— Ах, этого я сказать не могу. Они ведь на самом деле тайные. У меня припасено для него столько нежных слов! Как правило, на английском. Английский для меня — язык любовных признаний. Он такой красивый.

Постепенно все это выплыло наружу. По меньшей мере, начало носиться в воздухе. Фрейлина торжественно поклялась молчать и, разумеется, не сдержала слова. Не вытерпела и пары дней. Призналась ближайшей подруге, взяв с нее, в свою очередь, великую и страшную клятву.

В результате подруга продержала рот на замке целые сутки, а то и двое. А потом, опять-таки под страшным секретом, поделилась услышанным с одной-двумя приятельницами. Те, пусть и дав обет молчания, не замедлили нарушить его буквально сразу же. И вскоре вся Москва давилась от смеха, вспоминая о том, что царица считает английский языком любовных признаний. И только ленивый не повторял с издевкой нежных слов, которыми обменивались Алике и Ники: Lovy, Boysy, Sweet One, My Soul, Manykins-mine, Sweetie, Pussy-mine[14].

Вдосталь посмеявшись над Алике, одна из кумушек непременно напоминала остальным: «Она пришла к нам из-за гроба. Она принесет несчастье».

А генерал-губернатора Москвы стали с тех пор презрительно именовать князем Ходынским.

15

Еще восемь дней подряд в Москве пили, гуляли, веселились, проводили музыкальные вечера и устраивали государственные приемы. 19 мая пир прошел в Александровском зале Кремля, а уже 20-го давал бал генерал-губернатор. 21-го московская знать собралась в Колонном зале — устроителем этого приема был князь Трубецкой. На приеме присутствовали четыре тысячи человек. 22-го царская чета прибыла с официальным визитом в Троице-Сергиевскую лавру, а утром 23-го Ники пожертвовал двадцать тысяч рублей в качестве первого взноса на строительство детского дома для сирот Ходынки. Тем же вечером в Андреевском зале Кремля был дан торжественный ужин в честь английского посла; гостей туда пришло три тысячи сто. Скуповатые немцы ограничились проведением музыкального вечера 24-го, а уже 25-го состоялся ужин для всего дипломатического корпуса. В завершение череды празднеств 26 мая прошел военный парад — и не где-нибудь, а на Ходынском поле. Выглядело оно к этому времени уже безукоризненно, да и день вновь выдался превосходный. Николай выехал на парад в карете, запряженной шестеркой белых лошадей. Тридцать восемь тысяч пятьсот шестьдесят пять нижних чинов под командованием двух тысяч офицеров промаршировали по плацу на глазах у шестидесяти семи генералов.

К этому времени я уже дожидался приказа покинуть Россию. Я не знал, не заскучаю ли в захолустном Хафельде после великолепных деньков, проведенных в Москве, но Маэстро поспешил заверить меня: «Отнесись к Хафельду со всем вниманием. Он того заслуживает». У меня не было причины верить Ему или, наоборот, не верить, — в конце концов, Он никогда не раскрывает нам своих подлинных планов и намерений, — однако должен признаться, что по возвращении в Австрию я чувствовал себя куда лучше, чем долгие десятилетия до того. «Ходынка» стала крупнейшей операцией, в какой мне когда-либо довелось поучаствовать. По меньшей мере, так казалось тогда.

— А более сильные соседи смогут все это у них отобрать! — заявила Кира. — Красота!

Прискорбно, что у большинства бесов детальные воспоминания вычеркиваются из памяти, однако Маэстро придерживается в этом отношении правил, принятых в разведывательных службах мира сего. Никому из разведчиков не положено знать о той или иной операции больше, чем требуется для решения поставленной перед ним конкретной задачи. Нам, в свою очередь, не рекомендуется хранить в памяти то, что не пригодится впоследствии в ходе работы над новыми проектами.

— Да помолчите же вы, девушка! — рассердился Костенко. — Разве вы не читаете газет? Разве вы не видите, что до сих пор все губернии и департаменты продолжают мечтать о своей независимости? Восстания в Ирландии и Квебеке! Восстания в Пакистане и Чили! Даже в Австралии!..

— Для меня все это звучит не очень убедительно, — возразил я. — Не знаю, где был бы, например, тот же самый Пакистан без Восточной Империи. Скорее всего под владычеством Западной… Или нет, Англия! Да? Ну уж насчет Индийских губерний — можете быть спокойными! Они бы точно продолжали оставаться «жемчужиной английской короны»! Хороша независимость!

— Я уверен, что со временем они бы сумели избавиться от английского владычества, — заявил Костенко. — Самое главное — дать им такую возможность. Изменить историю!

Поскольку я верю в то, что являюсь бесом уже несколько веков и когда-то высоко вознесся на этом поприще (и только потом был понижен в ранге), мне самому любопытно, как могло получиться, что я узнал в России много для себя нового и в высшей степени поучительного. Но не будем забывать о том, что истинно дьявольскую изощренность каждый раз приходится нарабатывать заново, потому что с окончанием очередной операции она иссякает тоже. Мы стремительно приобретаем новые навыки и, увы, так же быстро утрачиваем. Поэтому вдвойне примечательно, что как раз московские воспоминания Маэстро позволил мне сохранить. Я помню Ходынку, и это помогает мне оставаться в практически безупречной форме. Вернувшись в Верхнюю Австрию, я — с оглядкой на наши российские достижения — легко поверил в то, что и на здешнего клиента — юного Адольфа Гитлера — у нашего Маэстро имеются не слишком тривиальные планы.

— Послушайте! — Я выставил перед собой руку, словно пытался отгородиться ладонью от извергаемого им бреда. — Послушайте! Ведь историю изменить нельзя! Не получится это! Нет такого способа, чтобы изменить события, которые уже ПРОИЗОШЛИ! Так не бывает!

— Доказать? — усмехнулся Костенко.

Я замолчал. Действительно, а есть ли возможность предвидеть будущее? Месяц назад я тоже считал, что такое невозможно.

Избавившись от необходимости повиноваться вслепую (что все же несколько унизительно) и чувствуя себя поэтому необычайно хорошо, я сумел возрадоваться даже возвращению в захолустный Хафельд. И довольно скоро перестал думать о Ники с Алике. Да и чего ради? Если в дальнейшем меня вновь отправят в Россию, все тамошние воспоминания моментально восстановятся.

А еще совсем недавно я (и вместе со мной еще очень и очень многие люди!) считал, что невозможны телепортация, энергетическое оружие…

Костенко внимательно смотрел на меня.

Интересно, однако же, что я подумал именно об этом, потому что в 1908 году меня вновь откомандировали в Россию и я пробыл там восемь лет, вплоть до убийства Распутина, да, того самого Распутина, бесподобного человека и исключительно важного для нас клиента. Распутин работал в тесной смычке со мной, однако категорически настаивал на том, чтобы не прерывать отношений и с одним из Наглых, изобретательным и чрезвычайно упрямым. Что за войны вели мы с этим Наглым за Распутина у каждого входа и выхода в его ни с чем не сравнимую душу!

— Давай его прибьем? — предложила Кира. — Надоели мне эти бестолковые разговоры. Если до этого придурка не доходит то, что ты ему говоришь, надо действовать решительнее!

— Помолчи, — ответил я и снова повернулся к Костенко: — Хорошо, Сергей Антонович, я вам верю. Допустим, что вы и правда сможете изменить прошлое планеты. Допустим также и то, что вы считаете необходимым поступить именно так. Но я-то считаю иначе! И тут получается следующая ситуация — ваше желание против моего. Для меня лично мое желание имеет гораздо большее значение, нежели…

Стоило бы описать эти исключительные события, но только не в рамках данной книги. Покончив со всем, что в теории литературы называется лирическими отступлениями и эпическими замедлениями, я перехожу к рассказу о том, что произошло в ближайшую пару лет с Алоисом, Кларой и Адольфом. Русский дивертисмент завершен. Возвращаемся, пока суд да дело, на ферму.

