— Стало быть, ваше сиятельство, княжна Наталья Платоновна изъявила свое согласие?
— Разумеется. Иначе и быть не может. Она послушная, покорная дочь. А я замечаю, господин офицер, тебе не по себе. Ты болен? — участливо спросил князь Полянский у Серебрякова.
— Это от продолжительной дороги, ваше сиятельство, пройдет!
— Тебе необходимо, голубчик, отдохнуть. Ты когда думаешь выехать в Питер?
— Завтра собираюсь.
— Куда же ты так спешишь. Погости, отдохни как следует.
— Нельзя, ваше сиятельство. Я должен доставить письмо государыне императрице.
— Разве спешное?
— Граф Петр Александрович наказывал скорее доставить.
— Ну, в таком случае я не могу тебя удерживать. Надо исполнять точно и аккуратно возложенное начальником поручение. А желательно бы, очень желательно иметь тебя гостем на помолвке моей дочери.
— Когда назначена помолвка? — замирающим голосом спросил Серебряков.
— Положим, не скоро еще. Недели через две-три. Наверно, ты к тому времени успеешь вернуться из Питера.
— Постараюсь, ваше сиятельство.
— Пожалуйста, голубчик, приезжай. Ведь я, да и дочь моя, а также и сестра смотрим на тебя как на родного.
— Всепокорнейше благодарю, ваше сиятельство.
— Ты не видался еще с княжнами?
— Нет, ваше сиятельство, еще не имел этого счастья.
— Ну так ступай на их половину.
— Сергей Дмитриевич! Какими судьбами? — проговорила старшая княжна Ирина Алексеевна, протягивая руку вошедшему гвардейцу Серебрякову.
— Мимоездом, еду в Питер, — почтительно целуя ее руку, ответил ей Серебряков.
— Слышали, у нас свадьба затевается?
— Слышал, — с глубоким вздохом промолвил Серебряков.
— А помните ваше предположение? Моя племянница, княжна Натали, так уверенно говорила, что кроме вас она не будет женою другого?
— Что вы хотите этим сказать, княжна? Упрекнуть меня, посмеяться надо мною?
— Что вы, что вы, Сергей Дмитриевич! За кого вы меня принимаете? Говорю из сожаления: мне жаль вас!
— Покорнейше благодарю, княжна! Дозвольте спросить у вас: княжна Наталья Платоновна охотно соглашается быть женою графа Баратынского?
— Этого не скажу вам: Баратынский стар для Натали. Любить его она едва ли может.
— Как же это? Без любви под венец? Это непонятно, княжна.
— О, непонятного тут ровно ничего нет. Тысячи выходят замуж не по любви, а по расчету. Я думаю, что вам известно.
— Брак по расчету! Стало быть, княжну неволят?
— Скрывать не буду. Натали благовоспитанная девушка. Чтобы не прогневить своего отца, она делает ему угодное…
— И губит себя, ведь это так, княжна? — перебивая княжну Ирину Алексеевну, желчно проговорил Сергей Серебряков.
— Уж и губит!
— Да, да. Вы это сами хорошо знаете, княжна. Брак без любви, по расчету! Боже мой!
— Ах, какой вы, Сергей Дмитриевич! Я сейчас пришлю к вам Натали. Она, наверно, не знает, что вы приехали и сидит в своей комнате. С некоторых пор моя племянница просто неузнаваема: побледнела, похудела, вы это сами сейчас увидите.
Проговорив эти слова, княжна Ирина Алексеевна быстро направилась в комнату своей племянницы.
XVI
Из своей комнаты вышла княжна Наташа к поджидавшему ее гвардейцу Серебрякову.
При взгляде на свою возлюбленную молодой офицер чуть не вскрикнул от удивления: так бледна и худа показалась ему княжна.
— Что с вами, княжна? Вы больны? — целуя руку Наташи, участливо спросил Серебряков.
— Да, больна… Душа у меня болит. Вы слышали? Я выхожу… нет скорее, меня выдают за ненавистного мне человека.
— И вы решаетесь, княжна?
— Что же делать? Приказывают.
