от него тянулись провода.
Мы с Ярдманом поднялись вслед за Билли, Альфом и Джоном в самолет по заднему трапу, а Патрик со вторым пилотом Бобом и бортинженером Майком забрались в кабину по переднему; работники аэропорта откатили оба трапа, затем, разъединив на секции трап-настил, убрали и его. Когда я закрывал двойные двери, ближний левый пропеллер стал медленно вращаться, затем взревел, и самолет завибрировал. Момент, когда начинали работать двигатели, всегда приводил меня в хорошее настроение, и я пошел проверять лошадей, улыбаясь вовсю.
Патрик вывел самолет на рулежную дорожку, потом свернул на площадку для предстартовой проверки двигателей. Корпус самолета сотрясался, и тормоза еле удерживали его, когда Патрик запустил двигатель на полную мощность. Держа за хомут двух лошадей, я машинально проделывал в уме последние проверочные операции, между тем Патрик убавил мощность, снял самолет с тормоза и повел его на единственную большую взлетную полосу Гатвика. Снова взревели двигатели, и самолет побежал по дорожке со скоростью сто с лишним миль в час, отчего людей и лошадей бросило назад. Мы взлетели точно по расписанию, и самолет, описав в воздухе большой полукруг, набрал высоту и двинулся в сторону Ла-Манша на радиомаяк в Дьепе.
Жеребые кобылы отнеслись ко всему этому с полным спокойствием, и, убедившись, что с ними все в порядке, я двинулся на кухню, наклоняясь, чтобы не стукнуться о багажные полки, и переступая через крепежные цепи. Бортинженер Майк уже наливал кофе в стаканчики и красным фломастером писал наши имена.
— Все в порядке? — спросил он меня, вскидывая и опуская брови.
Когда я ответил утвердительно, он написал: «Генри», «Боб», «Патрик» и спросил у меня имена остальных. После чего «мистер Я.», «Билли», «Джон» и «Альф» пополнили шеренгу. Он налил кофе в стаканчики для членов экипажа потом мне, и я понес кофе Патрику и Бобу, а Майк вышел спросить остальных, не желают ли они утолить жажду.
После полумрака салона в кабине пилотов было ослепительно светло от восходящего солнца. Оба пилота были в темных очках. Патрик снял свой мундир и принялся за первый банан из традиционной связки. Рядом с ним лежала карта полета — с кружочками, обозначавшими радиомаяки, а между ними были закрашенные голубым пространства, разрешенные для полетов. Боб отодрал ватку от пореза на щеке. Снова выступила кровь, и он выругался, но что именно он сказал, я не услышал из-за шума мотора. Оба пилота были экипированы наушниками с микрофоном на стальной изогнутой ленте. Они переговаривались через передатчик, встроенный в штурвал, поскольку нормальное общение в таком грохоте было исключено. Улыбнувшись и жестами поблагодарив за кофе, они снова целиком сосредоточились на своей работе. Я постоял немного, а потом ушел. Завернув на кухню, я захватил оттуда стаканчик, помеченный «Генри», прошел в салон, сел на брикет сена и глянул в иллюминатор. Там уже показался берег Франции. Мы миновали Дьеп и взяли курс на Париж. День как день, полет как полет. Но в конечном пункте — Габриэлла.
Каждые полчаса я ходил проверять кобыл, но они оказались послушными и держались в самолете как бывалые путешественницы. Обычно лошади в полете не выказывают особого аппетита, но две кобылы лениво жевали сено, а одна, сзади, прямо-таки уплетала его за обе щеки.
Я начал отвязывать опустевшую сетку, чтобы положить в нее еще сена, как вдруг за моей спиной раздался голос:
— Я сам.
Я обернулся. Это был Билли.
— Ты? — Удивление и ирония утонули в реве моторов.
Он кивнул, потом отпихнул меня с дороги и сам отвязал сетку. Я с удивлением наблюдал, как он отошел с ней в правый проход и стал доверху набивать свежим сеном. Затем он подошел к боксу и снова повесил сетку на место, крепко-накрепко привязав тесемки. Молча он протолкнулся мимо меня, обдав ледяным презрением, светившимся в его глазах-прожекторах, и плюхнулся на одно из сидений в хвосте, словно давая выход накопившейся злости.
