Я добавил ему еще десятку, потом небрежно посмотрел налево, пока машина трогалась с места. Среди деревьев что-то бледное и неподвижное светилось в темноте: лицо человека. Я отступил в коридор, вытащил пистолет и тихо окликнул ребят:

– Я уже говорила. Это – мой тотем.

— Мальчики, у нас гости.

– А без шуток.

Я вышел на крыльцо, держа пистолет перед собой. Эйнджел шел за мной с «глоком» в руках. Луиса нигде не было видно, но я догадывался, что он пробирается вокруг дома. Я медленно сошел по ступенькам и пошел вперед, слегка опустив пистолет, пока не попал в поле зрения наблюдателя. Я увидел его голый череп, бледное лицо, узкие губы и темные глаза. Он держал руки по сторонам так, чтобы я видел, что в них ничего нет. На нем были черный костюм и белая рубашка с черным галстуком, поверх костюма — длинный плащ. Учитывая все обстоятельства, он был тем самым человеком, который убрал Лестера Баргуса и, возможно, Картера Парагона тоже.

– А я и не шучу. Я же – рыба по гороскопу. А ты, кстати, кто?

— Кто это? — шепнул Эйнджел.

— Я полагаю, это тот парень с крутым имечком.

– Стрелец, если не ошибаюсь. Стало быть, этот камень не мой тотем. Не хочешь говорить, я не ….

Я наклонился, положил свой пистолет на землю и направился к нему.

— Кретин, — сказал Эйнджел с нотками предостережения в голосе.

– О чём говорить я не хочу?

— Он на моей территории, — сказал я. — И он знает, что она моя. Что бы он ни собирался сказать, он здесь, чтобы сказать это мне в лицо.

– О рыбе.

— Тогда держись правее, — посоветовал Эйнджел. — Если он двинется, может быть, я успею попасть в него раньше, чем он убьет тебя.

— Спасибо. Я уже чувствую себя в полной безопасности.

– Да, сколько угодно.

Но я все же сдвинулся вправо, как мне и было сказано. Когда я был в нескольких шагах от него, он поднял одну из своих белых рук.

– Ладно. Только Сеймон, похоже, опять прав. Как всегда.

— Это достаточно близко, мистер Паркер.

Акцент был непривычным, со странной европейской интонацией.

– Кстати, где они? И в чём он прав?

— Я предлагаю, чтобы ваш друг тоже перестал двигаться вперед сквозь кусты. Я не собираюсь причинить вред кому-либо из вас.

Я замер, а потом крикнул:

– Где они, видней этому Дэймону.

— Луис, все в порядке.

– Как ты сказал?

В паре метров левее меня от деревьев отделилась темная фигура с пистолетом нацеленным вперед. Луис не опустил оружия, но и не стал приближаться.

– Дэймону.

Вблизи мужчина казался абсолютно белым, бледными были его губы и щеки, и только легкие тени ложились у глаз. Глаза были блеклого голубого цвета, почти безжизненные. Все это, вместе с отсутствием всякой растительности на лице, делало его похожим на восковую фигуру, оставленную незавершенной. Вместо бровей был глубокий заросший шрам. Я заметил еще одну деталь: кожа на лице выглядела сухой и шелушилась в отдельных местах, как у рептилий, перед тем как они меняют кожу.

— Кто вы? — спросил я.

У меня похолодело внутри. Его звали Дэймон. Того кельта из соседнего вражески родственного племени. Огромного, очень сильного воина, который занёс свой меч над Головой Сеймона, чтобы напугать, обратить в бегство, наказать за хитрость и интеллектуальное превосходство, а потом хохотать над этим на совместной пирушке. Но кто-то окликнул, кто-то хотел остановить, и огромная башка отвернулась, перестала следить за рукой. А кельтский меч был тяжёлым.

— Полагаю, вам это известно.

— Голем.

– Мария, что?

Я ожидал, что он кивнет или усмехнется, но он не сделал ни одного движения. Вместо этого он сказал:

— Голем — миф, мистер Паркер. Вы верите в сказки?

– Пойдём. Их нужно найти.

— Я обычно недооценивал их, но, как показали последние события, был не прав. Теперь я стараюсь смотреть на мир без предубеждений. Зачем вы убили Картера Парагона?

– Ты что-то подозреваешь?

— Вопрос должен бы звучать, почему я сделал больно Картеру Парагону? По той же причине, по которой вы ворвались в его дом через час после меня: узнать, что ему известно. Его смерть была результатом, а не намерением.

— Но вы убили и Лестера Баргуса.

— Мистер Баргус поставлял оружие плохим парням, — просто ответил он. — Но больше не будет.

– Я не знаю. Всё это когда-то было. Понимаешь? Я вижу про это сны, я думаю об этом, то есть, я придумываю, но мне кажется, вспоминаю чью-то чужую жизнь. Но так много совпадений. Когда-то меня очень радовало, если то, что я нафантазирую, оказывается правдой. А теперь мне страшно. Я боюсь своих мыслей.