— Но ведь вы погибнете, княжна! Жить с нелюбимым мужем… разве это жизнь?
— Знаю: мученье, даже хуже.
— Откажитесь, княжна, откажитесь!.. Умоляю вас! Если вы себя не жалеете, то пожалейте меня, пожалейте! Если вас у меня отнимут, ведь я тогда не знаю, что с собою сделаю. Разлуки с вами я не перенесу! — горячо проговорил Серебряков.
— Что вы говорите, Сергей Дмитриевич!
— То, что чувствую.
— Вы меня так любите, добрый, хороший!
— Я боготворю вас. Вы для меня все, все. Повторяю: без вас мне нет жизни. Расстаться с вами я не могу, не в состоянии!
— А все же расстаться нам придется!
— Нет, нет, этого не будет! Княжна Наталья Платоновна, вы мне дали слово быть моей женой. Я никому вас не отдам. Разлучить нас может Бог.
— Что же делать, что делать? — со слезами на глазах проговорила княжна-красавица.
— Вот что. Надо объяснить князю Платону Алексеевичу про нашу любовь.
— Вы думаете, что из этого выйдет что-нибудь? Это только рассердит папу. Теперь он вас любит, уважает, а тогда он запретит вам появляться в наш дом. Это непременно будет.
— Пусть что будет, то и будет, но у князя Платона Алексеевича я буду просить сегодня же, сейчас, вашей руки! — твердым голосом произнес Серебряков.
— Нет, Сергей Дмитриевич, вы этого не сделаете!
— Почему?
— А потому, что вы своею пылкостью можете и себе и мне повредить. До моей свадьбы с графом Баратынским еще далеко. Еще не было помолвки. Я упрошу папу отложить нашу свадьбу на год, он в этом мне не откажет. И не только свадьбу, но и благословение. Я только буду считаться невестой графа Баратынского. В течение года может многое перемениться. Знайте, Сергей Дмитриевич, я буду бороться до последней крайности. Слово, которое я вам дала, я помню. Будем же ждать более счастливого времени. Кто знает, может, как говорят, и на нашей улице будет праздник. Вы в Петербурге ведь не долго пробудете, да?
— Несколько дней.
— Приезжайте скорее, я буду вас ждать. Тогда мы поговорим, обсудим, что нам делать, а теперь папе вы ни слова не говорите. Пусть он покуда не знает ничего.
— Я готов исполнить все, что вы прикажете, княжна.
— Спасибо. Итак, успокойтесь: верьте и надейтесь. Хоть я в глазах папы и согласилась выйти за графа Баратынского, но едва ли это будет.
— Княжна! Ваши милые, дорогие слова, которые я запечатлею в своем сердце, укрепляют меня, одобряют и делают счастливым. Какое еще может быть счастье больше того, которым вы наделили меня? Ваша любовь, княжна, — счастье, большое счастье! — покрывая жаркими поцелуями руки княжны, проговорил молодой офицер.
— Итак, решено, Сергей Дмитриевич! Вы не скажете ни одного слова папе?
— О, конечно, конечно! Но княжна Ирина Алексеевна?
— За тетю не бойтесь: она слишком благородна и слишком любит меня и, делает то, что я хочу.
— Но объясните мне, княжна, что с вами? Ваша бледность, ваша худоба пугают меня.
— Когда я узнала, что папа хочет выдать меня за ненавистного человека, это слишком тяжело отозвалось на мне. Я много думала, много плакала… бессонные ночи… все это, как видите, отозвалось на мне. Но теперь я спокойна, совершенно спокойна. Папа отложит свадьбу, я это знаю. Я буду просить даже о том, чтобы и помолвка моя была отложена. Надеюсь, это вам, Сергей Дмитриевич, будет приятно, да? — с милой улыбкой спросила княжна-красавица у своего возлюбленного.
— Княжна, я с ума сойду от счастья, — целуя руку княжны, громко проговорил Сергей Серебряков.
— Я буду ждать, княжна, буду надеяться! — добавил он.