Сразу за ним сидели Ярдман и Джон. Ярдман сурово покосился на Билли, хотя, по-моему, он должен был погладить его по головке и наградить орденом за самообладание.
Потом Ярдман перевел взгляд с Билли на меня, и на его лице заиграла неуверенная улыбка.
— Когда прилетаем? — крикнул он мне.
— Через полчаса.
Он повернул голову к окну, а я посмотрел на Джона. Тот спал. Его кепка съехала на затылок, а руки безжизненно лежали на коленях. Пока я смотрел на него, он вдруг открыл глаза, и его лицевые мускулы, до того расслабленные, напряглись. Я видел его впервые, и тем не менее у меня возникло странное ощущение, что мы знакомы. Впрочем, это ощущение длилось лишь секунду, потому что Билли, вставая с места и проходя мимо меня, воспользовался тем, что Ярдман смотрит в окно, и сильно лягнул меня, угодив по лодыжке. Я повернулся и, резко махнув ногой, с удовлетворением отметил, что каблук попал ему по голени. В один прекрасный день, размышлял я, улыбаясь про себя и продвигаясь по самолету, Билли это надоест. Раз и навсегда.
Четырехчасовой перелет от Гатвика до аэропорта Мальпенса оказался легким. Я стоял, держал за хомуты кобылиц и смотрел, как красно-белые строения в конце аэропорта увеличиваются в размерах. Мы шли на посадку, Патрик выровнял самолет в двадцати футах от посадочной полосы на скорости сто десять миль в час. Легкий толчок — и самолет приземлился с максимально выпущенными закрылками и с предельно допустимой скоростью. Кобылы даже не вздрогнули. Высший пилотаж.
В самолет поднялись таможенник и два его помощника. Ярдман вынул из портфеля сопроводительные бумаги. Проверка прошла без осложнений: быстро, но тщательно. Таможенник с легким поклоном вернул бумаги Ярдману и разрешил выгрузку.
Ярдман на всякий случай решил не присутствовать при этой процедуре, отговорившись тем, что ему надо посмотреть, не встречают ли его в аэропорту партнеры. Поскольку было лишь половина двенадцатого и до ленча далековато, это казалось сомнительным, но тем не менее Ярдман, поблескивая очками, деловито спустился по настилу, и его худощавая фигура стала удаляться. Экипаж высадился по трапу и последовал за ним. К самолету подкатила большая автоцистерна «Шелл», и трое в белых комбинезонах начали заправку самолета.
Мы выгрузили лошадей из самолета и загнали в поджидавшие их автофургоны в рекордное время. Билли явно хотел не меньше моего скорее разделаться с этим делом. Уже через полчаса после приземления я переоделся — снял свитер, надел пиджак и, распахнув стеклянную дверь, вошел в здание аэровокзала. Я стоял и смотрел на Габриэллу. Она продавала куклу в национальном платье, показывала покупателю ее юбки — верхнюю и нижнюю, лицо ее оставалось сурово-сосредоточенным. Тяжелая черная прядь волос упала ей на лоб, когда она наклонилась над прилавком и тихо покачала головой в ответ на слова бортинженера Майка, который и был покупателем. При виде Габриэллы у меня защемило сердце. Я не мог представить, как через три часа улечу назад. Вдруг, словно ощутив на себе мой взгляд, Габриэлла подняла голову, увидела меня, и лицо ее осветилось широкой, радостной улыбкой.
Майка явно удивила такая перемена, и он обернулся, чтобы понять причину.
— Генри! — воскликнула Габриэлла, в ее голосе прозвучала радость. — Привет, дорогой.
Игорь Ревва
— \"Дорогой\"? — удивился Майк, и его брови прыгнули вверх и вниз.
Крысоед
— С недавних пор я удвоила свой английский запас слов, — пояснила мне Габриэлла по-французски. — Теперь я знаю два слова.
Игорь Ревва
— И самые важные, надо заметить.
