Я невольно вытаращил глаза. Мне показалось, что я смотрю фантастический фильм — термины были точно такие же. Сейчас он заговорит про нуль-транспортировку, подумал я. Или про четвертое измерение…
Люси никогда особо не любила Колтрейна и остальную компанию, весь этот старый добрый джаз казался ей просто приятной фоновой музыкой, не заводил, не цеплял, не трогал – до сих пор, до этого чертова вечера, когда они забрели в мрачную свинскую щель, провалились в ад, пропитались насквозь его стоячей мерзостью и тоской, и вдруг посреди всего этого возник саксофон и заговорил практически человеческим голосом на понятном им языке. Расслабьтесь уже, чуваки, – говорил саксофон, – хватит херней маяться, забейте, вдохните, выдохните, мало ли что на слишком трезвую голову примерещилось, нет никакого ада, ада вообще не бывает, зато я точно есть.
— Дело в том, что одновременно с Сергеем пропали и все копии исходных программ, — продолжал директор. — И я боюсь, что если эти программы неожиданно объявятся где-нибудь, например, в Америке…
Агне потянула Люси за рукав, сказала почти беззвучно, показывая куда-то в темную глубь двора:
Я вздрогнул.
– До меня только дошло. Мы же оттуда в первый раз зашли, через браму
[12]. С другого конца…
— …то у нас — я имею в виду Восточную Империю — могут возникнуть определенные сложности.
— Вы хотите сказать… — начал я.
Люси даже не дала ей договорить, энергично закивала и легонько подтолкнула Агне в указанном направлении – дескать, не стой, иди туда. Митя, все это время державший жену за руку, пошел за ней. Люси ухватила под локоть оцепеневшую Жанну, саксофониста бережно приобняла за талию и потихоньку повела обоих в дальний конец двора, молясь всем непостижимым вымышленным богам, включая Йог-Сотота и Ктулху, чтобы Ганс не переставал играть, пока они все не дойдут до невидимой в темноте брамы. И чтобы эта брама на самом деле была.
— Я не знаю, работал ли Сергей на иностранную разведку, — прервал меня директор, — но, скажите на милость, зачем ему тогда исходные программы?! Я ведь не случайно просил вас покопаться в его кабинете! У меня была слабая надежда на то, что я этих программ просто не нашел. Но вы мне ни о чем таком не сообщили. Значит, либо вы их тоже не обнаружили, либо обнаружили, но не посчитали нужным поставить в известность меня. Если вы их не обнаружили, то вам следует знать, что Сергей может быть связан с иностранной разведкой. А если вы их обнаружили, но не сказали мне… Что ж… Таким образом мог поступить только сотрудник Агентства Имперской Безопасности, который превосходно обо всем этом осведомлен. Я не прав?
После того, как они вышли на улицу Соду, остановились, недоверчиво оглядываясь по сторонам, саксофон замолчал, но Люси еще некоторое время твердила про себя: «Пожалуйста, пусть, пожалуйста», – сама не понимая, о чем именно просит. И, тем более, у кого.
— Нет, — ответил я. — Я действительно не находил в кабинете у Сергея Антоновича никаких программ, касающихся этого… как вы сказали?.. — Я вдруг понял смысл произнесенного Борисом Васильевичем слова. — ХРО-НО-ГРАФ?! Это… это что-то связанное… СО ВРЕМЕНЕМ?!
И вот тогда-то трамвай наконец появился. Не приехал за ними, даже не показался вдали, только ритмично задребезжал, зазвенел неповторимым, ни на что не похожим звоном где-то за углом. Люси как раз хватило, чтобы окончательно прийти в чувство, как будто нашатырный спирт к носу поднесли; на самом деле, всего один раз его нюхала, настолько давно, что почти неправда, но резкий запах, похожий на оплеуху, бесцеремонно изгоняющий из небытия, грубо, по-хамски возвращающий к жизни, запомнила навсегда. Трамвайный звон был куда милосердней; тем удивительней результат.
Однажды, летя на самолете в Ново-Архангельск, я испытал весьма неприятные ощущения. Самолет попал в какую-то «воздушную воронку», что ли?.. Какое-то завихрение воздушных потоков, короче говоря. Нас несколько раз так здорово тряхнуло, что все пассажиры, даже самые закоренелые безбожники, мгновенно вспомнили «Отче наш». Так вот, сейчас я испытал нечто очень похожее.
– Живем, – сказала она. И повернувшись к Гансу наконец объявила вслух: – Вы – мой герой! Вы сами вообще понимаете, что сделали?..
— Совершенно верно, — кивнул директор.
Хотела добавить: «Вы нас спасли», – но вовремя остановилась. Осторожно надо слова выбирать. Если «спасли», значит, мы действительно были в опасности. Не стоит прямо сейчас, пока реальность хрупкая, теплая и пластичная, заново всех пугать.
— Машина времени?! — выпалил я, чувствуя, что вот-вот потеряю сознание от изумления.
Ганс отрицательно помотал головой.
— Ну-у-у!.. — снисходительно рассмеялся Борис Васильевич. — Не совсем так. Даже — совсем не так! Речь идет о возможности наблюдения за БУДУЩИМ. Понимаете?
– Ни хрена я не понимаю. А у вас случайно воды с собой нет? Я забыл взять.
Я молча кивнул. Память мгновенно услужливо напомнила мне: программа «РИМ». И связанный с нею проект.
Все одновременно полезли в рюкзаки, кроме Агне, у которой рюкзака не было, муж отдувался за двоих. Протянули Гансу одновременно три бутылки, тот взял – все три. Улыбнулся, сказал:
— Вы не хуже меня знаете, — продолжал Борис Васильевич, — о нынешней ситуации в мире. Западная и Восточная — и все! Две основные державы. Все остальные — довесок. Но этот «довесок» весьма велик! Любая страна, способная хоть в чем-то получить преимущество перед нашими Империями, мгновенно объединит вокруг себя остальные государства. Если, к примеру, Великая Колумбия решит противопоставить себя одной из Империй, то и Мексика, и Америка… Об Австралии я уже не говорю… Смею вас уверить, в союзниках у нее недостатка не будет.
– Вот до чего жадность людей доводит: все захапал, а пробку открутить уже не хватает рук.
— Колумбия скорее всего выступила бы против Западной, — осторожно предположил я.
Пробки тоже откручивали все вместе, неловко толкаясь локтями, устроили кучу-малу, хорошо хоть не уронили – ни друг друга, ни Ганса, ни рюкзаки, ни бутылки с водой. Зато посмеялись над собственной неуклюжестью; ну то есть как, посмеялись – издали несколько сдавленных, немного чересчур громких истерических смешков. Но лиха беда начало, – думала Люси, – еще насмеемся. Нормально теперь будет все.
— Это не имеет значения, — возразил директор. — В любом случае равновесие в мире будет нарушено. И никто не сможет предсказать, каковы будут последствия.
Директор тяжело вздохнул.
Наконец как-то открыли бутылки, и Ганс отпил из каждой по несколько глотков. Объяснил:
— Мне грустно думать плохо о Сергее Костенко, — проговорил он. — Но у меня нет выбора. И дело здесь не в том, сможет ли мне как-то навредить ваш — ну, или не ваш — АИБ. Я уже свое пожил, бояться мне нечего. Дело в том, что у меня трое внуков. И я хочу, чтобы они жили в нормальном, стабильном обществе…
– Так проще, чем выбирать.
… Стабильное общество, подумал я, отъезжая от дачи Бориса Васильевича. Я тоже хочу жить в стабильном обществе. И все остальные хотят.
Ни секунды не сомневаюсь в том, что опасения директора не имеют с моими опасениями ничего общего. Подумаешь — преимущество иностранцев! Вот, например, в Мексиканском Королевстве военная промышленность намного более развитая, чем у нас! Нет, конечно, если Мексика нападет на Восточную или Западную Империи — мокрого места от них не останется. Космические спутники с ядерным оружием — это вам не шутки. Но не станешь же воевать с террористами или мятежниками при помощи ядерных бомб! А все эти ребята очень часто пользуются именно мексиканским оружием.