— Дожидайтесь и надейтесь; повторяю, что княжна Наталья Полянская сумеет сдержать свое слово. Поезжайте в Питер, исполните возложенное на вас поручение и приезжайте опять к нам в Москву. Постарайтесь сделать так, чтобы вы навсегда остались в Москве, понимаете?
— Но это не легко сделать, княжна.
— Постарайтесь, говорю. Нам необходимо быть ближе друг к другу.
— Придется выйти в отставку или взять продолжительный отпуск.
— Делайте как лучше, Сергей Дмитриевич, только, если вы меня любите, вам надо жить здесь, в Москве.
— Все, что вы приказываете, княжна, будет исполнено.
— Я не приказываю, а прошу, советую.
— Добавьте, княжна: как невеста жениху.
— Да, да! В качестве невесты, я, пожалуй, могу и повелевать вами, не так ли? — весело засмеявшись, проговорила красавица княжна.
— О! Вы — моя повелительница, а я — ваш раб.
— Повелительница хочет как можно чаще видеть своего раба.
— И это доставит ему неземное блаженство.
XVII
Молодой офицер Серебряков, выполняя приказание фельдмаршала, графа Румянцева-Задунайского, поспешил в Петербург.
В Петербурге, отдохнув с дороги, он отправился во дворец для того, чтобы вручить императрице Екатерине Алексеевне письменное донесение от графа Румянцева-Задунайского.
Императрица, ласково приняв посланного из армии, просила Серебрякова рассказать о состоянии наших солдат на Дунае и, удовлетворившись его обстоятельным рассказом, с своей милой, чарующей улыбкой спросила:
— Вы состоите в адъютантах при графе Петре Александровиче?
— Так точно, ваше величество!
— Сколько же времени вы состоите в этом звании?
— Только пять месяцев, ваше величество.
— Как? И в столь короткое время вы успели так хорошо познакомиться с положением нашей армии на Дунае? Это делает вам честь, господин адъютант. Графа Петра Александровича не премину поздравить с приобретением такого дельного и опытного адъютанта! — шутливым тоном проговорила государыня. — Надеюсь, вы еще проживете в Петербурге?
— Несколько дней, ваше величество.
— Так мало?
— Я должен спешить, ваше величество. На это такая воля его сиятельства, генерала-фельдмаршала.
— Граф Петр Александрович крут с вами и требует аккуратности в исполнении его приказаний? Надеюсь с вами еще увидаться, адъютант! — милостиво протягивая свою руку Серебрякову, проговорила государыня.
Счастливым, очарованным оставил кабинет великой монархии Сергей Серебряков.
Он благодарил случай, который дал ему возможность так близко видеть и говорить с императрицей.
— О, этот день будет счастливейшим в моей жизни, — думал он, возвращаясь в свою квартиру, которую он нанял на несколько дней на Невском проспекте.
Выполнив одно поручение своего главнокомандующего, Серебряков должен был выполнить еще другие два: то есть вручить письмо графа Румянцева-Задунайского генералу Потемкину и разузнать подробности о дуэли, происшедшей между князем Петром Михайловичем Голицыным и дворянином Михаилом Волковым.
Передать письмо в руки Потемкина не составило для него ни трудов, ни хлопот, но выполнить второе, то есть, разведать о роковой дуэли, было не легко.
Нельзя об этом спрашивать у самого Потемкина. К тому же Серебряков совершенно плохо его знал, да и станет ли Потемкин с ним разговаривать о дуэли?
Пришлось Серебрякову ограничиться только теми слухами, которые ходили в Петербурге об этом происшествии.
Эти слухи были совершенно различны: одни говорили, что убивший князь Петра Михайловича Голицына дворянин Волков обладал необыкновенною силою и ловкостью и был подобием Голиафа или одного из сказочных богатырей.
Другие говорили, только втихомолку, что, по их догадкам, князь-богатырь Голицын просто-напросто убит, и соучастником в этом преступлении называли Потемкина, который быстро возвышался и опять стал приближенным любимцем государыни.
С этим не мог не согласиться и сам Серебряков.