Крысоед
— Эй, Генри, — воскликнул Майк, — если ты умеешь с ней объясняться, то спроси насчет куклы! У моей старшей дочери завтра день рождения, и она начала собирать такие вот штучки, но я понятия не имею, понравится ей эта кукла или нет.
(рассказ)
— Сколько ей?
А знаешь, сынок, как раньше на пароходах с крысами-то боролись? Отловят с десяток этих тварей, да в железную бочку их — голодом морить. А сверху железной же сеткой прикроют, чтоб не сбежали. Крысы-то — твари злобные, вот с голодухи они и начинали друг дружку жрать. А выживала, само собой, сильнейшая. И вот от такого крысоеда, когда его отпустишь уже на волю, остальным крысам изрядно доставалось. Потому как, привык он уже к такому рациону — своими же трапезничать — и ничего другого в пищу употреблять уже не может. Вот, так-то, сынок!.. (матросские байки)
— Двенадцать.
До начала оставалось не больше минуты. Сергей закрыл глаза и глубоко вздохнул, пытаясь утихомирить торопливо стучащее сердце. Но как тут успокоишься?! Финальная игра!
Я объяснил ситуацию Габриэлле, и она, кивнув, тотчас же достала другую куклу, с более симпатичным личиком и ярче одетую. Она завернула ее, а Майк стал отсчитывать лиры. Как и у Патрика, его бумажник был набит валютой разных стран, и он усыпал прилавок немецкими марками, прежде чем нашел то, что хотел. Кое-как собрав свои купюры, он поблагодарил Габриэллу на примитивном французском, сунул сверток под мышку и отправился в ресторан на втором этаже. В самолете нас обычно кормили упакованными ленчами, но Майк и Боб предпочитали обильные и неторопливые трапезы на земле.
Нет, нужно держать себя в руках! Он так долго шёл к этому! Очень долго…
Я же вернулся к Габриэлле и попытался утолить мой собственный голод долгим взглядом и прикосновением к ее руке. По ее ответной реакции я понял, что для нее самой это было нечто вроде чашки риса для голодающего из Индии.
Ведущая — молодая весёлая блондинка с задорным взглядом — ободряюще улыбнулась Сергею и прошептала:
— Лошади прибывают в два тридцать. Тогда и начнется погрузка. После этого я, наверное, смогу вырваться ненадолго, если мой босс задержится на ленче.
— Не волнуйтесь. Я за вас буду болеть, честное слово! Вы обязательно выиграете!
Габриэлла со вздохом поглядела на часы. Десять минут первого.
Сергей кивнул и проглотил комок в горле. Он обязательно выиграет. Финальная игра, их осталось двое. И миллионы телезрителей сегодня будут внимательно следить за ним, подмечать все его промахи и оплошности, радоваться удачным ходам и решениям. Если бы не прямой эфир, вполне возможно, что Сергей и не нервничал бы так сильно. Но шоу «Через стекло» никогда не пускают в записи. И никогда не повторяют. Лозунг телепередачи — «Каждое слово — уникально!!!» — соблюдается свято.
— Через двадцать минут у меня перерыв на час. Пожалуй, устрою-ка я перерыв на два часа. — Она повернулась к девушке в соседнем магазинчике \"дьюти-фри
[6]\". После недолгих переговоров она весело объявила: — Я отработаю за Джулию лишний час в конце, а она заменит меня днем.
Я поклонился в знак благодарности сменщице, на что та ответила быстрой белозубой улыбкой, показавшейся особенно ослепительной на мрачноватом фоне винных полок.
Сергей бросил быстрый взгляд на своего соперника. Точнее сказать соперницу. Тридцать лет, тёмные длинные волосы, стройная, нервно улыбающаяся. Тоже волнуется. Хорошо, что в финале ему предстоит встретиться именно с женщиной. Весь свой арсенал домашних заготовок, рассчитанных на оппонента-мужчину он использовал ещё в четвертьфинале. Единственное, что у него оставалось в запасе — одна фраза. Коронная фраза, над которой он ломал себе голову больше месяца. Фраза, способная убить наповал любого противника.
— Хочешь перекусим вон там? — спросил я, показывая туда, куда удалились Майк и Боб, но Габриэлла покачала головой:
— Слишком людно. Меня здесь все знают. Лучше съездить в Милан, если у тебя есть время.