— Марсель! — прервал меня Сергей Антонович. — Марсель! Перестань, пожалуйста! Я хорошо понимаю тебя, но и ты постарайся меня понять — будет так, как будет! Так, как Я решил! И у тебя не получится мне помешать. Ты же сам сказал, что нет такого способа, чтобы изменить историю. Вот и воспринимай меня как еще одно историческое событие. Которому нельзя помешать произойти!

А вот и тропинка, ведущая к хижине Старика.

— Вы ошибаетесь, Сергей Антонович, — возразил я, поднимаясь с кресла и извлекая из кармана плаща «Консул». — Такой способ есть.

— Нет, Марсель. — Костенко тоже встал и снисходительно улыбнулся. — У тебя ничего не получится.

— Почему? — спросил я.

— Не знаю, — пожал плечами Костенко.

— Нет, почему вы так уверены, что у меня ничего не получится?! — пояснил я свой вопрос.

Этот его ответ (и особенно — совершенно искренне-недоуменное пожатие плечами) меня ошарашил. Но все же гораздо меньше, чем то, что услышал следом.

— Потому что я знаю будущее, — просто ответил Костенко. — Я не могу просмотреть будущее дальше чем на десять — двенадцать лет вперед. Но я знаю, что в течение по крайней мере следующих двенадцати лет смерть мне не грозит.

— А если я все-таки выстрелю? — поинтересовался я.

Это было самой настоящей бравадой. Я совсем не был уверен в том, что решусь выстрелить в Сергея Антоныча. После этих его слов…

Нужно на него рассердиться, подумал я. Нужно, чтобы он сделал что-нибудь такое, после чего я бы смог подумать: «Ах так?..» И выстрелить. Сразу же выстрелить, не ждать, пока чувства вновь смогут взять верх над разумом.

И Костенко сделал то, чего я от него ожидал.

Не переставая улыбаться, он приглашающе развел руки в стороны и снисходительно произнес:

— Стреляй!

Я человек воспитанный и не люблю, чтобы старшие о чем-либо просили меня дважды. Поэтому я быстро, чтобы не передумать, поднял свой «Консул» и дважды нажал на курок. Собственно говоря, достаточно было и одного раза. Потому что пистолет не выстрелил.

Потом уже, в гостинице, я разобрался, что патрон в обойме был дефектный. Его просто заклинило. Это послужило поводом для целой лекции, прочитанной мне Кирой о превосходстве мексиканского оружия над западным. Но в тот момент и я, и она просто обалдели. Выстрела не прозвучало.

Книга девятая

— Ты мог убить меня в Мемфисе, — так же спокойно, словно объясняя тупому ученику решение простейшей задачки, сказал Костенко. — Или в Индианаполисе. А здесь, в Чикаго, — уже нет. Поэтому я так спокоен. Я не знал, почему ты не сможешь этого сделать, что именно тебе помешает. Я просто знал, что это БУДЕТ ТАК! Впрочем, если хочешь, я покажу тебе, и ты сам сможешь убедиться!

АЛОИС-МЛАДШИЙ

— Что «покажу»?! — В голове у меня в этот момент царил полнейший кавардак. Может быть, стоит попытаться выстрелить еще раз? Или убить его как-нибудь иначе, без помощи пистолета?..

1

— Как работает хронограф, — сказал Костенко.

— Что?! — До меня наконец-то дошел смысл его предложения. — Покажете? Мне?!

В Хафельде моего возвращения дожидалось довольно курьезное дело. Мне предстояло убедить Старика сжечь один из принадлежащих ему ульев. Пчелы искусали его так жестоко, что он слег и лицо у него самым чудовищным образом распухло. Часть укусов пришлась чуть ли не прямо в глаза.

— Ну да! — Костенко медленно, словно собираясь достать пистолет, левой рукой отстранил борт пиджака и я увидел на его брючном ремне небольшую коробочку матово-черного цвета.

Эта штуковина имела мало общего с тем устройством, которое я видел, но Костенко тут же пояснил:

При всем своем мастерстве и опыте Старик не мог понять, каким образом приключилось такое несчастье, когда он полез в один из лучших своих ульев. Ему надо было заменить пчелиную матку, которая выказывала безошибочные признаки смертельной усталости, как вдруг на него набросилась ее свита. Старику удалось подавить мятеж при помощи раскуренной сигары, которую он по чистой случайности держал во рту, но столь яростному нападению со стороны пчел он не подвергался уже долгие годы. И это пробудило во мне подозрения, граничащие с манией преследования (которая, впрочем, присуща мне имманентно, что, кстати, куда предпочтительнее, нежели неосмотрительность, а то и слепая беспечность). Мне пришлось прийти к выводу, что нападение было инспирировано Наглыми, а значит, весь улей подлежит уничтожению.

— Мне пришлось сделать его более компактным. Так гораздо удобнее. И потом, у меня были такие материалы и приборы, о каких раньше и не мечтали…

Я не мог отвести взгляд от черной коробочки. А что, если?..

Получив во сне мой приказ, Старик замешкался с его выполнением. Прошла пара дней. Я вновь транслировал ему в сонный мозг ту же мысль, однако на сей раз достаточно однозначно, чтобы Старик понял, что имеет дело не со сновидением, а с прямым приказом, и смысл этого приказа привел его в глубокое отчаяние.

— Сейчас хронограф жестко настроен на одно недлительное путешествие, — продолжал Костенко. — Вот, видишь эту кнопочку? Если ее нажать, то прибор начнет генерировать особое поле, способное переносить предметы во времени, при данной настройке — в будущее. С обратной стороны прибора — сейчас не видно — находится специальный экран излучателя. Любые предметы на расстоянии дюйма от экрана попадают в зону действия поля. То есть человек, его одежда, то, что в карманах…

— Сделай это! — не раз и не два повторил я ему во сне. — Сделай себе во благо. Завтра воскресенье, и это нам на руку. Воскресная экзекуция имеет двойной эффект. Но не пользуйся серной бомбой, не то слишком многим удастся улететь. Лучше облей улей керосином. А потом сожги и сам ящик, и всех его обитателей.

Я рассеянно кивал. Мне было наплевать, что там куда попадает. Я думал только об одном — завладеть бы этой хреновиной и жахнуть ее об стенку. Вдребезги!..

— … У меня есть запасной экземпляр, — говорил Костенко. — Так что если ты захочешь отобрать хронограф, то тебе следует учесть — изменить настройку ты не сможешь. Вскрывать же его не рекомендую — на этот случай внутри находится мощный заряд взрывчатки. Ты можешь, разумеется, попытаться разбить его, но этим добьешься только того, что лишишь себя возможности путешествия во времени…

Во сне он застонал.

Все предусмотрел! Зар-р-раза!!! Впрочем, если он может просматривать будущее, ничего удивительного в этом нет.

— Я не смогу. Это «лангстротт». Он влетел мне в копеечку.

— Держи, Марсель. — Костенко отстегнул коробочку от пояса и протянул мне.

— А не боишься, что эта маленькая бомба внутри сработает прямо сейчас? — спросила Кира.

— Сожги его!

Я вздрогнул и посмотрел на нее.

— От этого паразита всего можно ожидать, — пояснила Кира, строго глядя на меня.

Старик послушался. Да и куда бы он делся?! На склоне дней он понял, что повязан нами по рукам и по ногам. Мы ведь могли изрядно испортить ему жизнь, нагнав ужаса, столь же реального, как какая-нибудь язва. Он то и дело думал о смерти — думал как о хищном звере, запертом в соседней комнате. Но все это не вызвало у меня ни малейшего снисхождения. Старых клиентов трудно не презирать: они такие жалкие. Разумеется, он поступил как велено. Способствовал его покорности и тот факт, что какою-то частью сознания он не мог не ненавидеть набросившихся на него пчел. Он был глубоко оскорблен как их хозяин и повелитель. Застарелые привычки плохо уживаются со свежим шоком.

— Девушка! — снисходительно усмехнулся Костенко. — Если бы я хотел его убить, то нашел бы более простой способ, не подвергая свою личную жизнь опасности!