Потом Люси потащила всех пить кофе. Сказала: «Сейчас обязательно надо», – таким авторитетным тоном, что никто не стал возражать. Даже Агне, сперва испуганно переспросившая: «Кофе так поздно вечером?!» – решила: «Попробую без кофеина», – а Ганс, посмотрев на часы, махнул рукой: «Ай ладно, если на десять минут опоздаю, ребята простят».
И что же теперь? Большое преимущество имеет Мексика перед нами? Ха! Чушь собачья!
Люси знала, что делала. Она всегда непременно отводила в кофейню всех, кого выводила с Этой Стороны. А если дело было глубокой ночью, когда все закрыто, тащила к ближайшему кофейному автомату – не просто на радостях и не сдуру, и не потому, что у нее была такая примета. Не было никаких примет. Кофе, – откуда-то знала Люси, – обязательно нужен для окончательного завершения дела, чтобы поставить хорошую, полновесную точку в конце невозможного путешествия. Так утренний кофе становится точкой в финале сна, который, если трезво смотреть на вещи, тоже вполне себе путешествие в неведомое, самое общедоступное, более того, неизбежное, обязательное для всех. Кофейная горечь – клей, собирающий воедино, избавляющий от иллюзий, примиряющий со всем миром, каким бы он ни был, этот наш мир.
Интересный ход мыслей у нашего директора, подумал я. Если он считает, что информация по этому секретному проекту действительно ценна, то почему бы ему самому не доложить куда следует? Или он опасается, что дело зашло слишком далеко и иностранцы уже получили преимущество перед Восточной Империей? Может быть, он хочет таким образом обеспечить себе относительно спокойное будущее? Глупо. Не станут иностранцы с ним любезничать. А если и станут, то не за эти его заслуги, а потому, что специалисты такого уровня нужны всем. Да и вообще — от всего этого проекта с наблюдением за будущим за версту попахивает сумасшествием. Дело здесь совсем в другом. Скорее всего директор просто не хочет скандалов. К тому же с Костенко они старые друзья. А не отреагировать на это все Борис Васильевич не может — трое внуков как-никак. Так что Марсель Климов подвернулся как нельзя кстати. Вот найдет он Костенко, скрутит его, сдаст властям… А Борис Васильевич только сокрушенно покачает головой. Вот, дескать, какие дела!..
В общем, не зря она повела всех в кофейню. Отлично там посидели – недолго, примерно четверть часа, но провели их с толком, пришли не в кого попало, а именно в себя. Трещали не умолкая, бесстрашно обсуждали экскурсию, вспоминали Люсины байки, особенно василиска с телевизором, все всегда почему-то запоминают василиска, он – народный любимец, таков его природный магнетизм.
Старая лиса, подумал я. Если бы он действительно этого хотел, то все выложил бы АИБу. А так… С одной стороны, вроде бы и сообщил аибовцу обо всем, а с другой… Не считает же он меня в самом-то деле аибовцем! Нет, не считает!
У меня нет выбора, сказал Борис Васильевич. Видимо, он хотел этим сказать, что такой выбор есть у меня. Дескать, сам я лучше разберусь, стоит ли закладывать Костенко АИБу.
Вышли из кафе вместе, но на улице сразу расстались. Ганс умчался на репетицию, Агне и Митя сели в приехавшее за ними такси, а Жанна устроилась на подоконнике покурить. Люси улыбнулась ей на прощание, взмахнула рукой и неторопливо пошла в сторону Ратушной площади – не потому, что ей туда было зачем-нибудь надо, просто хорошо думается на ходу.
А ведь директор наш очень хорошо знает о моем спецкоде на убийство. И если он действительно считает меня аибовцем, то не может не предполагать, что этим правом я способен воспользоваться по своему усмотрению. Да-а-а…
Выбора у него нет! А у меня?
У меня-то самого есть выбор?
А еще на ходу хорошо содрогается. И орется от запоздалой паники просто отлично – при условии, что не вслух. И ревется от облегчения на ходу тоже очень неплохо: можно сделать вид, будто глаза слезятся от студеного стылого ветра, и продолжать считать себя сказочным храбрым героем, впрочем, не особенно, заблуждаясь на свой счет – хоть обрыдайся, а ты и есть что-то вроде того. Просто храбрые сказочные герои тоже могут стать растерянными и озадаченными, если так им велит нарратив. И тогда они бродят по городу, мажут по щекам скупые геройские слезы, пытаются спокойно обдумать случившееся, но хрен, конечно, что-то обдумаешь, когда вместо мыслей у тебя в голове только один, зато огромный, до неба, испуганный и очень сердитый вопрос к мирозданию: мамочки, что это было вообще?!
Когда на одной чаше весов — Сергей Антонович Костенко, душевный и порядочный человек, превосходный специалист… А на другой — все МЫ, Сеть, существующий мир… Кира…
Выбора у него нет, с неудовольствием подумал я.
Правильный ответ: я не знаю. И, положа руку на сердце, знать не хочу, хотя надо, конечно. Не мне на такие вещи глаза закрывать, – сердито думала Люси. – Это мой город. Я здесь живу, а иногда по его изнанке гуляю. И людей вожу, иногда так близко к открытым Путям, что можно сказать, своими руками толкаю в неведомое; может быть, зря толкаю. У неизвестности доброе сердце, но хищная пасть.
У меня, между прочим, тоже.
Зато, – вдруг осенило Люси, – ясно, кому надо рассказать, что за мрачное свинство творится в городе. Граничная полиция срочно должна узнать. Но поди их сейчас отыщи. Не ждать же, пока сами приснятся, чтобы оштрафовать за пропаганду нелегальной торговли крадеными сновидениями; на это, будем честны, надежда невелика. А заявиться в полицейский комиссариат на Альгирдо и потребовать пропуск в Граничный отдел, к сожалению, не вариант. Стефан как-то рассказывал, что в них там верит только одна крепко пьющая уборщица, да и та считает просто не в меру обнаглевшими домовыми. То есть, мне однажды приснилось, что Стефан такое рассказывал, наяву-то мы вроде никогда не встречались. Зато он так часто мне снился, что даже на ты перейти успели; впрочем, Стефан со всеми на ты…
В общем, ясно, куда мне сейчас надо идти, – решила Люси. – Если, конечно, получится… Эй, откуда вдруг взялось трусливое гадское «если»? Тони сказал, мне теперь легче легкого будет прийти наяву. Легче легкого, точка. Вопрос закрыт.
Люси мысленно погрозила сомнениям кулаком; не то чтобы они испугались и убежали, но все-таки благоразумно попятились на расстояние вытянутой руки.
Всю дорогу твердила про себя, как молитву: «Мне надо, мне очень надо, мне надо, пожалуйста, пусть получится», – так упорно, что из головы вылетели все остальные мысли, а из сердца, или где он там обычно заводится – страх. Поэтому когда Люси вошла в проходной двор на улице Бокшто и увидела вдалеке бледную полоску теплого света, пробивающегося через дверную щель, не удивилась, даже почти не обрадовалась, а только сказала себе: «Соберись», – и вдохнула поглубже, как будто собиралась не войти в кафе, а нырнуть.
Жанна
Спроси кто, почему она пошла следом за женщиной-экскурсоводом, Жанна не знала бы, что ответить. Нет, правда, зачем? В надежде расспросить, что с ними на самом деле случилось, да и случилось ли вообще? Но Жанна даже с собой об этом пока говорить не смогла бы, не знала нужных слов. От страха? Но ей вовсе не было страшно – ни сейчас, ни даже когда поняла, что превращается в какую-то жуткую несчастную дуру без цели и смысла, даже без памяти о возможности их иметь. Тошно было, это да. Может быть, поэтому Жанна не испытала особой радости, когда все закончилось. Не чувствовала себя спасенной, как не ощущает себя спасенным человек, только что выскочивший из автобуса, в котором его укачало. Вместо эйфории – некоторое облегчение, вот, собственно, и все.
Пока все вместе сидели в кофейне, настроение вроде исправилось. Но потом все разошлись, и Жанне снова стало так мутно и маетно, что даже курить не смогла, выбросила едва начатую сигарету в надежде, что тошнит от нее. Но сигарета, к сожалению, была ни при чем.