Он только не допускал мысли, что Потемкин соучастник в убийстве, и полагал, что произошла не дуэль, а убийство: в этом он был почти уверен по некоторым данным, слышанным им в Петербурге.
Отправляясь с письмом к Потемкину, Серебряков имел в мыслях вызвать его по поводу дуэли на разговор.
Не без спеси и гордости принял Потемкин посланного от графа Румянцева-Задунайского.
— Вы с письмом? — отрывисто спросил он у Серебрякова.
— Так точно, ваше превосходительство.
— Давайте.
Серебряков заметил, что Потемкин во время чтения письма менялся в лице.
Прочитав письмо, Потемкин сердито его скомкал и, бросив на пол, сказал:
— Слишком многого хочет граф Петр Александрович. В своих поступках я дам отчет Богу и государыне и больше никому. Вы слышали, господин офицер, мои слова? Передайте их графу.
— Слушаю, ваше превосходительство.
— Он слишком много берет на себя. Я, кажется, вышел из того возраста, чтобы нуждаться в наставлениях. Завистников у меня много. Я это знаю. Но до сего дня я не знал, что надо к ним причислить и его сиятельство графа Петра Александровича Румянцева-Задунайского. Как мне ни больно это, но я должен сознаться в этом. Насильно мил не будешь.
— Можно мне уйти? — спросил у взволнованно расхаживавшего по своему кабинету Потемкина Сергей Серебряков.
— Можете. Ваша фамилия, кажется, ведь Серебряков?
— Точно так, ваше превосходительство.
— Граф Петр Александрович в письме еще просит меня разъяснить ему причину дуэли, окончившейся смертью князя Голицына. Скажите графу, что эта роковая дуэль причинила и мне немало горя и печали. Покойный князь Петр Михайлович Голицын был хорошим моим приятелем и другом, и я проклинаю того человека, который заставил нас оплакивать смерть князя. Поверьте, государь мой, мне очень, очень тяжело вспоминать об этом, а тем паче тяжело рассказывать. Скажите только графу, что дуэль была по всем правилам и что князь пал, сраженный пулею в сердце. Стреляли вместе. Пуля князя никакого вреда не причинила противнику, а между тем пуля противника… повторяю: лишила нас лучшего человека, лучшего гражданина и моего лучшего приятеля.
Проговорив эти слова с глубоким вздохом, Потемкин с каким-то бессилием опустился на диван.
— Смею спросить, ваше превосходительство?..
— Спрашивайте, только не про дуэль. Понимаете ли вы, это мне тяжело, слишком тяжело.
— Я только хотел спросить относительно противника покойного князя…
— Да ведь это все то же, все то же! Ну, что вам угодно?
Я догадываюсь, что его сиятельство граф поручил вам делать подобные вопросы или скорее допросы. Я бы мог вам не отвечать на них…
— Ваше превосходительство…
— Ну так и быть! Я удовлетворю любопытного графа. Как мне это ни тяжело… Слушайте!
Серебряков видел, как Потемкин волновался и менялся в лице при разговоре. Ему стало жаль его.
— Ваше превосходительство! Если вам так тяжело, то не трудитесь говорить.
— Нет, нет. Уж если я начал, то надо досказывать. Убийца — будь он проклят, стократно проклят — бесследно скрылся, когда я, пораженный смертью князя, бросился к нему, думая, что князь только ранен, и старался привести его в чувство… Но увы! Передо мною лежал лишь один холодный труп. О, ужасная, тяжелая минута! Я как сейчас вижу его спокойное, без кровинки лицо с широко раскрытыми глазами… В этих глазах я прочитал… О, это ужасно! Потемкин с отчаянием закрыл лицо руками.
Серебрякову оставалось одно: молча поклониться и выйти из кабинета будущего всесильного вельможи.