Кира пожала плечами и протянула ко мне руку.

Воскресным утром он положил улей наземь и поджег его. Глядя, как пламя охватывает пчелиный мегаполис, он почувствовал себя лучше. Об этом позаботился я. Он не мог не почувствовать себя лучше. Но вспотел он при этом, как загнанная лошадь. В конце концов, он ведь испытывал и страдание, потому что сожжение улья попирало его профессиональные инстинкты. Он ожидал, что ему станет жаль всех этих невинных малюток, обреченных погибнуть в общем пламени вместе с бесспорно виноватыми, но, к собственному изумлению, испытал сильный телесный восторг в области паха. Такого не случалось с ним уже долгие годы. Как это бывает со многими стариками, похоть ушла у него в мозг. И много воды утекло с тех пор, как его чресла окончательно прекратили реагировать на непристойные мысли чем-нибудь, кроме легкого бессильного шевеления.

— Дай-ка мне пока пистолет! — потребовала она. — А то вдруг, пока ты там будешь в будущем, он сбежит?

— Орехи колоть таким пистолетом, — проворчал я, отдавая ей оружие. — Знаешь же, что с ним что-то не в порядке!

Я должен упомянуть, что при акте сожжения присутствовал Ади. Ему тоже было доставлено во сне достаточно однозначное послание. Наутро он улизнул от Клары с Анжелой, как раз когда те засобирались в церковь. Клару это не больно-то расстроило. С Адольфом в церкви не оберешься хлопот. Если не заерзает на скамье, то найдет себе другое занятие — щипать сестру, а та, естественно, начнет щипаться в ответ. Исподтишка, понятно.

— Ничего, — ответила Кира. — Так мне спокойнее будет! Рукоятка-то сработает нормально — ежели ею, да по башке!..

Костенко презрительно скривил губы.

— Где ты ее нашел, Марсель? — спросил он.

К тому же, оставшись наедине с Анжелой воскресным утром, Клара еще на пядь смогла бы сблизиться с падчерицей. Честно говоря, она сознательно не повела в церковь Эдмунда да и оставила дома крошку Паулу, чтобы не трепетать: а вдруг та в самый разгар службы потребует грудь? Нынешним утром Алоис объявил, что готов остаться дома с двумя младшими детьми. Клару изрядно удивило подобное великодушие. Может быть, он начал оттаивать? Но разве так бывает? На этот вопрос я — не ей, так вам, — вне всякого сомнения, еще отвечу. Но сначала опишу восторг, в который пришел Ади, наблюдая за пчелиным аутодафе. Язык у него дрожал, сердце ходило ходуном в груди, мальчик и сам не знал, смеяться ему или плакать. Однако интенсивный российский опыт изрядно утомил меня, и мне не хотелось без крайней надобности проникать в сложноорганизованное сознание шестилетнего ребенка. Мораль у меня была, как я уже отметил, на высоте, но напрягать ее до поры до времени не хотелось. По возвращении в Австрию мне даже начала нравиться сравнительная бесхитростность здешней жизни. Конечно, и в этом тихом омуте меня поджидали определенные открытия, но я не спешил делать их все сразу. Скажем, я следил за едва заметными переменами в самоощущении Алоиса, и этого мне до поры до времени вполне хватало.

— В будущем! — усмехнулась Кира.

— Или в прошлом… — пробормотал я, цепляя к поясу черную коробочку. — Какую кнопку нажимать?

Костенко показал.

Клара насчет него ошибалась: Алоис не оттаял, вернее, оттаял, но не совсем. Он сказал ей, что не прочь время от времени повозиться с малышами, но стоило Кларе выйти за порог, как ее муж уложил Паулу в колыбель и велел Эдмунду сидеть при ней неотлучно, следя за тем, чтобы маленькая не проснулась. Он понимал, что Адольф подыщет себе какое-нибудь занятие, а Алоис-младший оседлает Улана и умчится на противоположную сторону холма. На самом деле Алоису хотелось побыть одному. Он должен был хорошенько поразмыслить над неприятностью, приключившейся со Стариком. Надо сказать, она его приятно удивила. Пропала всегдашняя опаска: ему-то казалось, что если пчелы кого-нибудь и покусают, то его самого.

— Не бойся, Марсель, — улыбнулся он, видя мою нерешительность. — Ты окажешься в этой же комнате — хронограф переносит в ту же точку пространства, откуда был совершен бросок. Ты окажешься здесь же, только через десять минут, — он посмотрел на часы, — и пробудешь в будущем всего только около десяти — пятнадцати секунд…

Я вздохнул и нажал кнопку.

Весь май с наступлением теплой погоды Алоиса преследовал прежний страх: ему суждено лишиться своей пасеки. Он живо представлял себе, как, забравшись на дерево (так высоко, что страшно и глянуть вниз), пытается заставить обезумевший рой вернуться в улей. Печальный факт состоял и в том, что он изрядно отъелся за зиму и чувствовал себя столь же неуклюжим, как человек, взваливший на плечи чересчур туго набитый мешок.

В первый момент все это напомнило мне обычный «провал» в Сеть. Мир вокруг вздрогнул. Все предметы стали расплывчатыми, подернулись легкой рябью. Но на этом сходство заканчивалось. Если во время «провала» все краски становились ярче и резче, то сейчас мир вокруг поблек, словно я смотрел на него сквозь покрытое пылью стекло. Окружающее стало блеклым и нереальным, каким-то неживым, ненастоящим.

Я увидел Костенко и Киру. А возле нее стоял… я сам!!!

Ничего удивительного в том, что в воскресенье ему захотелось расслабиться: убрать с лица всегдашнее волевое выражение, расстегнуть ремень, пустить ветры. На протяжении слишком многих недель зимой и даже весной он жил в ужасе перед тем, что потерпит фиаско при решении какой-нибудь важной задачи и тем самым нанесет изрядный урон собственной (безусловно, завышенной) самооценке. Конечно, когда-то подобный поворот событий представлялся маловероятным в силу его амбиций, но как раз амбиции-то (любовно взращенные им с детских пор, сантиметр за сантиметром, эпизод за эпизодом), чувствовал он, пошли на убыль. Куда подевалась его всегдашняя самоуверенность? Но в церковь он не пойдет — ни в это воскресенье, ни в любое другое. Не пойдет, пока он в силах решить этот вопрос на свой страх и риск. Но он уже не знал, надолго ли его хватит хотя бы в этом плане. Как раз сегодня он чуть было не составил Кларе компанию.

Дыхание перехватило. Я как-то не подумал о том, что сказал Костенко — что я окажусь в этой же комнате. И, естественно, я и должен был увидеть самого себя!

Я как раз возвращал Костенко черную коробочку. Значит…

Сама мысль о походе в церковь была ему отвратительна. Сидеть среди прихожан, сидеть как ровня им, пока длится вся эта галиматья! Пойди на это, и раз и навсегда простишься с мыслью о том, что ты не такой, как другие, что ты ничуть не боишься того, что повергает их в такой трепет. Но амплуа пасечника превратило его в человека боязливого. Так, может быть, из самого основания его гордыни уже вынут краеугольный камень? В приметы он не верил, в дурные предзнаменования — тем более. Изрядное достижение для человека, ранние годы которого прошли в крестьянской среде!

Мир вокруг снова стал настоящим. Кира смотрела на меня, вытаращив глаза.

— Ничего себе! — прошептала она и заявила: — Ты был прозрачным, Марсель! Все было как в кино!

Но только что, всего неделю назад, у него затряслись руки, когда он прочитал в газете о смерти некоего пасечника. Жестоко покусанный пчелами, тот так и не сумел оправиться.

Я вытер пот со лба. Сердце сильно колотилось и в голове стоял какой-то туман.

— Хронограф настроен на путешествие и возвращение, — сказал Костенко. — Но его можно настроить и так, что путешественник останется в будущем!