Глава восьмая
Идти в таком состоянии домой, к дочке и кошке, в равной степени чутким к ее настроению, было бы форменным свинством. Поэтому Жанна решила еще немного погулять по городу в надежде, что он быстро исправит ей настроение. И заодно подышать на ходу специальным способом, когда-то давным-давно почти нечаянно позаимствованным то ли из сомнительных брошюр о йоге и медитации, то ли вообще из какого-то романа. Подобные штуки обычно сразу вылетали из головы, но про дыхание на ходу Жанна почему-то запомнила навсегда, словно специально зубрила. И до сих пор пользовалась, если удавалось вовремя о нем вспомнить: вдох растягивается на шесть шагов, еще шесть шагов задержка дыхания, столько же – выдох. Это не так просто, как кажется, поначалу все время сбиваешься, то не успеваешь вовремя выдохнуть, то наоборот, слишком торопишься, потому что воздуха не хватает. Зато привыкнув и поймав нужный ритм, обретаешь лучшее в мире успокоительное.
Так внимательно следила за дыханием, что только пройдя пару кварталов заметила впереди яркую полосатую шапку, как была у женщины-экскурсовода. А потом поняла, что это и есть она.
Всю дорогу до аэропорта я думал, рассказать ли Кире о своем разговоре с директором? Не скажу, что я успел досконально изучить характер этой женщины, но и того, что я уже знаю, достаточно, чтобы представить себе ее реакцию. Тем более что с самого утра (а точнее будет сказать — с ночи) Кира заметно нервничала. А в такие моменты лучше не сообщать ей ничего, что могло бы вызвать очередную вспышку ее раздражения.
И вот тогда Жанна уже сознательно пошла следом за Люси, потому что, смешно признаться, ей вдруг показалось, та идет, не касаясь земли. Невозможно не поддаться обаянию легкой походки, которая каким-то удивительным образом совпадает с ритмом твоего дыхания куда точней, чем твой собственный шаг. Это почему-то окрыляло и сулило надежду – Жанна сама не понимала, надежду на что, зачем вообще на что-то надеяться, если в твоей жизни все уже и так хорошо, даже настроение наконец-то исправилось, спасибо городу и дыханию, хотя теперь конечно кажется, будто оно само.
Зачарованная летящей походкой, пестрым помпоном, мерцающим в темноте, как тусклый разноцветный фонарь, чудесной улыбкой, сейчас, конечно, не очевидной, но оставшейся в памяти, самим ее именем «Люси», – хотя ясно, что это обычная русская «Люся», переиначенная на иностранный манер, как моя Шерри из Шуры, – Жанна пошла за женщиной-экскурсоводом, как ребенок из Гамельна за незнакомцем с дудочкой, совершенно не представляя, зачем и куда, даже не задумываясь над этим, словно бы так и надо, только так и возможно: невесомая Люся-Люси с помпоном летит по улице, а за ней иду я.
Пока мы ехали в такси к аэропорту, Кира пыталась вести со мной оживленную беседу. А когда это ей не удалось (у меня было гнуснейшее настроение и собеседник из меня оказался — хуже некуда), Кира попробовала завязать непринужденный разговор с водителем такси. Водитель отвечал невпопад и без должного проявления эрудиции. За что и был обозван словами, назвать которые высокоинтеллектуальными никак нельзя. После чего Кира пробормотала что-то вроде «одни идиоты кругом» и хмуро уставилась в окно. Оценив ситуацию, я решил приберечь свой рассказ о разговоре с директором на более позднее время. Дабы использовать его в качестве «громоотвода», если моя Кира опять начнет психовать. И в самолете я порадовался, что оставил свою историю про запас.
Расстояние между ними постепенно сокращалось; не то чтобы Жанна специально спешила, не то чтобы Люси слишком медленно шла, но как-то само получилось, что Жанна оказалась буквально в трех метрах от цветного помпона, и тогда ей пришлось нарочно притормозить.
Кира опять начала волноваться и спрашивать меня, что я собираюсь делать, когда мы отыщем Костенко. Ее почему-то вдруг очень заинтересовал этот вопрос. Может быть, она боялась, что я его прихлопну? Не знаю. Как, собственно говоря, не знаю и того, что я буду с ним делать, когда (и если!) мы его найдем. И чтобы перевести разговор в иное русло, я и выложил Кире все, о чем мы так мило беседовали с Борисом Васильевичем сегодня утром.
К счастью, Люси шла, не останавливаясь, не оборачиваясь, не обращая внимания ни на что. Если она оглянется и меня узнает, – думала Жанна, – получится неудобно, как будто я специально слежу, а я не слежу, просто иду за ней, потому что… потому что так получилось. Совпало. Например, мне тоже надо в эту же сторону, почему нет. Но все равно будет неловко, причем одновременно и ей, и мне.
Когда Люси свернула во двор на улице Бокшто, Жанна, не задумываясь, пошла за ней, на ходу отбиваясь от робких сомнений: ай, ну заметит, и ладно, подумаешь. Даже объяснять ничего не придется, она и не спросит, сама сообразит – двор проходной, через него многие ходят, спускаются по лестнице вниз, на Майронё, к самой большой и дешевой в центре автомобильной стоянке; предположим, я там оставила автомобиль.
Кира молча выслушала меня, а затем высказала свои мысли относительно всех подданных Восточной Империи — в общих чертах, относительно руководства «ДВК» — более точно и касательно самого Бориса Васильевича — весьма конкретно. Характеристика ее была краткой, но достаточно нецензурной. И настолько громогласной, что некоторые пассажиры с удивлением посмотрели на нас. Хорошо еще, что не оказалось в салоне самолета таких, которые приняли бы высказывания Киры в свой адрес.
Этот проходной двор Жанна знала давно и очень любила. Во-первых, проходных дворов в городе до обидного мало, а ведь как приятно срезать через них дорогу, ощущая себя окончательно местной, в доску своей, знатоком. Во-вторых, здесь всегда расцветают самые первые в Старом городе подснежники, зачастую еще в середине февраля, когда зима начинает казаться единственной правдой о мире, как будто она была, есть и будет всегда, и тут вдруг крошечные зеленые стрелки пробиваются прямо из мерзлого серого снега – но как?! В-третьих, четвертых, пятых и, например, восемнадцатых, просто очень хорошее место, самое сердце города на краю обдуваемого всеми ветрами холма, квинтэссенция здешнего особенного, неповторимого настроения, которое всякий раз узнаешь безошибочно, но хоть умри, не объяснишь словами, о чем, собственно, речь.
Рейс был американский (раз в неделю из Москвы в Нью-Йорк летает самолет компании «Американские авиалинии») и пассажиры по большей части состояли из американцев. Они если и расслышали, то не стали возражать против подобной аттестации жителей Восточной Империи. Мои же соотечественники скорее всего отнесли прозвучавшее по адресу американцев. Что совсем неудивительно.
В дальнем конце двора, сбоку от лестницы стоит двухэтажный дом, у входа – небольшая площадка, с которой открывается отличный вид на берег Вильняле и черепичные крыши домов за рекой. Если бы здесь открыли кафе с верандой на пару столиков, больше не влезет, – думала Жанна всякий раз, проходя мимо, – это было бы лучшее место в городе. Но кафе почему-то не открывали. Дом вообще все эти годы производил впечатление нежилого, хотя заброшенным при этом не выглядел: окна и двери целы, граффити на кирпичных стенах уж точно не больше, чем на соседних зданиях, а на площадке перед входом всегда безупречно чисто. В итоге Жанна решила, что кафе там все-таки есть, просто невидимое. Специальное кафе для людей-невидимок, надо же им где-то отдыхать от бессовестно видимых нас. И теперь всякий раз, пробегая мимо, она косилась на запертую дверь с видом заговорщицы: вы, конечно, ловкачи, невидимки, но я вас раскусила; ладно, никому не скажу, привет!
Многие до сих пор смотрят на Америку со снисходительным пренебрежением, но я лично восхищаюсь этим народом, честное слово! Не каждая страна способна вот так же, как Америка, признать, что ее почти двухвековой курс внутренней и внешней политики был ошибочным. И не просто признать, а заявить на весь мир, как сделал это в 1962 году первый император Великой Американской Империи Джон I, решительный и дальновидный политик. Его обещания — «вновь сдвинуть страну с места» — не были пустыми словами. Он таки и сдвинул ее с места. Причем так, что Америку зауважали очень и очень многие.