«Что с ним? Это не может быть притворством, нет! Потемкин оплакивает князя Голицына искренними слезами, или же в этом надо понимать упрек себе, своей совести. Какие мысли! А молва многих, эти слухи, но нет!.. Ложь, клевета, зависть!.. Вот что породило эти слухи и эту клевету! Но что я скажу графу Петру Александровичу? Много переслушал я различных рассказов, предположений, догадок и только… Но истинного, правдивого, ничего не узнал… Скорее в Москву поеду, в Москве как-то проще и лучше живется. Возьму отпуск продолжительный или же переведусь из гвардии и стану жить в Москве, поближе к моей милой и дорогой моему сердцу княжне. Да, да! Скорее вон из Питера!».
Таким размышлениям предавался молодой офицер по дороге в свою квартиру.
Перед отъездом он еще раз имел счастие представиться императрице.
Государыня вручила ему письмо к нашему главнокомандующему на Дунае, милостиво обласкала Серебрякова и еще раз расспрашивала его о состоянии нашего войска, благодарила за объяснения и поздравила его с чином поручика гвардии.
Счастливый Серебряков, преклонив колена, в теплых сердечных выражениях благодарил за милости монархиню.
XVII
Вновь пожалованный в поручики гвардии, Сергей Серебряков не стал засиживаться в Петербурге: его, как магнитом, тянуло в Москву.
Там находилась горячо им любимая девушка.
В то время о железных дорогах и дилижансах еще не было и слыхано; как ни спеши, как ни лети на конях, а все из Питера менее четырех суток не проедешь, и то летя на перекладных день и ночь.
Но Сергею Серебрякову пришлось пробыть в дороге почти целую неделю, да в Петербурге пробыл он дней десять, и когда вернулся в Москву, то в доме князя Платона Алексеевича Полянского произошло такое событие:
Княжна Наталья Платоновна, вопреки ее желанию, помолвлена с графом Аполлоном Ивановичем Баратынским, и назначено было ей благословение.
Сергей Серебряков приехал накануне совершения этого обряда.
Молодой гвардеец, ничего не зная, с радостным сердцем и со счастливой надеждой отправился в дом своей возлюбленной.
— Могу ли я видеть князя? — входя в приемную дома князя Полянского, спросил Серебряков у старого камердинера.
— Не знаю. Надо спросить у его сиятельства! — как-то хмуро ответил камердинер князя Полянского, Григорий Наумович.
Хмурость старого камердинера удивила Серебрякова.
Не так прежде встречал его Григорий Наумович.
— Наверно, чем-нибудь расстроен старик, — подумал Серебряков.
— Пожалуйте, просят! — как-то сухо проговорил вернувшийся в приемную княжеский камердинер.
— Григорий Наумович, что с тобой? — спросил у него Серебряков.
— А что-с?
— Ты как будто не в себе.
— Помилуйте-с, я что!.. Пожалуйте, его сиятельство вас дожидается.
Более чем сухо встретил князь Платон Алексеевич сына своего старого приятеля.
Он не подал ему руки и, окинув его суровым и презрительным взглядом, проговорил:
— Удивляюсь я, государь мой, развязности современной молодежи; скажу даже более: нахальности!
— Я… я не понимаю, ваше сиятельство… — побледнев от такой встречи, промолвил Серебряков.
— А вот сейчас поймешь.
— После всего, что ты учинил в моем доме, ты еще смеешь являться ко мне на глаза, и так развязно?
— Ваше сиятельство!.. Я не понимаю…
— Опять? Опять не понимаешь? Бестолков же ты, государь мой!
— Покорнейше прошу: объясните, ваше сиятельство!
— Прежде я думал без всякого объяснения, как только ты придешь, выгнать тебя; это сделать я хотел приказать лакеям.
— Князь! — побледнев, как смерть, воскликнул Серебряков.
— Да, да… выгнать… и ты хорошо знаешь за что!
— Нет, князь, я не знаю…
— Скажи, какой незнайка! И ты думал, ты смел мечтать быть моим зятем, мужем моей дочери! Ты имел наглость придти ко мне в дом! — сердито крикнул князь.
— Стало быть, вам, князь, все известно?
— Да, да, известно… Неблагодарный! Чем ты отплатил за все то, что я делал и для тебя, и для покойного твоего отца. Я смотрел на тебя как на близкого родственника, как на друга моего дома, и чем же ты отплатил? Ты увлек мою дочь! Да, увлек. Любви я тут не допускаю. Для тебя княжна Наталья Платоновна завидная партия! Ты забыл, мой милейший, кто она и кто ты!