Я посмотрел на него. У Сергея Антоныча был вид победителя. Да он, в общем-то, и был им…

Алоис впал в такую панику, что даже сподобился нанести визит к Старику. И произошло это, как раз когда тот, чудовищно покусанный, лежал в постели и чувствовал себя прескверно. Рассказывая о приключившемся с ним несчастье, Старик не удержался от слез. Это парадоксальным образом подбодрило Алоиса, заставило почувствовать себя сильнее — так реагирует младший брат, впервые увидев, как плачет старший.

— И где же вы собрались остаться? — поинтересовался я.

— В прошлом, — ответил Сергей Антонович.

— А точнее?

Этот визит на несколько дней избавил Алоиса от собственных страхов. Он и сам не смог бы объяснить почему, но после неприятного инцидента со Стариком ощущение близящейся беды его оставило. А вот сейчас вернулось. Строго говоря, Алоис не чувствовал себя в полной безопасности с той поры, как в Хафельд приехал на каникулы Алоис-младший. Нельзя же быть таким идиотом, внушал себе Алоис-старший, чтобы бояться пчел из-за того, что не ладишь с сыном. Однако дело обстояло так, и только так! Человеческие существа настроены на безропотное послушание — это Алоис понял за годы работы на таможне. Ему вспомнилась женщина, запрятавшая контрабанду в складки черного кружевного белья. Красивая женщина! Изобличенная Алоисом, она оказалась достаточно отчаянной, чтобы позволить себе усмехнуться: «Вы так умны. Другие офицеры не решаются лезть в укромные местечки». «А всё потому, — ответил он ей, — что они в Бога верят. А вам сегодня просто не повезло».

— Ты и сам знаешь. — Костенко пожал плечами.

— 1801 год?

Женщина рассмеялась. У Алоиса возникло искушение отпустить ее. Избавить от уплаты штрафа в обмен на иную услугу.

— Да.

Но он не позволил себе такого. Серьезные правила нарушать нельзя.

— Великий Договор?

Тем не менее само воспоминание об этом эпизоде заставило его задуматься о природе человеческого послушания. Давным-давно, когда Алоис еще испытывал удовольствие от езды верхом, время от времени ему попадалась лошадь настолько нервная, что поневоле становилось неспокойно и седоку. Что-то такое странное было в ее аллюре, словно вместо четырех ног она мчалась на всех пяти. И как подчинить себе такое животное, было совершенно не понятно.

Костенко кивнул.

— Вот увидишь, Марсель, — сказал он. — Так будет лучше…

Примерно так же обстояло дело и с Алоисом-младшим.

У меня было горячее желание не возвращать ему хронограф. Но…

С другой стороны, Алоис, не исключено, с излишней суровостью судил о старшем сыне. Клара без конца твердила ему, что мальчик уже, слава Богу, не тот, каким его отправили на ферму к Иоганну Пёльцлю. Ее родители повлияли на него явно в лучшую сторону. Он сделался куда воспитаннее. Перестал глядеть волком на окружающих. Перед отъездом, утверждала Клара, он казался ей лицемером, хвалящим тебя в лицо и рассказывающим о тебе гадости за глаза. Доказательств у нее не было, но она не сомневалась в справедливости собственного суждения. А теперь в парне появилось что-то хорошее. Может быть. Потому что он по-прежнему слишком долго разъезжает верхом на Улане. Но, добавила Клара в разговоре с Алоисом, она готова с этим смириться. Пусть уж лучше скачет по холмам, чем заигрывает с собственной сестрицей.

Но я ВИДЕЛ своими собственными глазами, как я сделал это! То есть…

А что, если я не отдам ему эту штуку? Просто так, из вредности! Из чувства противоречия, из нежелания идти на поводу у судьбы! Пусть мне никакой пользы от нее не будет, но…

— Да что ты понимаешь в таких вещах? — спросил Алоис.

А зачем? У него все равно есть еще одна… Да и какое имеет значение, отдам я ему эту коробочку или нет? Кстати, я только сейчас вспомнил, что самого хронографа-то я и не видел. Я видел, как я ЧТО-ТО передавал Костенко, но в том, что это был именно хронограф, я совсем не уверен…

Хрен с ним, подумал я. Пусть подавится. Я найду способ ему помешать. Не может быть, чтобы такого способа не оказалось! Не может быть!

— Ничего. Но в юности я кое на что насмотрелась. В некоторых семьях. Хотя распространяться на эту тему не стоит. — Голос не выдал Клару, которой хотелось сказать по этому поводу нечто большее. Разве что она чуть-чуть покраснела.

Я отстегнул черную коробочку и протянул ее улыбающемуся Костенко. И в этот момент по комнате прошла легкая волна холодного воздуха, словно сквозняком потянуло из приоткрытой форточки. Кира за моей спиной громко вскрикнула. Я обернулся, но я и без того уже знал, что (а вернее сказать — КОГО!) я сейчас увижу…

Человеческая способность отгораживаться глухой стеной от правды, которую не хочешь не только обсуждать, но и принимать к сведению, всегда вызывала у меня невольное восхищение. Не знаю, можно ли сравнить преодоление этого барьера со штурмом, допустим, Альпийского хребта, но, так или иначе, заслугу приходится приписать Болвану. Это Он наложил запрет на кровосмешение (ну не мы же?) и в качестве дополнительной меры защиты лишил инцестуариев памяти о содеянном.

Глава десятая

Серое небо крошило снегом уже три дня подряд. Все вокруг стало белым. Санкт-Петербурга почти не было видно — только купола церкви возле недалекой автобусной станции проглядывали сквозь снежную кисею. Скоро начнутся холода, подумал я.

Вследствие чего мы вправе повести разговор об упущенной выгоде. Большинство мужчин и женщин не способно взглянуть неприятной правде в глаза. Поэтому едва ли не каждый обладает умением лгать себе самому — умением, которое нельзя не назвать богоданным. Так что я вполне верю в искренность Клары, когда она тревожилась насчет Алоиса-младшего и Анжелы, ни на мгновение не задумавшись о том, не доводится ли ей собственный муж не двоюродным дядей, а родным отцом.

Я смотрел на снег и слушал, как Кира, сидя за столом и уставившись в экран ЭВМ, колотит пальчиками по клавишам. Мне представилось, что она наигрывает какую-то непонятную мелодию, но едва я прислушался к ней, как стук клавиш смолк. Кира подошла ко мне и встала рядом.

— Снег, — сказал я.

2

— Да, — ответила Кира и, немного помолчав, добавила: — Он сегодня будет в Петербурге. Он уже вылетел.

Меня тоже тревожили перемены, происходящие с Алоисом-младшим. На первый взгляд, они были явно в лучшую сторону. Судя по его поведению, Алоиса можно было принять за располагающего к себе славного парня.

— Я знаю, — сказал я.

— Что ты будешь делать? — спросила Кира.

Бесы, оставленные мною в Австрии на время моего отсутствия, с удовольствием доложили, что им удалось снять копию с короткого письма, написанного Иоганном Пёльцлем и доставленного на ферму самим Алоисом-младшим. В письме юноше была дана отменная характеристика.

— Есть у меня одна идейка, — пробормотал я.

— Марсель. — Кира вдруг перешла на шепот. — Я боюсь, Марсель…

— Не бойся, — сказал я. — В конце концов, что мы теряем? Ничего.

Однако аутентичность письма вызвала у меня серьезные сомнения. С одной стороны, мне достался не оригинал, а копия, снятая агентом. А это мешало мне пустить в ход один из своих талантов: я умею проникать человеку глубоко в душу при одном взгляде на написанный им собственноручно текст. Тут уж от меня не спрячешься! И малейшая фальшь сразу же выплывет наружу.

Кира промолчала. Она не стала спрашивать, какая именно идея у меня была, а сам я говорить об этом пока еще не хотел. Потому что все это было еще вилами на воде писано.

Единственное, что я знал о намерениях Костенко, это то, что он собирался отправиться в 1801 год. Он хотел помешать заключению Великого Договора. А это можно было сделать либо в Париже, либо в Санкт-Петербурге. И вернее всего — второе. Потому что, насколько я понял, Костенко собирался помешать именно Павлу Петровичу заключить этот самый Договор. А помешать ему можно было только одним способом — убить его.