На самом деле Жанна вовсе не считала этот дом чем-то особенным. У нее таких сочиненных на ходу историй про разные дома, дворы, холмы, кофейни и переулки было, наверное, несколько сотен. Никогда не придавала значения своим выдумкам, просто с детства привыкла так себя развлекать.
Не знаю, как вы, но я при упоминании Америки всегда вспоминаю Австралийскую Республику. Вот кому уроки истории не впрок! Сколько лет уже они настойчиво ищут выход из бесконечного кризиса — все без толку. Но признать, что порочна сама система правления страной, они не хотят. Америка же не постеснялась во всеуслышание заявить об этом.
Но сейчас, увидев в дальнем конце двора освещенную фонарем вывеску и приоткрытую дверь, Жанна остановилась как вкопанная. Сердце так бешено колотилось, что она невольно схватилась за грудь руками, чтобы его придержать. Вдохнула, выдохнула. Подумала, вернее мысленно сказала себе таким специальным родительским, подчеркнуто рассудительным тоном, каким когда-то успокаивала испугавшихся детей: ну вот, кто-то умный наконец оценил удачную локацию, открыл тут кафе, давно было пора.
Проводила взглядом женщину-экскурсовода, которая внезапно ускорила шаг, почти побежала – не куда-нибудь, а прямо в кафе. С какой-то ее саму удивившей ревнивой обидой подумала: а как же я? Мне, что ли, теперь туда нельзя? Если зайду, Люси сразу поймет, что я за нею следила. Хотя я могла просто идти через двор по своим делам, увидеть, что открылось новое кафе и заглянуть из любопытства. Конечно, могла! И до сих пор могу. Имею полное право. А Люси пусть думает, что хочет. В конце концов, я – не худшее, что может увязаться следом на темной улице. Не маньяк, не свидетельница Иеговы, даже не докучливый кавалер.
Я часто задумываюсь, как это можно — выбирать себе императора… то есть, тьфу!.. Президента, а не императора! Вот, к примеру, наш «ДВК». Если бы мы все собрались и выбрали себе нового директора, то им стал бы не Борис Васильевич, а Андрей Семенов, уволенный два года назад за появление на работе в нетрезвом состоянии. Нет, Андрей совсем не был пьяницей! Он замечательный человек — добрый, отзывчивый, внимательный ко всем. Он никого не стал бы загружать работой, повысил бы всем жалованье. Меня бы вообще отпустил в трехгодичный отпуск с сохранением денежного содержания — мы с Андреем были в приятельских отношениях. Короче говоря — все служащие «ДВК» были бы просто в восторге от такого директора. Но вот что через годик стало бы с самим «ДВК»? Где бы он оказался? А? Вот то-то!
Все это Жанна говорила себе, медленно, шаг за шагом приближаясь к кафе. На вывеске, кстати, ничего не было написано. То есть, вообще ни слова, ни буквы, ни знака, ни рисунка, ни даже какого-нибудь завитка. Просто белая доска. На самом деле, отличная идея. Идеальная вывеска для невидимого кафе невидимок, которое я сочинила, но и для настоящего тоже вполне ничего, – думала Жанна. – Такой вызывающей пустоты нигде больше не встретишь, сразу запомнится; многие посетители будут специально потом возвращаться, проверять, написали какое-нибудь название, или оставили как есть? Я-то точно буду ходить, даже если мне там сейчас не особо понравится – просто на вывеску посмотреть.
А что было бы, выбирай мы сами себе императора? Да хрен бы кто вообще работал тогда! Жили бы, как в Австралии! Или в Великой Колумбии (я покосился на Киру). Но у Колумбии — богатейшие природные ресурсы, а у Австралии…
У самого порога Жанна замерла, но не потому, что снова оробела, просто вдруг ощутила какую-то непривычную тяжесть, как будто внезапно оказалась на другой планете; в детстве она запоем читала фантастику и теперь сразу подумала: вот как, значит, бывает – например, на Юпитере. Или кто у нас там еще планета-гигант?.. А потом толкнула приоткрытую дверь, вошла в помещение, освещенное мягким приглушенным светом нескольких расставленных по углам ламп. Успела вдохнуть потрясающую смесь ароматов кофе, пряностей, свежей выпечки, трубочного табака и, кажется, жареной картошки с грибами; почувствовать, как тело становится легким, горячим, каким-то щекотным, веселым, словно смеется чему-то без Жанниной воли, само по себе; подумать с изумившим ее саму хладнокровием: хорошо, что Андрюшка уже совсем взрослый, справится и с собой, и с Шуркой, квартира у них есть, денег на какое-то время хватит, жалко, конечно, что не успел доучиться, но ничего, можно заочно, в общем, придумает что-нибудь.
Джон I был не только первым императором из династии Кеннеди. Волею судьбы он оказался и последним президентом страны (самым молодым, кстати говоря, за всю ее историю), ставшей не так давно именоваться Империей. Многим, конечно, это не понравилось — менее чем через год на Джона I было совершено покушение. К счастью — неудачное. Но до сих пор в Великой Американской Империи имя главного организатора этого покушения — Линдона Джонса — вспоминают с презрительной миной.
В этот момент Жанна была совершенно уверена, что умерла и попала в рай. Такой поворот событий ее, как ни странно, вполне устраивал. На то и рай, чтобы сразу, не дожидаясь дополнительных уговоров, смириться с необходимостью вечно тут пребывать.
В то время по всему миру газеты высмеивали новое название страны: «Великая Американская Империя». В основном нападки делались на первое слово. Оно и понятно — достаточно было вспомнить прежние бесплодные попытки Америки отхватить часть территории Мексиканского Королевства или ее претензии на Аляскинские губернии Восточной Империи. Да и сама Америка пребывала в глубоком экономическом (газеты писали: «демократическом») ступоре — ни от промышленности, ни от сельского хозяйства толка большого не было. Но буквально через десять лет все вдруг с изумлением заметили, что сельскохозяйственный уровень там возрос до небывалых высот. Достаточно вспомнить хотя бы «Пшеничный конфликт» между Великой Американской и Западной Империями. Когда неожиданно выяснилось, что американские крестьяне предлагают Великой Колумбии пшеницу чуть ли не вдвое дешевле, чем крестьяне канадских департаментов.
Когда Жанна пришла в себя, она размещалась в настолько удобном кресле, какие, по идее, могут быть только в раю. Над нею склонился, видимо, ангел. Правда, без крыльев, зато огромный; ладно, на самом деле просто широкоплечий и, наверное, очень высокий, судя по тому, что, даже нагнувшись, смотрел на нее чуть ли не из-под потолка, по крайней мере, ей так сперва показалось. У ангела были очень светлые волосы и такие темные глаза, что зрачков почти не видно. И совершенно человеческая улыбка. В смысле встревоженная. Вряд все-таки ли ангелам положено тревожиться по пустякам.
– С вами все в порядке? – спросил он низким мужским, а вовсе не ангельским голосом. С другой стороны, это же не научный факт, а всего лишь гипотеза, будто у ангелов непременно должны быть высокие бесполые голоса.
Много шуму тогда было, но сделать ничего не удалось, и Америка теперь является главным поставщиком продуктов для Великой Колумбии. Да и в Восточную и Западную Империи не так уж мало поставляется. Единственная страна, с кем Великая Американская никак не «подружится», это Мексиканское Королевство. Но тут уже территориальные проблемы.
Жанна не знала, что ему ответить. Что такое «в порядке»? Это вообще как? Она правда не понимала, только смутно помнила, что в обычной жизни чувствовала себя как-то иначе. Как именно, черт его знает. Но точно не так. Сейчас тело ощущалось невесомым, приятно звенящим и каким-то почти вызывающе обновленным, словно Жанна была сочинением, которое только что переписали с черновика на чистовик. Но приносить практическую пользу хозяйке это обновленное тело пока явно не собиралось. В частности, вряд ли оно согласится подняться на ноги; о большем не стоит и говорить.
Поэтому Жанна молча смотрела на ангела, ожидая – ну, вероятно, каких-то инструкций. Наверное, он расскажет, как следует вести себя в раю новичкам.
Кира, по-моему, тоже относилась к Америке с должным уважением. Во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление во время прохождения таможенного досмотра в Нью-Йорке, когда мы пересаживались на самолет до Мемфиса. Самолеты летали туда раз в десять дней, и, к нашему счастью, сегодня был как раз один из таких дней. А то куковать бы нам с Кирой в Нью-Йорке. Или ехать в Мемфис на автомобиле или автобусе, что немногим лучше.