— Позвольте, ваше сиятельство…
— Ни слова. Теперь твоя очередь слушать, что я стану говорить.
Чтобы завтра же тебя не было в Москве, слышишь: завтра же! Иначе ты заставишь меня принять крутые меры. Ты думаешь, что опальный князь Полянский бессилен, и он будет рад теперь первого встречного назвать своим зятем? Ошибся, господин офицер: еще князя Полянского не все забыли… И найдутся сильные люди, которые вступятся за него!.. И вот даю тебе совет за благо убраться из Москвы, иначе… иначе… вместо армии ты попадешь в крепость, а может быть, и в Сибирь.
Проговорив эти слова, князь Полянский залпом осушил стакан холодной воды.
— Вы много говорили, ваше сиятельство… Дозвольте ж и мне вам сказать несколько слов! — задыхающимся от волнения голосом сказал Сергей Серебряков.
— Говори, только покороче.
— Ваше сиятельство!.. Я вас не узнаю… Вы ли родовитый князь Платон Алексеевич Полянский, добрый, снисходительный, гуманный… Вы ли угрожаете мне крепостью, Сибирью? За что?.. Что я сделал? Неужели за то, что я так крепко, так сердечно полюбил вашу дочь! Положим, я не пара княжне, род мой много ниже рода князей Полянских. Я беден, я не знатен… Да ведь разве любовь-то разбирает это, ваше сиятельство?!. Я терпеливо перенес, выслушал. Все это я могу забыть; но не забуду того вашего попрека, что вы изволили мне сказать, будто в вашей дочери я вижу для себя завидную партию! Князь, мне не нужны ни титул, ни богатство, а мне нужна чистая, святая любовь, которую мне ваша дочь, княжна Наталья Платоновна, и подарила…
— Как ты смеешь мне говорить про это? — побагровев от злости, крикнул князь.
— Да, князь! Ваша дочь меня любит, и я тем безмерно счастлив!..
— Негодяй!.. Я убью тебя!..
— Успокойтесь, ваше сиятельство, пожалейте себя! Вот вода, она вас успокоит! — хладнокровным голосом проговорил Серебряков и подал стакан взбешенному, разгневанному князю.
— Вон, вон! Говорю тебе!
— Не кричите, князь, я и так уйду. Прощайте!
Серебряков направился к двери.
— Стой!.. Слушай!.. Если ты кому скажешь или хвалиться станешь, что любит тебя моя дочь, то знай: я отыщу тебя на дне морском. Ты жизнью поплатишься мне за эту похвальбу! Помни: князь Платон Полянский слов на ветер не бросает, а как он скажет, так и быть тому.
— Напрасно вы пугаете меня, князь. Никаких ваших угроз я, право, не испугаюсь. Но хвалиться любовью ко мне княжны Натальи Платоновны я никому не буду и не потому, чтобы я испугался этих угроз, а потому, что я так люблю княжну, так благоговею перед нею, что делиться тем святым чувством, которое я имею к княжне, я ни с кем не буду, — с чувством ответил Серебряков.
— Ступай! — махнув рукой, с бессилием сказал князь Полянский.
— Прощайте, ваше сиятельство! На прощанье я вам скажу еще несколько слов. Не знал и не думал я, что ради предрассудка вы станете губить свою дочь. Неужели вы думаете, что вашей дочери нужны графство, богатство? Пожалейте ее, ваше сиятельство! Она молода и прекрасна, зачем же вы хотите губить ее жизнь, за что вы разбиваете ее счастие? Вы не любите своей дочери, ваше сиятельство.
— Вон, вон!.. Или я позову людей! — вне себя крикнул князь.
— Зачем кричать? Люди не нужны. Зачем срамить себя и меня? Я ухожу, и рассудит нас с вами Бог.
XIX
Как узнал князь Платон Алексеевич Полянский о любви своей дочери к Серебрякову.