Как я уже не раз указывал, оставленные мною в Хафельде подручные не были подлинными мастерами своего дела. Поэтому они ограничились тем, что, изучив письмо старого Иоганна (оставленное Кларой в шкатулке для шитья), сняли с него копию. Будь они поискушеннее, догадались бы подделать письмо, заменить оригинал подделкой и доставить его мне.

Впрочем, не обязательно было убивать самого императора. Если я не ошибаюсь, против того уже был составлен заговор. Осталось только проследить за тем, чтобы заговор этот осуществился. Можно было, например, помешать не Павлу I, а его сыну — Александру. Помешать ему предупредить отца…

Зимний дворец уже лет сорок, как превращен в музей. Вход туда совершенно свободный. Каждый посетитель может пройтись по залам, побывать в императорском кабинете, увидеть стол, за которым сидели Павел Петрович Романов и Наполеон Бонапарт… И включить свой чертов хронограф, перенестись в 1801 год, и…

В отсутствие почерковедческих характеристик мне пришлось довольствоваться голым текстом.

Я поежился. Хоть бы моя идея оказалась верной! Это единственное, что может спасти и мир, и нас, и НАС…

Уже два дня, как вся Сеть замерла в тревожном ожидании. Никто не знал, что может произойти. Все НАШИ с надеждой смотрели на меня, все ресурсы Сети — и машинные, и человеческие — были подчинены сейчас мне одному. Не скажу, что это очень приятное ощущение — я никогда не страдал манией величия и чувствовать себя единственным, хоть и временным, хозяином всех НАС мне особого удовольствия не доставляло. Поскорей бы это все кончилось, подумал я.


Досточтимая дочь!
Передаю это письмо с парнем. А он вручит тебе. Твоя мать говорит: он парень что надо. Будет тосковать по нему и плакать. Так она говорит.
Сообщи досточтимому супругу: Алоис-младший — парень что надо. Прилежный труженик. Парень что надо.
Твой отец Иоганн Пёльцль


Когда Костенко покинул борт самолета и отправился в гостиницу (я сразу же об этом узнал — вообще в последние дни информация прямо захлестывала меня, я самым настоящим образом тонул в ней, очень тяжело было все это переносить), я неторопливо сел за стол и достал свой пистолет. Нужно было почистить «Кобру», привести ее в порядок, все проверить, чтобы не случилось каких-нибудь неожиданностей, как в Чикаго. Кира молча наблюдала за моими приготовлениями. И когда я стал одеваться, она покорно последовала моему примеру. Не думаю, чтобы от нее могла быть какая-нибудь польза, но мне очень хотелось, чтобы в эту минуту Кира стояла рядом со мной. Потому что если ничего не получится, то пусть последним, что я увижу в этой жизни, будут ее глаза.

Конечно, я мог бы включить Шпиталь в план предрассветного рейда и таким образом проникнуть в мысли старого Иоганна, однако рассудил по-другому. Иоганн — старый упрямец, в душу которого без мыла не влезешь, а все, что мне надо узнать об Алоисе-младшем, можно заполучить прямо здесь, в Хафельде. Кстати говоря, мелкие бесы, оставленные мною тут, к моему вящему изумлению, добились определенных успехов. Даже будучи предоставлены самим себе, они в общем и целом справлялись с заранее сформулированными задачами. А одному из них я в самое ближайшее время собрался преподать несколько уроков инсталляции сновидений.

У Зимнего дворца мы оказались раньше Костенко минут на сорок. Было очень холодно торчать на улице и мы прошли вовнутрь. Мы старались держаться поближе ко входу, чтобы не пропустить Костенко. И когда я его наконец-то увидел, то сердце мое неожиданно гулко стукнуло.

Я мгновенно вошел в Сеть, связался с одним из НАШИХ и приказал начинать. Этот парень работал в АИБе — никогда не думал, что мне смогут потребоваться их услуги.

Не стану, однако же, описывать их детально. С тех пор минуло уже больше столетия, а бесы запоминаются (и вспоминаются) ничуть не лучше, чем некогда популярные, но безнадежно заурядные песни. Если мужчина или женщина находится в нерасторжимой связи с собственным телом, обеспечивая тем самым множество возможностей для проникновения в его (ее) душу, то мы, бесы, лишены выраженной индивидуальности, кроме как в тех случаях, когда, работая над тем или иным проектом, временно пребываем в мужском или женском теле. И тогда наша личность становится практически неотделимой от личности человека, образ которого мы принимаем. Но сама по себе личность для нас нечто вроде платья: мы всегда можем снять одно и надеть другое.

Костенко пристроился в самом хвосте небольшой группы гостей, мы же незаметно последовали за ним.

Сергей Антонович шел по залам со скучающим видом, рассеянно слушая рассказ экскурсовода. Кира постепенно начинала нервничать, хотя, конечно, и старалась не подавать виду. Я сам тоже отнюдь не был абсолютно спокоен. Потому что мы уже приближались к той самой комнате…

В царстве сновидений нам живется куда веселее. Здесь, если не жадничать, мы можем стать воистину кем угодно. Некоторые импровизации следует признать подлинными алмазами. И если бы историю человечества можно было трактовать как историю сновидений, Болвану было бы впору записаться в ученики к нашему Маэстро.

Когда вся экскурсия уже выходила из зала, я прибавил шаг и оказался рядом с Сергеем Антонычем.

Костенко в этот момент посмотрелся в большое зеркало, пригладил волосы и увидел рядом со своим мое отражение. Он обернулся и с удивлением посмотрел на меня.

Но до этого, увы, далеко. И еще дальше было в 1896 году. Бог по-прежнему оставался Господом нашей части Вселенной. Люди, животные и растения сохраняли статус Его Творений. Природа, несовершенная сама по себе и время от времени тяготеющая к катастрофам (что, уместно напомнить, объясняется изначальной ущербностью Его проекта), находилась у Него под началом, с какими бы погрешностями ни осуществлял Он общее управление. Лишь ночь уже в значительной мере отошла к нам во власть.

— Марсель?! Ты зачем здесь?

— Чтобы помешать вам, — признался я. — Не нужно этого делать, Сергей Антонович!

Осознавая это, Маэстро предостерегал нас против чрезмерной самонадеянности. Конечно, мы насылаем кошмары, но особо гордиться этим не стоит. «Сновидения мимолетны, — твердил он нам. — Контроль над ходом событий осуществляется в дневное время».

Костенко устало вздохнул.

— Как же тебя трудно убедить, Марсель, — пожаловался он. — Ну хорошо! Я все-таки попробую еще раз! Или хочешь, подожди моего возвращения? А?

Контроль над ходом событий? Маэстро, разумеется, не утрачивал интереса к семейству Гитлер, проживающему в Хафельде, но, когда я попытался понять почему, мне пришел в голову и другой вопрос: в какой мере позволяет понять истинный замысел Маэстро то внимание, с каким Он относится к Адольфу Гитлеру? Ведь наш шестилетний чудо-ребенок может оказаться лишь одним из сотни, если не из тысячи юных дарований, становление которых Маэстро отслеживает в смутной надежде на то, что хоть кто-нибудь из них сможет впоследствии помочь в реализации наших серьезных планов. А это означает, что в ближайшие годы важность поставленной передо мной задачи будет неоднократно меняться в диапазоне от приоритетной до третьестепенной.

— Не нужно, — возразил я. — Не стоит и пытаться.

Вокруг нас уже никого не было, все экскурсанты покинули зал. Остались только мы втроем.

 3

— И все же. — Костенко грустно посмотрел на меня. — Может быть, тебя отрезвит тот факт, что в той, новой, реальности твоя Кира осталась жива.

Я недоуменно посмотрел на Костенко. Я не понял, о чем он говорит. И только когда Кира, стоявшая рядом со мной, смущенно кашлянула, до меня дошел смысл его слов.