Но ангел ничего не стал объяснять. Вместо этого протянул Жанне две чашки. Сказал:
Я поинтересовался, обязательно ли менять франки на доллары, и с удовлетворением узнал, что необязательно. Один франк равен двум с половиной долларам, и подобный курс изрядно раздул бы мой бумажник. К тому же самой крупной банкнотой в Америке была стодолларовая купюра, а у меня с собой было пять тысячефранковых банкнот. Так что пачка могла бы получиться преизрядной.
– Выбирайте, что будете пить. Здесь – просто вода, а в этой – чай с ромом. Схватил, что было под рукой. Вообще-то водой я собирался вас поливать, но вроде уже и не надо. Или лучше на всякий случай полить?
– Не надо меня поливать, пожалуйста, – попросила Жанна. После чего, решив, что сделала для спасения своей грешной души, грешной куртки и грешного шарфа все, что могла, снова закрыла глаза. И услышала как кто-то говорит:
Служащие аэропорта обращались к нам с Кирой довольно холодно и несколько высокомерно. Но все же мне это нравится больше, чем приторно-сладкие улыбки колумбийских таможенников. Когда я сказал об этом Кире, она смерила меня строгим взглядом и сердито ткнула в небольшой плакат на стене:
– Ну видишь, все с ней в порядке. Есть такая примета: если человек наотрез отказывается мокнуть, значит, сто пудов будет жить.
– Жить? – встрепенулась Жанна. – То есть я все-таки не в раю?
«Вы находитесь в Америке! Здесь подчиняются АМЕРИКАНСКИМ законам! Если вас это не устраивает — обратный билет можно приобрести в этом же аэропорту!»
– Да в раю, конечно, – жизнерадостно подтвердил ангел с чашками. – Просто это такой специальный рай, попасть в который можно при жизни. То есть только при жизни и можно. Мы не обслуживаем мертвецов.
М-да-а… Ну, надеюсь, что с американскими законами у нас проблем не будет. Хотя кто знает?
– Ну надо же, – удивилась Жанна. И поспешно открыла глаза. Сидеть в незнакомом месте, зажмурившись, вполне простительно начинающему покойнику, но живому человеку все-таки не к лицу.
– Извините, – сказала она. – Все как-то нелепо запуталось. Я шла через двор, увидела кафе, которого раньше не было, решила зайти посмотреть, и на пороге у меня почему-то закружилась голова. Обычно так не бывает. Я не падаю в обмороки по любому поводу; то есть я вообще в них почти никогда не падаю, это третий раз за всю жизнь. А тут у вас так внезапно хорошо оказалось, все эти запахи, тепло, свет, и я почему-то решила, будто умерла по дороге и сразу же попала в рай… Ой, спасибо, – смущенно поблагодарила она, обнаружив, что уже держит в руках тяжелую, почти полную темно-красную керамическую чашку. – Это мне? Это можно пить?
Самолетик, на котором мы вылетали в Мемфис, поначалу не внушил мне особого доверия — маленький, рассчитанный всего на пятьдесят пассажиров, весь уляпанный разноцветными эмблемами и американскими флагами. Мне показалось, что он развалится еще на взлетной полосе. Но опасения мои оказались напрасными — полет прошел без каких-либо неприятных происшествий.
– Нужно, – сказал белокурый не-ангел. – Совершенно необходимо пить, потому что это сладкий чай с лимоном и ромом. Чтобы быстро прийти в себя – самое то. Самое главное, не стесняйтесь и не спешите уходить, как только голова перестанет кружиться. Вам здесь рады. По правде сказать, мы рады любому, кому удалось к нам зайти, но вам – особенно. Потому что зеленая челка здорово прибавляет вам очков.
Я всю дорогу смотрел в окно и уже в самом конце полета обратил внимание на небольшой городок или поселочек, расположенный среди зеленых холмов неподалеку от Мемфиса. Строгие ряды ангаров, отдельная взлетно-посадочная полоса и гордо реющий над крышей одного из зданий американский флаг натолкнули меня на мысль о войсковой части. Я подумал, что это довольно беспечно со стороны американцев так вот разрешать летать гражданским самолетам над военной базой. Мало ли кто может оказаться в салоне?
Он наконец выпрямился, оказался высоким и широкоплечим, но все-таки не таким огромным, как сперва показалось. Улыбнулся ей так тепло, как даже близкие люди редко друг другу улыбаются, а от незнакомцев вообще не ждешь, и отошел, оставив Жанну в удобном кресле с чашкой, совершенно пришибленную всем случившимся, особенно собственной идиотской идеей про рай.
Пока мы летели, я почитал газету — одну из очень немногих, выходивших в Великой Американской Империи на русском языке. И узнал, что в Ла-Коста-де-Тирра (пограничном городке Мексиканского Королевства, расположенном совсем неподалеку от Мемфиса) произошли беспорядки. Несколько человек устроили в городе стрельбу, повлекшую за собой человеческие жертвы. Мексиканское правительство, не желая признавать того, что в ее Гвардии не все благополучно с дисциплиной, поспешно обвинило в этом американцев, нелегально пересекших границу. Америка ответила нотой протеста. Западная Империя, как обычно, поддержала Мексиканское Королевство, а Великая Колумбия радостно заявила, что от мексиканцев ничего хорошего ждать не приходится. Короче говоря, обычный обмен любезностями.
Жанна попробовала напиток, заранее приготовившись, что будет невкусно, потому что никогда не любила ни ром, ни чай, тем более, сладкий, но надо так надо, свинство отказываться от угощения, предложенного так радушно; главное не скривиться, – думала она. Однако после первого же глотка усомнилась: а может, тут все-таки рай? Просто дежурные ангелы в приемном покое врут всем новоприбывшим, чтобы сразу не пугать? Потому что вкус, аромат и даже температура содержимого чашки оказались столь восхитительно совершенны, что вряд ли возможны в реальном мире, предназначенном для обычных живых людей.
От чая с ромом Жанну почему-то стало клонить в сон, да так сильно, что сопротивляться было решительно невозможно. Глаза закрывались, тело налилось приятной, но неумолимой тяжестью, пустая чашка как-то сама плюхнулась на колени, и Жанна уснула, даже не вздрогнув от последней панической мысли: «Господи, хоть бы не захрапеть».
Колумбия никогда не упускала случая выступить против Западной Империи или Мексиканского Королевства. С Великой Американской Империей у нее были более или менее ровные отношения, что еще больше подливало масла в огонь. Я подумал, что если бы Борис Васильевич оказался прав, то преимуществом, полученным в результате пропавших исходных программ, какое-нибудь из государств воспользовалось бы непременно. Мексика, например, терпеть не может ни Америку, ни Колумбию ни Восточную Империю. А Колумбия на дух не переносит ни Мексику, ни Западную Империю. Кроме того, у Восточной Империи довольно натянутые отношения с Австралией. Э-э-э!.. Да что там говорить? Есть из-за чего начать конфликт! И есть — с кем!..
Сквозь сон до нее доносились голоса, мужские и женские, все как будто знакомые, хотя на самом деле все-таки нет; сперва вполне различимые: «Ну наконец-то», «Здорово, что зашла», «Пусть поспит человек», «Я ее знаю, но она не со мной, сама», «Придется вам со мной обниматься, ужас, согласен, сам бы сбежал», «Так и называется – Немилосердный суп», «Нет, мне не хватит», «Что-то пошло не так», «На кота смотрите не сядьте», «Давай ты сперва поешь, а потом расскажешь», «Потрясающая девчонка», «Жизнь за тебя отдам, а мою тарелку не трогай», – но вскоре они слились в неразличимый утешительный гул, как в детстве, когда болеешь, дремлешь под тремя одеялами после рюмки бабушкиной малиновой наливки, а взрослые сидят на кухне, оставив открытой дверь, чтобы тебе не было одиноко, разговаривают о самых интересных вещах на свете, жаль, ни слова не разобрать.
Аэропорт в Мемфисе представлял собой небольшое одноэтажное здание. Да больше в таком городке, наверное, и не нужно — не так уж много людей прилетает сюда. А у военных есть собственный аэродром.