Сергей невесело улыбнулся, вспоминая, как долго и кропотливо он подбирал для неё необходимые слова, нужный тон, интонацию и мимику. Двадцать семь слов! Бесконечно длинная цепочка, сложенная в безукоризненную картину! Почему-то Сергею казалось, что она должна будет подействовать на женщину сильнее даже, чем на мужчину. Нет, хорошо что в финале его соперником выступает женщина…
— Если лошади приедут раньше, пусть подождут.
— Приготовьтесь! — звонко произнесла ведущая. — Займите свои места! Пятиминутная реклама — и мы начинаем!
— Вот именно! — одобрительно кивнула она, и уголки ее рта поползли вверх.
В наступившей ватной тишине Сергей не спеша, стараясь казаться уверенным, прошёл в свой отсек стеклянной кабинки и опустился в кресло перед столиком. Тут же вспомнив, торопливо привстал и вытащил из кармана носовой платок — от нервного напряжения лоб его покрылся потом.
Тут в зал хлынула толпа прибывших пассажиров, и они стали толкаться у прилавка Габриэллы. Я отошел к бару-кафетерию в другом конце зала и решил переждать там эти двадцать минут. За одним из столиков в одиночестве сидел Ярдман.
Он жестом пригласил меня присоединиться, чего я не сделал бы по своей воле, и порекомендовал, чтобы я заказал, как и он, двойной джин с тоником.
На столике перед ним уже стояла чашечка с кофе. Массивная стеклянная пепельница играла в свете прожекторов своими гранями. Изящный хрустальный графин с холодной водой, тонкий восьмигранный стакан… Сергей усмехнулся вспоминая, как в полуфинале соперник запустил в него точно таким же графином. Ну и рожа у него тогда была!..
— Я лучше выпью кофе.
Ведь специально же ставят на столике столько предметов! Чтобы больше было соблазна. Вот у того мужика нервы и не выдержали. Хорошо ещё, что соперники разделены небьющимся стеклом…
— Как вам будет угодно, мой мальчик, — махнул он рукой.
Ловкие руки ассистентов закрепляли на висках у Сергея малюсенькие датчики. Сергей дождался, пока они закончат проверку своего оборудования и уйдут, а затем осторожно вытер вспотевшую лысину.
Я неторопливо осматривал просторное помещение аэровокзала: стекло, полированное дерево, длинная терраса. По одной стороне рядом с кондитерским прилавком тянулась стойка, где подавали кофе, пиво, молоко и джин. Дальше, за одним из столиков, тесной группкой спиной ко мне сидели с кружками пива Билли, Альф и Джон. «Два с половиной часа такого отдыха, — подумал я, — и у нас будет веселенькое возвращение».
Вообще-то побрить голову Сергей решился в самый последний день перед началом шоу. И с тех пор — уже три с половиной месяца — это приходилось делать почти ежедневно. Сергей знал, насколько нелепым и смешным кажется в таком виде. И все его противники, словно сговорившись, в первую очередь обращали внимание именно на его лысину. Они не понимали, что Сергей сделал это специально, потому что когда ты хорошо осведомлён о своей слабой стороне, то можешь заранее подготовиться к её обороне. Что ощутили на себе все те, кто проиграл ему в предыдущих раундах.
— Ваши партнеры не приехали? — спросил я Ярдмана.
— Задержались, — вздохнул он в ответ. — Но должны подъехать к часу.
Сергей посмотрел сквозь бронированное стекло на женщину и с удивлением заметил, что она сосредоточенно листает небольшой блокнот. Сам он ничего из своих заготовок не записывал, полагаясь исключительно на память. К тому же такой блокнот вполне мог попасть в руки соперника, а это равнозначно полному провалу.
— Вот и хорошо, — сказал я, имея в виду свои собственные проблемы. — Вы не забудете спросить их насчет Саймона?