Граф Аполлон Иванович Баратынский, старый холостяк, безвыездно проживавший в своей роскошной подмосковной усадьбе, страстно влюбился в красавицу княжну, увидя ее как-то на балу у московского генерал-губернатора.
Граф Баратынский давно был знаком с князем Платоном Алексеевичем и вскоре после бала приехал к нему с визитом.
Во время разговора старый граф с большим увлечением хвалил красоту княжны и говорил, что тот человек, который будет мужем Натальи Платоновны, — счастливейший человек в мире.
Князь Полянский, слушая похвалы, расточаемые графом его дочери, думал.
— Вот ты бы взял да посватался: я бы за тебя Наташу с радостью выдал. Лучшего жениха для дочери я и не желал.
Граф Баратынский, как бы угадывая мысли старого князя, проговорил:
— А что бы вы, ваше сиятельство, Платон Алексеевич, сказали, если бы я взял да посватался за княжну Наталью Платоновну?
Князь вспыхнул от удовольствия и, несколько подумав, проговорил:
— Я бы ответил, что с радостью с графом Аполлоном Ивановичем готов бы был породниться.
— И вы, князь, говорите это всерьез?
— Неужели шучу. Такими словами, граф, не шутят.
— Так вы, князь, согласны выдать за меня свою дочь?
— Я уже вам сказал про то.
— Знаете ли, князь Платон Алексеевич, а я ведь больше за тем к вам и приехал. Красота княжны Натальи Платоновны совсем меня очаровала. Положим, я не молод, но это нисколько не помешает мне любить с юношеским пылом красавицу княжну. Вам, князь, хорошо известно мое положение в свете, так же хорошо известно и мое богатство. Я постараюсь сделать вашу дочь по возможности счастливой. Я окружу ее большим вниманием, я буду предупреждать ее малейшее желание и надеюсь этим заслужить ее любовь.
Я буду рабом вашей дочери, князь, а она моей повелительницей, — с юношеским воодушевлением проговорил старый холостяк.
— Вы слишком многое хотите, граф, дать моей дочери взамен ее любви. Она воспитанная, благоразумная девушка, скоро привыкнет к вам, а от привычки один шаг и до любви.
— Только согласится ли княжна быть моей женою?
— Об этом не беспокойтесь. Повторяю, что моя дочь настолько благоразумна, что не выйдет из моего повиновения.
— Если бы это так было, князь!
— Так и будет, надейтесь. Я сегодня же переговорю с дочерью. Завтра вы приедете и получите ответ.
Граф Баратынский со счастливой надеждой оставил роскошный дом князя Полянского.
— Я должен с тобою говорить, Наташа.
— Я вас слушаю, папа.
— Ты знаешь, как я тебя люблю, как забочусь о твоем счастии, о твоем благополучии.
— О, да, папа, я это знаю и так вам благодарна.
Красавица княжна не могла не удивиться, для чего отец ей все это говорит.
— Я с тобой, Наташа, не хотел бы никогда, никогда расставаться…
— А разве это нужно? Разве мне предстоит расстаться с вами, папа? — от испуга меняясь в лице, спросила у отца княжна.
— Да, моя милая дочь, придется нам расстаться. Ты теперь в таких летах, что необходимо подумать и о твоей будущности; одним словом, ты должна выйти замуж.
— Как, папа, «должна»?
— Ну, да, как делают и другие девушки.
— Я не хотела бы, милый папа, с вами расставаться никогда, никогда.
— Да, но что ж делать! Девки — товар незалежий, — как говорят простые люди. Жениха я уже тебе подыскал…
— Как — уже подыскали?
— Точнее скажу тебе, Наташа: я и не искал его, он сам нашелся.
— Кто же?
— Ты его знаешь: ты еще с ним так недавно танцевала на балу у генерал-губернатора.
— Я со многими кавалерами танцевала…
— Граф Аполлон Иванович просит твоей руки, Наташа.
— Граф Баратынский? Возможно ли, папа? — испуганно воскликнула княжна Наташа.
— Да, он. Ты, вероятно, Наташа, сама сознаешь, что граф Баратынский — жених завидный и партия для тебя самая подходящая.