Тони
Я подумал, что таких маленьких городков в Великой Американской почти уже не осталось. Большая часть их населения давно уже занялась крестьянским хозяйством или подалась на фабрики и заводы в Детройт, Чикаго или Филадельфию — самые крупные города, ориентированные на тяжелую промышленность. А вот в пограничных городках, подобных Мемфису, население живет в основном за счет расположенных неподалеку воинских частей и близлежащих крестьянских хозяйств.
Тони внимательно смотрит на спящую в кресле гостью – как она? Трудно ей здесь конечно, слишком непривычное состояние, и ум, и тело бунтуют, они не договаривались работать в таких условиях! Поразительно, что она вообще как-то вошла.
– Потрясающая девчонка, – шепчет Тони его безымянный друг. Стоит при этом аж у окна, а все равно шепчет в самое ухо, так что даже немного щекотно; вот как, интересно, ему это удается? – думает Тони. – Тоже хочу так уметь.
Площадь перед зданием аэропорта была почти пуста. Несколько прилетевших с нами пассажиров уже успели разъехаться, и мы с Кирой остались в одиночестве.
Подобная ерунда почему-то всегда впечатляет гораздо сильнее, чем серьезные, фундаментальные чудеса; раньше Тони думал, что только его, дурака, но оказалось, почти у всех так. Все-таки смешно устроено человеческое сознание: масштабные события оно или игнорирует вовсе, или сразу принимает как аксиому, словно так было всегда; зато подолгу, с неподдельным энтузиазмом удивляется пустякам.
— Как, говоришь, называется та улица? — хмуро спросила Кира.
– И ведь не гостья с изнанки, – продолжает щекотный шепот, – не демон-турист, не лесной оборотень, не потусторонний блуждающий дух, не подменыш, не внучка болотной ведьмы, не призрак, не джинн, не чья-нибудь удачная выдумка, которой здесь самое место, даже не спящая, намеренно или случайно оседлавшая правильный сон, а самый обыкновенный человеческий человек. Сам знаешь, такие не могут прийти к нам без посторонней помощи. Пока не заколдуешь их до полной утраты человеческой формы, не переступят порог. А эта взяла и вошла. Сама, без помощников, незаколдованная, даже за руку ее никто не держал. Подумаешь, мало ли что невозможно. Вертела она это «невозможно» на… Ай, на чем-нибудь, да вертела. Всем пример.
Ну все, – весело думает Тони. – Трындец нашей девочке. С такой фан-группой как пить дать пропадет. Знаем, плавали. Сам когда-то ему вот так же понравился. И пропал.
— Осенняя, — ответил я. — Осенняя улица.
— Ну и название! — фыркнула Кира. — Ничего получше придумать не могли… Эй! Такси!!!
Тони отправляет в духовку два пирога, крошит грушу в салат, снимает с плиты сковородку с новой порцией гренков, споласкивает кипятком заварочный чайник, разливает по рюмкам августовскую утешительную настойку на западном ветре, а по тарелкам – острый горячий суп, который уже четвертый зимний сезон подряд значится в меню как «Немилосердный», и совершенно заслуженно: всех доводит до слез. Кладет в кофемолку кофейные зерна, открывает пиво для Стефана, забирает у Люси куртку, подмигивает: «Не беспокойтесь, я не скормлю ее бездне, просто повешу на крючок», – и гладит кота; гладить кота – не работа, а удовольствие, ну так удовольствия тоже нужны, когда еще так фамильярно потискаешь всемогущее божество, если не в тот счастливый момент, когда оно дрыхнет в кошачьем облике посреди кафе и очередного дня твоей жизни. Отличного дня.
Все это Тони делает не последовательно, а одновременно, хотя у него всего две руки, в этом он совершенно уверен, каждое утро их пересчитывает и потом еще несколько раз на дню проверяет, хотя было бы что проверять: раз и два.
Кира замахала руками, и к нам подъехал темно-красный «форд».
Наконец Тони останавливается, замирает у барной стойки, как за дирижерским пультом, оглядывает собравшихся с высоты своего почти двухметрового роста – духоподъемное зрелище, смотрел бы на них и смотрел! Все, забыв о приличиях, сладострастно хлюпают Немилосердным супом, даже Люси, которая поначалу явно чувствовала себя не в своей тарелке; это в общем понятно, всего второй раз наяву пришла.
— Осенняя улица! — приказала Кира, плюхаясь на сиденье.
В спонтанной гастрономической оргии не участвуют только кот и гостья с зеленой челкой, но они так сладко, с полной самоотдачей спят, что, можно сказать, тоже лопают, просто не суп, а сон, который давно пора поставить в меню, как полновесное фирменное блюдо, новый аперитив «Сон в кафе» – или это скорее десерт? Желающим уступать самые удобные кресла, щедро посыпать их подушками, пледы добавить по вкусу, – думает Тони, но вслух о грядущих нововведениях не говорит, в кои-то веки все вокруг не дурака валяют, а заняты важным, серьезным делом, не стоит их отвлекать.
— Может, сначала гостиницу поищем? — предложил я.
Тони наливает себе полную рюмку настойки на западном ветре, надо же наконец самому попробовать, чем людей угощал, что вообще могло выйти из водки, теплой дождливой августовской ночи и принесенных ветром прямо в окно первых желтых березовых листьев – ровно семнадцати, Тони их тогда сосчитал.
— Ты собираешься здесь надолго задерживаться?! — удивилась Кира.
А что, нормально так получилось, – думает Тони, сделав первый глоток. – Вместо водочной крепости нежная сырость, горечь мокрой травы и дымный, дразнящий, почти неразличимый запах, который изредка приносит западный ветер – будущей, очень далекой, сладкой, твоей последней на этой земле весны. Даже странно, что все это вместе делает настойку именно утешительной. Но на то и западный ветер, самый парадоксальный из всех ветров.
Я не нашел, что возразить, и уселся в машину рядом с ней.
Перед тем, как открыть духовку, Тони собирается, концентрируется, почти как перед воображаемой дальней прогулкой: если хочешь, чтобы твои пироги испеклись всего за пару минут, надо сперва представить их готовыми, с золотистой румяной корочкой, а уже потом доставать.
– Между прочим, пытки запрещены законом, – строго говорит Стефан. – Это ни в какие ворота: такой сногсшибательный запах, а в наших тарелках зияющая пустота.
Стефан – начальник Граничной полиции, так что насчет законов ему конечно видней. Но повар здесь Тони, а значит только ему решать, как поступить с пирогами. Поэтому он отвечает ничуть не менее строго:
– Их надо сперва остудить, а уже потом резать и подавать. Поставлю на подоконник, ночь сегодня холодная, так что не очень долго буду вас незаконно пытать.
– Если недолго, то ладно, – благодушно соглашается Стефан. И поворачивается к Люси: – Как раз успеешь рассказать, что у тебя стряслось.
Люси отодвигает пустую тарелку, хмурится, собираясь с мыслями: сообразить бы, с чего начать? Как вообще об этом рассказывать? Какими словами? Чтобы не только свои сумбурные впечатления, но и суть передать?
Трудность еще и в том, что после эйфорической легкости, охватившей ее за порогом кафе, радостного приема, неожиданного происшествия с пришедшей следом экскурсанткой, теплых объятий с неведомо чем, крепкой настойки на западном ветре и Немилосердного супа в роли контрольного выстрела, остальные события этого вечера стали похожи на детские воспоминания – было-то оно может и было, но поди разбери, с кем.
– Вот все-таки зря я тебя послушала, – наконец говорит Люси. – Надо было сперва рассказать, что случилось, а уже потом в наслаждениях жизнь прожигать. Такая каша теперь в голове!
– Выкладывай свою кашу, – ободряюще улыбается Стефан. – Не переживай, я понятливый. Как-нибудь разберусь.
– Ладно, – вздыхает Люси, – кашу – могу. Я сегодня водила людей по городу. Это была вечерняя экскурсия, считай, просто прогулка с байками, произвольная программа, все как я люблю. И такое меня – всех нас! – охватило задорное настроение, что я почему-то была совершенно уверена, будто за нами вот-вот приедет трамвай. Так на самом деле очень редко случается, когда я не одна, но пару раз все-таки было; неважно. В общем, я повела их гулять в переулки возле крытого рынка, потому что… ну в общем, интересные там места.