Я не описал и не перечислил (да и не собираюсь) все виды тогдашней разнообразной деятельности, главным образом незначительной, в которую под моим руководством были вовлечены бесы на территории Верхней Австрии (а в эту провинцию входят наряду с прочим Вальдфиртель и город Линц). К настоящему времени все это потеряло малейшее значение.

Костенко имел в виду не ее, а ту Киру, что погибла много лет назад. Кира осталась жива, подумал я и посмотрел на Киру Кортес.

История доказала, однако же, пророческую дальновидность Маэстро; и если я сознательно выбираю тот уровень понимания (вернее, непонимания), на который мне удалось выйти летом 1896 года, то не упускаю из виду и осознанной мною лишь задним числом значимости тогдашних хлопот; многие детали, в свое время казавшиеся не слишком важными, становятся в ретроспекции чрезвычайно поучительными.

Она глядела на меня без всякого выражения. В глазах ее я не смог прочесть ничего — ни надежды, ни презрения, ни сочувствия.

Кира осталась бы жива, подумал я. Она была бы со мной… Я проглотил комок, невесть как появившийся в горле.

Поэтому я подчеркну, что Алоис-младший обладал редкостной способностью нравиться окружающим. На какое-то время ему даже удалось ослабить тяжелую подозрительность родного отца, который, особенно будучи не в духе, умел обрушиться на того, кто попадется ему на дороге, с яростью внезапного шквала и сплошь и рядом пользовался этим умением у себя на таможне, обращая его против какого-нибудь подозрительного туриста. Но Алоис-младший обладал таким шармом — счастливое сочетание юности, здоровья, известного остроумия и ярко выраженной благожелательности, — что с ним отец не мог держать стойкий фронт психической непогоды дольше чем пару-тройку дней. К тому же Алоис-младший проявил некоторый интерес к пчелам. И сумел задать отцу немало вопросов, на которые тому было приятно ответить самым обстоятельным образом.

Что же мне теперь, выбирать, что ли?!

Я почувствовал, как волна холодной ярости накатывает на меня. Какое он имел право это говорить? Кто ему позволил вмешиваться в МОЮ жизнь?!

Прошло совсем немного времени, и Алоис-старший начал испытывать нечто вроде блаженства. И это он, которому так редко нравились собственные дети! А теперь они ему нравились. Один из них как минимум. Алоис принялся читать старшему сыну курс пчеловодства и вскорости пересказал все, что уже довелось выслушать Кларе, Анжеле и маленькому Ади, присовокупив к этому все свои монологи в тавернах Линца, не говоря уж о здешней, фишльхамской, пивной, где он успел прослыть экспертом и своего рода знаменитостью. Подросток схватывал все на лету, так что через какое-то время Алоису пришлось перейти к своего рода «курсу усовершенствования», основанному на знаниях, почерпнутых им самим из журналов по пчеловодству. В конце концов он даже преподнес сыну несколько творческих находок Старика, выдав их за свои собственные: это касалось, например, практически полного сходства между человеком и пчелой, тонкой настройки всего пчелиного сообщества, а также высокого предназначения, которое разделяют все обитательницы улья. Юноша жадно впитывал знания и рьяно работал на пасеке. Алоис уже грезил о том, как вдвоем с сыном преумножит число ульев до истинно товарных значений. Тогда уж и пойдут настоящие денежки.

Я медленно запустил руку в карман и вытащил «Кобру». Я вдруг почувствовал себя опять как в Токио. Когда оставался только один-единственный выход.

— Марсель, тебя не трудно, а просто НЕВОЗМОЖНО убедить! — с осуждением сказал Сергей Антонович, глядя на пистолет. — Ты все еще не веришь мне? Я же предупреждал тебя, что в течение двенадцати лет тебе не удастся меня убить!

Однажды ему так захотелось похвастать старшим сыном, что он взял его с собой в гости к Старику. Поступил он так не без колебаний; ему, понятно, не хотелось, чтобы старый пасечник затмил его в глазах Алоиса-младшего как главного эксперта по пчеловодству. С другой стороны, ему не терпелось похвастаться и перед сыном: такой ученый человек, как Старик, общается с ним совершенно на равных. На мальчика это должно было произвести впечатление.

— Не совсем так, — улыбнулся я. — Вы сказали, что в течение следующих двенадцати лет не умрете. Не спорю. Да я и не настаиваю на вашей смерти, Сергей Антонович. Достаточно будет, если следующие двенадцать лет вы проведете на каторге. А может быть, и не двенадцать, а все сорок — это уж как решит АИБ!

— АИБ?! — Костенко нахмурился. — При чем здесь АИБ?!

Истина заключалась в том, что он перестал считаться с явным превосходством Старика как многоопытного специалиста по пчеловодству. В тот час, когда он застал «доктора» в постели и чуть ли не в слезах, с чувством собственной неполноценности было покончено раз и навсегда. К тому же вновь нашлось о чем посоветоваться со Стариком. В ульях Алоиса сейчас было полно меду. Он вычитал из справочника, как нужно забирать у пчел мед, однако полной уверенности не почувствовал. В былые дни, в Пассау и Линце, получалось это у него неважно. Мед, забранный им, почему-то имел привкус воска; кроме того, при всей своей экипировке Алоис всякий раз оказывался изрядно покусан.

— Я вызвал сюда аибовцев, — признался я. — Их должно заинтересовать, куда девались копии исходных программ, над которыми вы работали вместе с Борисом Васильевичем. Разве нет?

Костенко растерянно посмотрел на меня.

Сейчас дело обстояло куда серьезней. Едва ли ему удастся продать свой мед, если тот не будет беспримесно чистым. Увидит покупатель в меду хоть одну дохлую муху, и пиши пропало!

— Здесь не Америка, Сергей Антонович, — сказал я. — Здесь уже — Восточная Империя. И здесь вам не удастся запудрить голову шерифу Великой Американской. Вот так-то!

— Мне никто не мешает прямо сейчас уйти в прошлое, — медленно проговорил Костенко. — Аппарат уже настроен, и мне достаточно нажать на кнопку, чтобы…

Значит, надо было вновь обратиться к старому козлу за помощью и советом. Но на сей раз Алоис чувствовал себя куда уверенней и снисходительней. Он и сам удивился тому, что его сейчас ничуть не покоробила вонь. Конечно, Старик разбирается в пчелах лучше него, Алоиса, зато Алоис не из тех, кто разражается рыданиями просто потому, что у него ничего не получилось.

— Нажимайте. — Я с улыбкой поднял пистолет. — Нажимайте. Мне думается, что я успею выстрелить. И тогда… В будущем вы не умрете, а в прошлом? В какой год вы там собрались? В 1801-й, да? И как раз — в спальне Александра Павловича Романова! Ведь мы сейчас именно здесь и находимся!

— Кровавый призрак, — прошептала Кира и вдруг дико захохотала. — Марсель! А ведь он похож на Павла! Точно!!!

Поэтому-то он и взял с собой Алоиса-младшего, а Старик принял их довольно сердечно. Ему, если будет уместно так выразиться, осточертело одиночество. Процесс выздоровления затянулся и оказался весьма болезненным. Гордость пошатнулась под тяжестью не столько утрат, сколько несбывшихся надежд. Отшельники не часто предаются размышлениям о собственной участи, и эти размышления нагоняют на них тоску. Причем не важно, идет ли речь об отшельнике, опекаемом Наглыми, или о нашем клиенте, или, что, правда, встречается крайне редко, об отшельнике, сохраняющем относительную независимость (недолго ему оставаться независимым: одиночество делает его легкой добычей); в любом случае, мозги отшельнику необходимо прочищать минимум раз в году. В последнюю неделю перед визитом Алоиса мне пришлось поработать со Стариком. Он впал в уныние из-за того, что окончательно понял: ему уже не доведется стать общественно значимой фигурой; меж тем надежда на это питала долгие годы его тщеславие. У него не было жены, не было детей, не было реальных денег. И его преследовали воспоминания о мужчинах и женщинах, в разное время обошедшихся с ним одинаково несправедливо, причем никому из обидчиков он так и не смог отомстить. И, конечно, он был страшно разочарован тем, что так и не получил власти (и не удостоился отличий), на которую (и на которые) по своим способностям вправе был рассчитывать. Как это чаще всего и бывает, вслед за несчастным случаем наступила депрессия, усомнившись в своем умении обращаться с пчелами, он усомнился в самом себе.