— Но, папа, ведь он мне в отцы годится: ему сколько лет?
— Сколько ему лет, доподлинно не знаю, потому я на крестинах у него не был, каши не ел. Одно только скажу: лучшего зятя, а тебе мужа я и не желаю. Граф богат, знатен: тебе неплохо будет жить с таким мужем.
— Папа, милый папа! Не невольте меня, я не хочу замуж, — умоляющим голосом, со слезами на глазах проговорила княжна-красавица.
— Что это такое? Слезы?.. Оставь Наташа, ты знаешь, я этого не терплю; будь благоразумна, дитя мое, и верь, что я забочусь о твоем счастии. Графа Аполлона Ивановича я нахожу для тебя блестящей партией; я уже изъявил ему свое согласие, тебе остается подтвердить его. Ни слез, ни возражений, чтоб я не видал и не слыхал! Завтра приедет граф, ты его примешь; он тебе сделает формальное предложение. Ты, как благоразумная девушка, предложение это примешь, это мое непременное желание. Слышишь ли, Наташа, — непременное!
— Хорошо, папа, я… я… исполню ваше желание.
— Я знал это, Наташа, ты послушная дочь. Ты будешь счастлива с графом Аполлоном.
— Папа, об одном я вас только прошу и умоляю, не торопитесь свадьбой. Дайте мне еще пожить с вами, не отталкивайте меня от себя.
— Бог с тобой, Наташа, кто тебя отталкивает? Повторяю, я забочусь о твоем счастьи. Относительно свадьбы: ее можно отложить на полгода и более.
На другой день приехал граф Баратынский и сделал официальное предложение княжне Наталье Платоновне.
Княжна, бледная, как смерть, дрожащим голосом ответила, что принимает предложение, и протянула старому графу руку, которую тот страстно поцеловал.
И таким родом граф Аполлон Баратынский и княжна Наталья Платоновна стали жених и невеста.
Князь Полянский хотел было отложить свадьбу на несколько месяцев, но жених-граф на это не соглашался и просил ускорить свадьбу.
— Не томите меня так долго, князь, нареченный мой тестюшка! К чему откладывать счастье, когда оно так близко?
Я покорнейше бы вас просил сыграть свадьбу в этом мясоеде, — промолвил граф Баратынский.
— Едва ли, граф, успеем: ведь мясоеда осталось только пять недель.
— Что же? Времени довольно. Через три-четыре недели назначаем свадьбу, а благословение хоть на днях.
— Ох, тороплив же ты, граф Аполлон Иванович!
— Повторяю, ваше сиятельство, зачем же откладывать счастье? Я так полюбил княжну, что ни сказать, ни описать своей любви я не в состоянии.
— И не надо, граф. Хорошо. Благословение мы назначим на этой неделе, ну а свадьбу, как ты хочешь, придется отложить.
— Зачем откладывать, ваше сиятельство?
— Не успеем. Да и княжна меня просила отложить свадьбу.
— Что делать? Придется немножко потерпеть.
Назначен был день обручения.
XX
Богатый и родовитый граф Аполлон Иванович Баратынский проживал, как уже сказано, в своей роскошной подмосковной усадьбе «Райки».
Усадьба эта находилась верстах в пятнадцати от Москвы и по-своему местоположению, весьма красивому и живописному, вполне оправдывала свое название.
Огромный каменный дом-дворец с колоннами, с портиками служил немалым украшением усадьбы.
Прямо от дома шла густая аллея до самых ворот графской усадьбы.
Ворота каменные со львами, которые в своих лапах держали герб князей Баратынских.
Чугунная решетка красивой работы отделяла огромный сад графа от парка, разбитого по-английски.
В саду было очень много мраморных статуй итальянской работы, много затейливых мостиков, перекинутых через рвы и ручейки, всевозможных архитектурных стилей беседок.
В саду же находился очень красивый и поместительный каменный театр, в котором графские крепостные, под руководством немецких и итальянских балетмейстеров и капельмейстеров, разыгрывали различные балеты и пантомимы.