– Еще бы не интересные, – нетерпеливо кивает Стефан. – Ну и что, приехал трамвай?
— Куда вам? — спросил водитель — немолодой уже мужчина в темно-синей куртке с капюшоном. Говорил он по-французски очень неплохо, но как-то неохотно, что ли…
– Не приехал. Только звякнул где-то вдали в финале прогулки. Но не в трамвае дело. А в том, что мы забрели… – господи, ну как объяснить-то? В общем, куда-то явно не туда. Провалились в какую-то мрачную свинскую щель.
— Я же сказала — Осенняя улица! — повторила Кира. — Глухой, да?!
– Именно «мрачную» и «свинскую»? – Стефан вроде бы улыбается шутке, но от его взгляда сейчас наверняка скисло бы молоко, – думает Тони и даже почти всерьез прикидывает: может, поставить на стол бутылку? Ради эксперимента. А если и правда скиснет, блинов напеку.
– Слова – это всего лишь слова, – разводит руками Люси. – На точность не претендую, только на эксклюзивность своего персонального поэтического языка. Кто-то другой наверняка сказал бы как-то иначе, но для меня это именно «мрачная свинская щель».
— Дом какой? — водитель нахмурился.
– Так в чем выражались ее мрачность и свинство?
— Откуда я знаю?! — возмутилась Кира. — Доезжай до улицы, а там разберемся!
– Во всем! Ну вот, например, мне внезапно стало мучительно стыдно за свои экскурсии, текущую и все остальные – что морочу головы людям каким-то условно романтическим бредом и деньги за это беру. И вообще за все сразу, оптом. За то, что такая, как есть. Даже за то, что живу в этом городе, «прозябаю в провинциальной дыре», – ты вообще можешь представить, чтобы такое паскудство творилось не в чьей-нибудь, а в моей голове?
– Извини, не могу. Мне всегда недоставало артистического воображения. Сейчас я этому рад.
— Сорок долларов! — заявил водитель, с ненавистью посмотрев на нас.
Стефан все еще улыбается, но Тони не проведешь. Он забирает с подоконника слегка остывшие пироги, эвакуируется с ними поближе к плите, чтобы наблюдать за шефом Граничной полиции с безопасного расстояния. Ни хрена себе у него настроение. Я такого еще не видел. Вот уж испортилось так испортилось! Ладно бы молоко, но ведь и масло сейчас под его взглядом прогоркнет, и сметана заплесневеет, и зеркала потемнеют. А камни, видимо, выучатся молиться на арамейском, как только поймут, что им не сбежать. В общем, хорошо, – меланхолично думает Тони, – что я спрятал пироги.
Я быстро прикинул в уме, сколько это будет во франках, и не удержался от вопроса:
– Говорю и сама не верю, – вздыхает Люси. – Тем не менее, в тот момент я действительно думала так. А мои экскурсанты, совершенно чудесная пара, муж и жена, всю дорогу держались за руки, как на первом свидании, стали смотреть друг на друга с таким отвращением, словно ничего гаже в жизни не видели. При этом она пыталась в него вцепиться, а он – ускользнуть. Даже думать не хочу, что при этом творилось у них в головах.
— Что, эта улица так далеко находится?!
– Не хочешь – вот и не думай, – говорит Стефан. – Лучше скажи, что вокруг в это время происходило? Обычная обстановка или некоторые нюансы?..
— Близко, — коротко ответил водитель.
– Да сплошные «нюансы»! Вообще ничего кроме них. Вместо Соду какая-то левая, ни на что не похожая улица, хотя в тот момент она казалась мне знакомой, словно каждый день здесь хожу. Такая унылая и зачуханная – другого слова не подберу! – что впору повеситься. Вокруг темно, все закрыто и заколочено, кроме пивной, у входа в которую какой-то стремный пьяный мужик – то есть вряд ли, конечно, настоящий пьяный мужик, но тогда я как-то не усомнилась – крутился, как дервиш, и…
— А почему так дорого? — поинтересовался я.
— Хамите. — Водитель был донельзя лаконичен.
— Может быть, мы пересядем в другую машину? — ядовито спросила Кира.
— Проваливайте, — пожал плечами водитель.
— Ладно, поехали, — решил я, придерживая рвущуюся ответить ему Киру. — Какая разница, кто нас повезет? Верно?
Водитель ничего не ответил, завел двигатель и вырулил на боковую улочку. Я думал, что он со злости рванет с места, но ехал он так спокойно, как будто ничего и не произошло.
До Осенней улицы мы добрались минут за двадцать. Кира всю дорогу молчала, даже по сторонам не смотрела. Когда мы выехали на Осеннюю улицу, водитель притормозил возле тротуара и, не оборачиваясь, произнес:
— Приехали.
— Это Осенняя улица? — спросил я.
Он промолчал.
— А где здесь дом… Такой… С синей крышей… — Я пытался вспомнить, были ли у того домика, который я увидел во время своего «провала», какие-нибудь особые приметы.
Водитель молчал.
— Слушай, ты! — возмутилась Кира. — С тобой ведь разговаривают! Трудно ответить, да?
— Да, — спокойно произнес водитель.
— Тогда какого черта ты работаешь таксистом? — продолжала горячиться Кира.
— Какого черта? — Водитель стремительно обернулся. — Какого черта? Исключительно для того, чтобы выслушивать хамские высказывания сраных иностранцев, мадам! Правительство мне за это отдельно доплачивает! Еще вопросы есть?
Я молча протянул ему двадцатипятифранковую банкноту. Водитель сердито выхватил ее у меня из пальцев, и я торопливо покинул такси, таща за собой обалдевшую Киру.
— Сдачу возьмите! — Водитель протянул мне в окошко две бумажки и несколько монеток.
— Не нужно, — улыбнулся я.
Водитель пожал плечами, бросил деньги на мостовую, развернулся и уехал. Кира, открыв рот, смотрела ему вслед. Потом она повернулась ко мне и изумленно спросила:
— Слушай, Марсель! Ему что, правда правительство доплачивает?!
— Он просто пошутил, — улыбнулся я.
— А почему он тогда не оставил себе сдачу? — Кира удивленно посмотрела на лениво уносимые ветром банкноты.
— Гордый, — ответил я.
— Гордый, но бедный! — фыркнула она.
— Ну, не скажи, — возразил я. — Он сегодня на нас столько заработал, сколько, наверное, и за целый день не получается!
Кира ничего не ответила.
Осенняя улица довольно далеко тянулась в обе стороны. Чистенькая и опрятная улочка. Одно- и двухэтажные домики с палисадниками. Народу почти не было, только какая-то старушка тащила за поводок упиравшегося белого пуделя да трое подростков сидели прямо на тротуаре, о чем-то беседуя. Интересно, куда же нам идти, подумал я. Потом махнул рукой и мы пошли направо.
То ли я почувствовал, куда именно нам нужно было идти, то ли сказалась информация, полученная мной от Сети, — не знаю. Но вскоре мы нашли то, что искали.
Дом с синей крышей обнаружился по левой стороне улицы. Точно такой же, каким я и видел его. Слева от этого дома располагалось двухэтажное кирпичное здание, выделявшееся из общего ряда за счет отсутствия палисадника перед ним. Стеклянный фасад этого здания наводил на мысли о магазине или ресторане, но на деле это оказалось простой закусочной, где можно было взять себе бутерброды, жареную картошку и лимонад. Продавец бутербродов — грузный лысеющий мужчина около сорока лет, стоявший на улице возле дверей — приветливо улыбнулся нам.
— Заходите! — пригласил он.
— Спасибо, немного позже, — ответил я по-русски.
— О-о! — удивился он, переходя на русский. — Вы тоже с Востока?
— Да, — сразу же насторожился я. — А кто еще?
— Что — «кто»?! — не понял продавец.
— Ну, мы — с Востока, а еще кто?
— Я! — гордо хлопнул себя по груди продавец. — Я приехал сюда сорок лет назад! Я был еще маленький и не помню Нижний Новгород, где я родился, но я с Востока!
Я посмотрел на него. Одет он был в широкие брюки и светло-зеленую рубашку. Две ленты широких подтяжек с трудом огибали его необъятный живот. Несмотря на довольно свежий воздух, ни пиджака, ни куртки на нем не было.