Я совсем не был уверен в том, что я прав. Это все было бравадой. Вполне могло получиться и так, что Костенко включит свою чертову коробочку, а у меня опять заклинит затвор или еще чего-нибудь такое случится. Но Костенко испугался. И это придало мне сил. Это вселило в меня уверенность в том, что шанс на успешный исход всего этого предприятия есть. Слабый шанс, почти что мифический, но есть.

В глазах Сергея Антоновича промелькнул страх. Он судорожно схватился за левый бок, пальцы его легли на черную коробочку и торопливо нажали какие-то кнопки. Коробочка издала пронзительный пищащий звук. Я вздрогнул — когда я пользовался этой штукой в Чикаго, она такого не делала! Когда коробочка пискнула во второй раз, я нажал на курок. Не знаю почему, но мне вдруг показалось, что после третьего писка будет уже поздно.

Я счел для себя обязательным присутствовать при визите Алоиса, потому что мне нужно было взбодрить Старика. Мы умеем нагонять на клиента тоску и страх, но при необходимости можем и развеять их на часок-другой, можем даже заставить его почувствовать себя счастливым. Нам не хочется, чтобы наши клиенты умирали людьми сломленными и опустошенными. (Куда предпочтительнее, если они гибнут молодыми — и в ярости!) Большинство наших клиентов, достигнув преклонного возраста, просто перестают существовать из-за отсутствия у них души, если только их не воскрешает к новой жизни Болван, которому не нравится отказываться от своих творений, больших или маленьких, умных или глупых, отчего, в частности, в здешнем мире становится все больше и больше посредственностей.

Первая пуля вошла Костенко в грудь и он сильно покачнулся. Рука у меня дрогнула и вторая пуля попала ему в горло. Кровь выплеснула на белоснежную рубашку и Костенко захрипел.

Коробочка пискнула в третий раз. Теперь звук был намного противнее и длился гораздо дольше. А фигура Костенко как-то неуловимо изменилась. Словно изображение на экране телевизора, подернувшееся рябью.

Ситуация, разумеется, не столь однозначна, потому что и мы, в свою очередь, стараемся найти полезное применение даже самым выдохшимся и выработавшимся клиентам.

Мы с Кирой испуганно переглянулись и, не сговариваясь, кинулись к нему. Я хотел отобрать эту проклятую коробочку, не дать свершиться тому, что, как мне показалось, уже свершилось. Кира хотела того же. Но у нас ничего не вышло.

Волна воздуха прошлась по залу. Упруго, словно громадная влажная ладонь, она оттолкнула нас от покачивающейся и залитой кровью фигуры Костенко, которая с каждым мигом становилась все прозрачнее и нереальнее.

Следовательно, мне нужно было поднять Старику настроение. И мне удалось отвлечь его от самых горьких мыслей, едва парочка Алоисов — старший и младший — переступила через порог. Я даже заставил Старика вспомнить о том, что он в некотором смысле красавец мужчина. Сыграть на человеческом тщеславии для нас всегда бывает проще всего. Старик мгновенно проникся трепетным чувством к Алоису-младшему. Впервые за долгие годы ему захотелось заняться любовью с мальчиком.

Я попытался дотянуться до него рукой и рука моя неожиданно не встретила никакого сопротивления. Пальцы мои прошли сквозь тело Костенко, как сквозь призрак.

Сергей Антонович остановил на мне свой затуманенный взор, поднял правую руку и укоризненно погрозил мне указательным пальцем. А через миг его не стало — только небольшая лужица крови на мраморном полу. Таким я его и запомнил — осуждающий жест окровавленной руки.

Поздоровавшись и осведомившись о здоровье старика, гости перешли к расспросам.

Мы с Кирой переглянулись.

— Марсель, — прошептала она. — Он ушел…

— Сбор меда? Ну конечно же! Я вам всё объясню.

— Да. — Я с трудом проглотил комок в горле. — Ушел.

— Что теперь будет, Марсель? — Глаза Киры были испуганными.

Превосходно себя чувствуя и уже положив глаз на юношу, Старик изъявил радостную готовность описать искомую процедуру во всех подробностях.

— Не знаю… Давай подождем немножко? — предложил я.

Кира кивнула и прижалась ко мне плечом.

— Да, — сказал он, внезапно обретя вторую молодость, — сбор меда является, строго говоря, искусством. Я рад, что вы пришли ко мне именно сегодня, потому что при всех способностях твоего отца, — Старик говорил, попеременно обращаясь то к обоим Алоисам, то только к младшему, — а он человек блестящего ума, этого у твоего отца не отнимешь, совершенно блестящего, любому пасечнику, даже самому одаренному, необходимо изучить то, что становится для него призванием. Сейчас, после долгой зимы и теплой весны, а именно весна дает нашим надеждам исполниться, личинки в наших сотах уже вот-вот выведутся. Это, я бы сказал, судьбоносный час для каждого истинного пчеловода. Пчелы в ульях уже разбились по бригадам: те, что старше, вылетают на сбор пыльцы и нектара, те, что младше, остаются в улье и выполняют здесь самые разнообразные обязанности; одной из которых, например, является следующая: они наполняют пустые соты медом, после чего запечатывают их тонким слоем воска. Это дело сложное, и оно требует от пчелы подлинной виртуозности. Мальчик мой, Алоис, это самое настоящее чудо. Эти пчелы так молоды, некоторым из них всего десять дней от роду, но они уже превратились в самых настоящих мастериц своего дела. Слой воска, которым запечатывают соты, не толще папиросной бумаги.

— Обними меня, — прошептала она.

Я обнял ее за плечи и мы замерли в ожидании. И ни она, ни я не были уверены в том, что этот мир сейчас не рухнет, не рассыплется на куски, не сложится в иную мозаику, которую так хотел видеть Сергей Антонович Костенко.

Алоис-старший, с трудом удержавшись от того, чтобы сказать: «Мне это уже известно», подмигнул сыну. Он заранее предупредил мальчика о том, что им обоим уготована роль слушателей: «Когда речь заходит о пчелах, Старик может говорить целыми абзацами. Даже целыми страницами. А от тебя ждут только одного: чтобы ты молча кивал. Мне наверняка известны девять десятых из того, что мы сегодня услышим. Но тут как на рыбалке: наберись терпения, и что-нибудь непременно выудишь».

* * *

Почти год уже прошел после тех событий. Сегодня — день моего рождения. Тридцать седьмой. По этому случаю я выпросил у Бориса Васильевича один день отпуска. Я не отмечаю день своего рождения, но мне просто захотелось провести этот день с Кирой. Один день без своего управляющего группа отделов программирования уж как-нибудь перебьется.

— Итак, — продолжил Старик, — забор, если осуществить его ненадлежащим образом или в ненадлежащее время, может грубо попрать жизненный и трудовой уклад пчел. Таким образом, первый вопрос, встающий перед пасечником, формулируется так: «Когда?» — Он торжественно поднял руку, словно бы призывая слушателей затаить дыхание. — Поздним утром! Это, безусловно, самое лучшее время. В ульях тепло, но еще не слишком жарко. Рабочие пчелы находятся в сонном состоянии. Я зайду настолько далеко, что скажу: в этот час маленькие труженицы устраивают себе сиесту. В конце концов, это ведь… — старик ухмыльнулся, — итальянские пчелы!

Я опять вспоминаю Сергея Антоновича Костенко и его бредовые идеи — перелопатить всю историю. Он считал, что его выбор был верным. Не знаю, ничего не могу сказать.

Я долгое время копался в программе «РИМ» и выяснил, что двадцать лет назад та девушка, Кира, действительно могла бы остаться живой. Она не попала бы под тот долбаный грузовик. И прожила бы на три года дольше — до авиакатастрофы. Но я сделал выбор за нее.