Сергей покосился на индикатор эмоций — два небольших окошечка с алыми циферками. Каждое из них показывает накал страстей, бушующий в душах игроков. И эти кровавые суставчатые цифры будут присутствовать на экранах телевизоров в течение всего шоу. Они непрерывно будут менять свои показания, сигнализируя о том, кто из игроков находится ближе к проигрышу. Но пока ещё они отображают, можно сказать, сущую ерунду. У него — 047, у соперницы — 035. Чёрт! Сергей сжал челюсти, видя как индикатор тут же отреагировал на его волнение и сменил свои показания на 051. Спокойнее! Так он ничего не добьётся!
— Саймона?
Яркий свет залил всю студию. Громкая протяжная мелодия заполнила помещение. Возле четырёх камер, наблюдающих за Сергеем, зажглись синие огоньки.
— Ну да, насчет Саймона Серла.
— Добрый вечер, уважаемые телезрители! — раздался звонкий голос ведущей. — В эфире телешоу «Через стекло»! Мы рады приветствовать вас у экранов телевизоров! Сегодня состоится заключительная встреча! Сегодня мы наконец, узнаем, кто из игроков нынешнего турнира получит долгожданный приз! Тридцать миллионов рублей!..
— Ах да, Серл. Разумеется, мой мальчик, спрошу.
Сергей знал, что сейчас на экранах показывают здоровенный прозрачный куб, наполненный банковскими упаковками денег.
Из служебной двери вышел Патрик, поздоровался с Габриэллой через головы покупателей и подошел к нам.
— …В нелёгкой борьбе! Доказав своё право на этот приз своим талантом, своей сообразительностью, своей реакцией, своей эрудицией, самообладанием!..
— Выпить не желаете? — спросил его Ярдман, указывая на свой стакан.
Сергей поморщился. Ведущая будет молоть языком ещё минуты три, не меньше. Он снова посмотрел на индикатор эмоций. 042! Однако! Странно, что болтовня этой девчонки его немного успокоила. А соперницу — наоборот. У неё уже 037…
Он лишь хотел проявить учтивость, но Патрик возмущенно фыркнул:
— …Сегодня мы увидим, наконец, человека, лучше всего приспособленного к жизни в нашем сложном обществе! В обществе, где культура окружающих часто оставляет желать лучшего! Человека, способного выжить во всё расцветающей атмосфере хамства и грубости, которая день ото дня продолжает усиливаться, несмотря на все жёсткие меры, предпринимаемые правительством!..
— Нет, конечно.
— Почему?
Сергей улыбнулся и подумал, что чёрта с два он бы выжил, если б не его газовый пистолет. Одно дело — отвечать на оскорбления человека зная, что тот не сможет предпринять в ответ никаких физических действий; и совсем другое — делать то же самое где-нибудь на улице, поздно вечером, в полутёмном проходном дворе… Сергей всегда чувствовал себя спокойнее возвращаясь поздно вечером с работы, когда ладонь его сжимала в кармане рифлёную рукоять.
— Я думал, вы знаете. Нам запрещается летать, если хотя бы за восемь часов до этого мы принимали алкоголь.
— …Здесь можно говорить всё! Здесь можно делать всё! Единственное, что ОБЯЗАН делать участник, это сохранять спокойствие! Не волноваться! Ни в коем случае не волноваться!..
— Восемь часов? — удивленно протянул Ярдман.
Сергей опять покосился на индикатор эмоций. У него — 040, у соперницы — 039. Почти сравнялись…
— Да, а после хорошей вечеринки — сутки, лучше двое.
— …Итак! Мы начинаем финальную игру! И финал обещает быть очень интересным! Взгляните сами — эмоции игроков почти одинаковы!..
— Я этого не знал, — растерянно произнес Ярдман.
Сергей почувствовал, что ему наконец-то удалось расслабиться, и ещё раз посмотрел на соперницу. Женщина напоминала статую — неподвижная, безразличная, спокойная. Словно бы погружённая в медитацию.
— Распоряжение министерства авиации, — пояснил Патрик. — А вот кофе выпью.
Напрасно, подумал Сергей. Подобное поведение вряд ли может вызвать симпатию у телезрителей. Они гораздо лучше восприняли бы образ весёлой горячей девчонки, свойского человека, готового к любым неожиданностям.
Когда официантка принесла кофе, он бросил туда четыре кусочка сахара и стал мешать кофе ложечкой.