— И еще один парень живет здесь, — заявил продавец. — Он тоже с Востока!
— Где живет? — поинтересовался я.
— Вот здесь, рядом! — Продавец указал налево. — Он каждое утро берет у меня завтрак, а на обед заказывает телячьи отбивные. А вечером он иногда заходит выпить пива. У меня хорошее пиво! Самое лучшее пиво в Мемфисе!
Глядя на его живот, с этим невозможно было не согласиться.
— Заходите, — опять предложил продавец. — Выпьете по кружечке! Ваша жена любит пиво? — Он посмотрел на Киру.
— Терпеть не могу, — заявила Кира.
— Тогда — кола! — миролюбиво предложил продавец.
— Что это? — не поняла Кира.
— Лимонад, — пояснил я. — Спасибо, немного погодя, может быть, действительно зайдем…
— Ваша супруга не любит пиво, — сокрушенно покачал головой продавец. — Все женщины следят за своей фигурой. Что у нас, что на Востоке…
— Я из Колумбии, — непонятно почему поправила его Кира.
Это было большой ошибкой с ее стороны.
— О-о-о!!! — с неописуемой радостью воскликнул продавец. — Колумбия!!! Восточная Империя!!! Вы обязательно должны выпить со мной!!!
— Позже, — пообещал я и посмотрел на противоположную сторону улицы. Там какой-то мужчина строгого вида в черном костюме что-то говорил маленькому пацану, понуро стоявшему перед ним.
— Это мистер Урман, наш сосед, — с готовностью пояснил продавец. — Видите, он опять отобрал у этого негодника нож!
Я только теперь заметил в руках строгого человека охотничий нож самого угрожающего вида.
— Этот маленький негодяй постоянно вырезает на всех деревьях инициалы соседской девчонки! — пожаловался продавец. — Сейчас мистер Урман его отчитает, а потом зайдет ко мне — выпить чашечку кофе. Заходите и вы! Чего просто так стоять, а? Верно?
— Верно, — согласился я. — Обязательно зайдем, но попозже.
Продавец с недоверием поглядел на меня.
— Я буду ждать, — без особой надежды сказал он.
Я кивнул ему, и мы с Кирой направились к домику с синей крышей.
— Он уже успел мне надоесть, — пробормотала Кира. — Болтун… И этот еще, в черном костюме… Пацана отчитывает, как будто ему заняться больше нечем…
— Что ты ворчишь сегодня весь день? — спросил я. — Водитель тебе не понравился, продавец… Голова болит, что ли?
— Волнуюсь, — призналась она. — Очень. Не знаю почему, но волнуюсь.
— Не надо, — сказал я. — Уже не надо. Уже почти все…
Мы поднялись по ступенькам и постучали в дверь. Я попытался представить себе, что же я скажу Сергею Антоновичу, но додумать свою мысль так и не успел — дверь распахнулась, словно нас здесь давно и с нетерпением ожидали. Я даже отпрянул от неожиданности, случайно толкнув при этом Киру плечом.
На пороге стояла молодая чернокожая женщина с большим веником в руке.
— О-о-о! — почему-то удивилась она, увидев нас.
— Простите, — Я вежливо улыбнулся. — Могу ли я видеть хозяина этого дома?
— Хозяйку, — поправила женщина, с интересом разглядывая нас. — Я хозяйка.
Женщина была стройная, спортивного вида. Ей было лет тридцать, и благодаря венику в руке в первый момент я принял ее за прислугу.
— А… — Я запнулся и посмотрел на Киру. — Нам сказали, что здесь живет наш старый товарищ…
— О-о-о! Как же я сразу не поняла! — широко улыбнулась женщина. — Вы с Востока? Тот мистер тоже был с Востока! Но он уехал! Только что, всего два-три часа назад! Я думала, что это он вернулся. Ну, может, позабыл что-нибудь из своих железок… Да вы заходите в дом. — Женщина посторонилась, пропуская нас.
Мы переступили через порог и оказались в просторной светлой комнате. Два широких окна по обеим сторонам входной двери давали возможность просматривать всю улицу перед домом. Над крышами домов на противоположной стороне улицы виднелись верхушки холмов, за которыми, насколько я помнил, находилась военная база. Возле стен возвышались шкафы, а посреди комнаты располагался большой стол, на котором громоздились кучи проводов и каких-то приборов. Точно, это было то самое место, которое я видел. Только самого Костенко тут не было.
— Извините за беспорядок! — сказала хозяйка. — Жилец только что выехал, и я не успела прибраться. Вы, наверное, тоже захотите снять комнату? Вашему земляку здесь понравилось. Скажу вам по секрету, с вас я возьму, как с него, — тысячу в месяц. С других я бы взяла полторы…
Я не знал, что и сказать. Судя по всему, Сергей Антонович покинул не только этот дом, но и вообще город. И скорее всего, по иронии судьбы, он вылетел отсюда на том самом самолете, на котором мы сюда прибыли.
Хозяйка продолжала говорить, расхваливая комнату. А я думал, как бы нам поскорее покинуть город? На автобусе? На машине? Черт побери! Мы опоздали всего на несколько часов!!!
В соседней комнате зазвонил телефон, и хозяйка дома, прервав свою хвалебную тираду этому жилищу, извинилась и выскочила за дверь. Я растерянно посмотрел на Киру. Она пожала плечами.
— Что же делать? — вздохнула она и предложила: — Давай немного покопаемся тут? Может, узнаем, куда он уехал. Хотя я лично думаю, что он рванул отсюда прямо в Мексику.
— Почему в Мексику?! — удивился я.
— Не знаю, — опять пожала плечами Кира. — Мне так кажется…
— А что мы скажем хозяйке?
— Скажем, что хотим осмотреть комнату, — сказала Кира.
Хозяйка тут же и вернулась, легка на помине…
— Тысяча извинений! — протараторила она. — Мне нужно будет уйти на минутку. А вы пока осмотрите комнату. Я скоро вернусь, — и тут же покинула комнату.
— Ладно, — решил я. — Давай посмотрим, что тут есть. Может, что и найдем…
Первое, что мы нашли, был пистолет. Хорошее оружие, мексиканское. Девятимиллиметровая «Коррида» с обоймой на двенадцать патронов. Разрывных. Однако! Серж Антоныч-то начинает изменять своим принципам. Никогда раньше он не держал дома оружия…
Я опустил пистолет в карман плаща и продолжил обыск. Но того, что меня интересовало, тут не оказалось.
Странного устройства, из-за которого и разгорелся весь сыр-бор, в комнате не было.
Неожиданно пол под ногами дрогнул. Мы с Кирой перестали копаться в шкафах и недоуменно переглянулись.
— Землетрясение!.. — ахнула Кира, но мы тут же поняли, что она ошиблась. Потому что миг спустя до нас докатился грохот недалекого взрыва.
Звякнули оконные стекла, качнулась лампочка под потолком, словно от порыва ветра слегка приоткрылась незапертая хозяйкой входная дверь. С улицы донеслись удивленно-встревоженные голоса прохожих. А затем воздух наполнился набирающим силу гулом.
— Что за черт?! — воскликнула Кира. — Что это?
Поскольку я знал не больше нее, то вопрос был адресован не по адресу. Единственное, что пришло мне в голову, это выскочить из домика, чтобы посмотреть, что же в самом-то деле за чертовщина происходит.
Когда я оказался на улице, гул достиг своей наивысшей точки, превратился уже в глухой вой, закладывающий уши. Я поднял голову и увидел в небе стремительно несущиеся изящные фигуры самолетов. Они летели очень низко и грохот их реактивных двигателей сотрясал простенькие домишки на Осенней улице.
Улица наполнилась высыпавшими из домов людьми. Все они, подобно мне, задрали головы вверх и оторопело раскрыли рты.
И тут, словно по команде, с крыльев самолетов сорвались ослепительные вспышки, пронесшиеся над крышами домов и исчезнувшие за недалекими холмами, там, где располагалась военная база. Земля вновь содрогнулась от грохота. Над зелеными холмами взметнулось черно-багровое облако из густейшего дыма и всполохов пламени. А самолеты плавно развернулись над городом и пошли на второй заход.
— Что это? — Кира стояла рядом, вытаращив от удивления глаза.