Из вежливости Алоис-старший тоже улыбнулся. Его примеру последовал Алоис-младший.

Не знаю, имел ли я право так поступать? Но я не жалею о своем выборе.

— Что ж, — продолжил Старик, — мы сделали серьезный шаг в правильном направлении. И по этому случаю я собираюсь одолжить вам пустой улей.

Я сделал выбор и за Киру Кортес, которая в той, фантастической, реальности жила бы в Испании — самостоятельном государстве. Неплохо жила бы, припеваючи. Получше даже, чем сейчас. Она знает об этом, но тоже ничуть не жалеет. Когда я сообщил ей эту новость, Кира с интересом осведомилась, могли бы мы с ней в той реальности познакомиться. А когда я ответил отрицательно (поскольку меня к 1984 году должны уже были застрелить во время боевых действий где-то в Афганской губернии), Кира обозвала меня идиотским фантазером и грязным мошенником, заманившим хитростью в Москву добропорядочную колумбийку и собирающимся бросить ее здесь, в этом чужом и громадном городе, где ни один нормальный человек не способен выжить, потому что здесь никогда… и так далее. В ее обычном духе — с шуточками и смехом.

Я сделал выбор и за Сергея Антоновича Костенко. Кстати! Он ведь оказался прав, когда говорил, что в будущем ему не грозит смерть. Она грозила ему в прошлом, куда он так опрометчиво рвался. Интересно, что он такого наговорил Александру Павловичу Романову? Ведь наговорил же! Как пить дать наговорил! Да еще такого, что бедный Саша помчался к отцу закладывать заговорщиков. И до самого конца жизни никак не мог оправиться от этого визита. Потому и от престола отрекся… Между прочим, «Федор Кузьмич» — это теперь моя любимая книга. Все-таки чертовски был похож Сергей Костенко на Павла Романова!

— Чтобы у нас нашлось, куда пересадить пчел из медоносного? — спросил Алоис-младший.

Кире эта книга не нравится — она предпочитает фантастику. Вот и сейчас она сидит на диване, подобрав ноги, и с интересом читает новый роман какого-то Алекса Громова. Не знаю, на мой взгляд, сейчас уже ничего нового в фантастике придумать нельзя. Куда ни плюнь, все уже есть. Сегодня, вон, с самого утра передают об установке второго телепортала на Венере. Все никак не нахвалятся, насколько это дешевле и удобнее, чем рейсовые полеты обычных космических ракет. В марте только на Венере объявились, а в октябре уже — второй портал! А ведь еще в январе мы все смеялись бы над подобными идеями — телепортация, города на других планетах… Эх! В той, костенковской, реальности у фантастики было бы гораздо больше шансов остаться фантастикой. Но и за нее выбор пришлось делать тоже мне.

— Именно так. Ты на редкость сообразительный юноша. И, как я погляжу, уже полностью сосредоточился на специфике неизбежно возникающей ситуации.

А вот что касается закрытия исследований пространственно-временных петель на кафедре истории в Имперской Академии Наук, это уж решал не я — все МЫ и Сеть. Так оно получше будет-то, поспокойнее. И с клонированием — тоже ни к чему это баловство!

Не знаю, правилен ли мой выбор или нет. Но не мне об этом судить. Особенно теперь, когда все уже сделано. Не мне судить. Да и не вам тоже. Вот так-то!..

— Да, — вступил в разговор Алоис-старший, — он парень смышленый, но, позволю себе заметить, что, на мой взгляд, когда отделяешь пчел от меда, без разделительной доски не обойтись…

Я тихонько, чтобы не потревожить увлеченно читающую Киру, встаю с дивана и подхожу к окну. Идет дождь.

В день моего рождения всегда идет дождь. Серое небо, мокрый асфальт, подернутые рябью лужи.

— Разумеется, — не дал ему договорить Старик. — И каков же будет наш первый шаг?

Дождь. Что ж… Пускай он идет. Мне пришлось сделать выбор и за него тоже. За многих мне пришлось выбирать. Но не скажу, чтобы меня очень уж сильно это тяготило. Я не задумываюсь над тем. Как могло бы быть, поступи я не так, а иначе. Мне надоело жить прошлым. Прошлым и не осуществившимся будущим. Хотя иногда и приходится это делать — по ночам, когда мне опять снится точно такой же дождливый день и прекраснейшее в мире женское лицо. Умирающее и одновременно бессмертное — в моих снах…

— Определить местонахождение пчелиной матки, — ответил Алоис-старший. — Этому вы меня уже научили. — Теперь он обратился к сыну: — Пчелы, знаешь ли, запаникуют, если им не будет известно, где находится их королева. Для того чтобы переместить их из одного ящика в другой, надо сначала пересадить пчелиную матку.

2002 г.

— Вот именно. Я уже показал твоему отцу, как определять местонахождение этой дамы. Тут наступает самое время пустить в ход королевскую клетку. — Старик достал из кармана сравнительно плоскую коробочку, похожую на колоду игральных карт. — Ну и охотничье стекло!

— Я знаю. Отец уже показывал мне это. Он даже разрешил мне сдуть одну из маток с охотничьего стекла в клетку!

— Это замечательная процедура, — сказал Старик. — Но примерно через год, когда ты уже продвинешься настолько далеко, как я рассчитываю, надобность в клетке отпадет. Ты сможешь пересаживать королеву просто пальцами.

— Да, — согласился Алоис-старший, — только спешить с этим не будем. — И он замахал руками, словно отбиваясь от наседающих на него пчел и вместе с тем напоминая Старику, каким несчастьем может обернуться столь безрассудная смелость.

— Не далее как вчера, — возразил на это Старик, — я пересадил трех пчелиных маток в три разных улья. Причем проделал это вручную. Конечно, я мог бы воспользоваться охотничьим стеклом. Не стану спорить с твоим отцом: такая процедура куда безопаснее. Но я сейчас как акробат, сорвавшийся с трапеции. У меня нет другого выбора, кроме как подвергнуть себя — verdammt![15] — этому риску вновь.

Строго говоря, Старик на этот раз прибег к помощи охотничьего стекла, но, будучи нашим давним клиентом, разумеется, умел лгать необычайно убедительно. Побудительным мотивом служило желание во что бы то ни стало вызвать восхищение у Алоиса-младшего. Но сначала нужно было нейтрализовать Алоиса-старшего.

— Твой отец, — обратился он к подростку, — как, впрочем, и всегда, ухватил самую суть дела. Как только мы удалили королеву, ее подданные устремятся по разделительной доске из медоносного улья в пустой, потому что пчелиную матку мы пересадили как раз туда. Они заспешат, они примутся отталкивать друг дружку, потому что каждой из них захочется как можно скорее воссоединиться с госпожой. — Он поощрительно улыбнулся Алоису-младшему. — Ах, где моя юность?! Приударить бы вновь за какой-нибудь красоткой! В былые времена мне, поверь, удержу не было! А тебе? Может ли что-то удержать тебя от подобной охоты?

— Может, — ответил Алоис-младший. — И не что-то, а кто-то. Мой отец!

И все трое рассмеялись.

— Отца нужно слушаться.

— Я так и делаю. — Алоис-младший поощрительно улыбнулся Старику, словно бы заранее предвкушая мгновение, когда их взаимная приязнь перерастет в нечто большее. Но пока между ними не начали проскакивать искры, подчеркнуто озабоченно добавил: — Однако вы смутили меня. А что, все эти пчелы — самочки?

— В сугубо техническом смысле, — уточнил Старик. — Но, поскольку они не являются пчелиными матками, их репродуктивные органы недоразвиты. Поэтому они и ведут себя скорее по-мужски. Например, становятся стражниками и охраняют все входы в улей. Или воинами. Но большинство пчел законопослушно, целеустремленно и трудолюбиво. И в этом можно усмотреть выраженное женское начало. Они живут во благо всего роя. Но когда речь идет о поклонении королеве, все пчелы превращаются в истинных кавалеров.

— Все это очень интересно, — встрял в разговор Алоис-старший, — но мне все еще хочется забрать мед из улья.