Мелодичный сигнал, секундная тишина…
— Мне вчера понравилось на скачках, — сказал он, улыбаясь одними янтарными глазами. — Я опять пойду. Ты когда скачешь в следующий раз?
Начали!!!
— Завтра.
Первой же своей фразой женщина обратила внимание не на лысину Сергея (как тот надеялся), а на его костюм. Он удачно парировал её фразу, но женщина тут же спокойно возразила ему, намекнув о его неудачной женитьбе.
— Тогда не выберусь. А когда еще?
Она была хорошо осведомлена о нём! Он же этим похвастаться не мог. И его индикатор эмоций сразу же сменил свои показания на 084. Сергей снова попытался парировать её удар, но опять не совсем удачно. Чувствуя, что он уже теряет над собой контроль, Сергей наугад выпалил какую-то совершенно безвредную на его взгляд фразу, и с изумлением увидел, что она довольно ощутимо ранила его соперницу. Её индикатор сразу же показал 292! Против его 102! Что же он такого сказал?!
Я посмотрел на Ярдмана и сказал:
Сергей ушёл в глухую защиту. Он парировал её удары, стараясь осторожно нащупать слабое место, понять, что именно вывело женщину из равновесия.
— Это зависит от того, когда у меня командировки.
Время текло неумолимо. До конца матча оставалось всего три минуты. Его индикатор подполз уже к трём сотням. У соперницы — 320. Пока ему везёт, но — надолго ли?..
— Вчера я ездил в Челтенхем, — обратился Патрик к Ярдману с присущей ему открытостью, — и представляете, наш Генри пришел четвертым в Золотом кубке. Очень интересное зрелище!
Сергей решил для себя, что свою коронную фразу он произнесёт за полминуты до окончания матча. Это был его последний шанс. Фраза содержала в себе все мыслимые (и немыслимые) оскорбления, какие только способен был нанести один человек другому. И она просто обязана была спасти положение! Но скажет её Сергей за тридцать секунд до конца, не раньше! Чтобы у женщины не было времени опомниться, но и чтобы она вполне успела осознать своё поражение.
— Так вы хорошо знакомы? — спросил Ярдман.
Словесная дуэль становилась всё ожесточённее. Мат практически полностью заменил все остальные слова. Эмоции игроков были почти одинаковыми — 452 у Сергея, и 440 у его соперницы. И вдруг!..
Его глубоко посаженные глаза не были видны за стеклами очков. Косо проникавшие лучи солнца высвечивали каждое пятнышко на его желтоватых щеках. Я по-прежнему не испытывал к нему никаких определенных чувств: ни привязанности, ни неприязни. Работать с ним было просто, он вел себя достаточно дружелюбно, но оставался для меня загадкой.
Сергей вдруг нащупал брешь в её обороне! Всё ещё не веря своему успеху он торопливо сложил в уме необходимую фразу, содержащую все возможные намёки на слабое место своего противника. Тщательно проверил всё ещё раз и громко, подкрепляя слова жестикуляцией, выпалил её.
— Да, мы знакомы, — сказал Патрик. — Мы познакомились в одном из полетов.
Эффект превзошёл все его самые смелые ожидания. Женщина замолчала и Сергей увидел, как её индикатор стремительно начал набирать обороты!
— Понятно.
500! 600!! 900!!!
К нам подошла Габриэлла. Поверх темного форменного платья она надела замшевое пальто. На ногах у нее были черные лакированные туфли без каблуков, а в руке сумочка. Аккуратная, собранная, самостоятельная девушка, почти красавица, которая относилась к работе всерьез, а к мужчинам — как к развлечению.
Есть!!! Попал!!!
Когда она подошла, я встал и, пытаясь подавить странное чувство гордости, представил ее Ярдману. Он вежливо улыбнулся и заговорил с ней по-итальянски, что стало для меня сюрпризом.
Женщина смотрела на него неподвижным взглядом. Губы её дрогнули, индикатор показывал 950. И тогда Сергей придал себе смущённый вид и произнёс всего одну самую безобидную фразу:
Патрик начал переводить, шепча мне в ухо:
— Простите… Я не знал…
— Он говорит, что был в Италии во время войны, — что с его стороны бестактно, потому что ее дед погиб, отражая наступление союзников в Сицилии.
Всё!!! Женщина закрыла лицо ладонями и плечи её задрожали. Сергей покосился на алые циферки — 999! Просто потому, что индикатор рассчитан на три разряда! Полная победа!!! За сорок семь секунд до окончания матча!!!
— Тогда ее еще не было на свете, — возразил я.
Следующие несколько часов Сергей плохо запомнил. Его поздравляли, он что-то говорил в телекамеру, радостно улыбался, благодарил, жал руки спонсорам шоу, целовал в щёку ведущую… К выходу из телестудии его сопровождала целая толпа. Ведущая шепнула Сергею на ухо, что на улице его уже поджидают журналисты. Они действительно его там поджидали…
— Верно, — улыбнулся Патрик. — Впрочем, она настроена к Англии вполне дружески.
— Мисс Барзини сказала мне, что вы везете ее в Милан на ленч, — сказал мне Ярдман.
Сотни корреспондентов теле- и радиокомпаний; тысячи журналистов газет и журналов! И все они наперебой кинулись поздравлять победителя, спрашивать о том, как он собирается потратить свой выигрыш, интересоваться, трудно ли было стать победителем шоу «Через стекло»… Сергей плохо слышал их восторженно-захлёбывающиеся речи. Он всё ещё никак не мог поверить, что стал победителем, что смог обойти всех конкурентов, встать на голову выше их и доказать своё право на приз. Только сейчас Сергей ощутил, насколько сильно он выложился. Но он вдруг почувствовал, что теперь ему будет чего-то не хватать в жизни…
— Если вы не возражаете, — отозвался я. — Я вернусь к половине третьего, когда прибудут матки.
Чего? Игры! Возможности бороться с противником лицом к лицу, с открытым забралом! Честно говорить ему, что он о нём думает!…
— Я ничего не имею против, — кротко отозвался он. — А куда вы хотите поехать?
Сергей обвёл взглядом раскрасневшиеся лица жадно ожидающих его ответа корреспондентов, мертвенно поблёскивающие объективы фото и телекамер, и неожиданно для себя самого набрал полную грудь воздуха и выдал длинную фразу из двадцати семи безупречно подогнанных слов, которую так долго готовил, и которую так и не смог использовать в этом телешоу…
— \"Тратториа Романа\", — быстро отозвался я. Именно там мы с Патриком и Габриэллой обедали в первый вечер.
* * *
— Отлично, а то я очень проголодалась, — сказала Габриэлла, пожала руку Ярдману и помахала рукой Патрику: — Ариведерчи!
Сергею дали тридцать суток за злостное хулиганство, выразившееся в публичных нецензурных высказываниях…
Мы пошли по залу, держась за руки. Я обернулся один раз. Патрик и Ярдман смотрели нам вслед. Оба они улыбались.
Апрель, 2002.
Глава 11
Когда дело дошло до еды, ни у одного из нас не оказалось аппетита. Мы кое-как доели лазанью и стали пить кофе. Нам нужно было только находиться рядом. Мы мало говорили, но, видно прочитав мои непристойные мысли, Габриэлла сказала вдруг, что мы не можем поехать к ее сестре, потому что она дома и несколько ее детей тоже.
— Этого-то я и боялся, — криво улыбнулся я.
— Придется все отложить до следующего раза.
— Увы! — Мы оба одновременно вздохнули и рассмеялись.
Чуть позже, попивая горячий кофе, Габриэлла спросила:
— А сколько таблеток было во флаконе, который ты послал мне с Саймоном Серлом?
— Не знаю. Я не считал, но флакон был на три четверти полон.
— Мне тоже так показалось, — сказала Габриэлла со вздохом. — Мне вчера позвонила жена булочника и попросила достать еще. Она сказала, что дно флакона было набито бумагой, но мне кажется, она просто раздала таблетки подругам, а теперь жалеет.
— Никакой бумаги во флаконе не было. Только вата сверху.
— Я тоже так подумала, — Габриэлла горестно поморщилась. — Лучше бы она сразу сказала мне правду.