— Он был без оружия.

— Так же, как и ребе, — он произнес это слово, как добропорядочный иудей.

Он схватил меня за плечи, даже присел, пытаясь лучше проникнуть взглядом в мои зрачки, достать до самого дна. Но я знала: там нет дна, там вода, а потом толстый слой илистого осадка, а потом…, никому неизвестно, что потом.

— Око за око, — резюмировал я.

— Возможно. Мне тоже кое-что известно о вас, мистер Паркер. И я не уверен, что вы имеете право осуждать меня.

– Ты должна ехать с нами.

— Я вас не осуждаю. Лестер Баргус был мерзавцем, и никто по нему не заплачет, но мой опыт подсказывает, что люди, которые убивают безоружных, не очень заботятся о том, кого они убивают. Это меня беспокоит.

— Еще раз повторяю: я не собираюсь причинить вред ни вам, ни вашим друзьям. Человек, который мне нужен, называет себя Падд. Полагаю, вы знаете о нем.

– Что?

— Я встречался с ним.

— Вам известно, где он?

– Ты уже это знаешь.

Впервые нотка нетерпения прозвучала в его голосе. Я предположил, что Парагон либо умер раньше, чем рассказал обо всем, либо, что более интересно, был не в состоянии рассказать убийце, где Падд устроил свое логово, потому что он просто этого не знал.

— Пока нет, но я постараюсь отыскать его.

– С вами. Куда?

— В таком случае ваши намерения совпадают с моими.

– Нам нужно дописать всё это вместе. Мы не сможем, или не вправе действовать в одиночку. Потому что очень много ошибок.

— Возможно, у нас одни и те же цели, — заметил я.

— Нет. Ваша цель — моральный «крестовый поход». Те же, кто наняли меня для этой работы, ставили более точную задачу.

– Это какой-то бред. Послушай, мы все свихнулись. Куда я поеду? У меня здесь работа. И где Сеймон?

— Свершить месть?

— Я выполняю только то, что от меня требуется, — сказал он. — Не более того.

Мы услышали их смех во дворе, а потом хлопнула дверь парадной, и через минуту или пять, послышалось брюзжание замочной скважины, разбуженной ключом. Когда они вошли в комнату, мы всё ещё стояли обнявшись.

Его голос звучал низко и гулко. Казалось, слова эхом отдаются у него внутри, как будто он был бесплотным духом.

— Я пришел, чтобы передать вам предупреждение. Не становитесь между мной и этим человеком. Если вы сделаете это, я вынужден буду действовать против вас.

– Только не говорите мне, что это не то, что я думаю. Я не думаю. Я знаю, потому что всё придумал. И спасибо Дэймону. Классный у тебя сосед, детка.

— Звучит как угроза.

– Димону?

Я даже не успел заметить его движения. В одну секунду он оказался около меня с пустыми руками. А уже в следующую стоял, плотно прижавшись к моему боку, и в горло мне упирался маленький крупнокалиберный пистолет, двойной ствол был нацелен прямо в голову. Из темноты лазерный луч пистолета Луиса нащупывал цель, но мое тело и темная одежда Голема защищали его и от Луиса и от Эйнджела.

— Прикажите им освободить проход, мистер Паркер, — сказал он свистящим шепотом, наклоняя голову ко мне. — Я хочу, чтобы вы проводили меня до машины. У вас две секунды.

– Ты это,… поезжай с ними. Дело… это, будет.

Я немедленно выкрикнул предупреждение, и Луис выстрелил в дерево. Голем потянул меня назад, за деревья, умело контролируя мои движения. Рукав его плаща задрался, и я смог заметить первые цифры номера, нанесенного на его руку. Он был выжившим узником концлагеря. Я заметил, что у него не могло быть и отпечатков пальцев. Кожа и плоть на пальцах, казалось, втянулись внутрь, создавая зазубренный по краям шрам на кончике каждого пальца. «Огонь, — мелькнуло у меня в мозгу. — Только огонь мог сделать с ним такое; огонь, который спалил все волосы на лице, огонь, который уничтожил рисунок на подушечках его пальцев».

— Как вы изготовили демона из глины? Вы обожгли его в духовке?

Я оторвалась, наконец, от Олафа, подошла к Димону. На меня смотрели неопределённого цвета мутноватые глаза, с трудом выглядывающие из набухших потемневших век.

Когда мы подошли к его машине, он прижал меня к двери со стороны водительского места, вдавив мне в спину дуло пистолета, и устроился на сиденье.

– Димон, ты про что?

— Запомните, мистер Паркер, — сказал он мне в спину. — Не мешайте мне работать.

И уехал.

– Сэм дело говорит.

Луис и Эйнджел появились из-за деревьев. Меня всего трясло, я все еще чувствовал две вмятины на том месте, где пистолет касался моего тела.

— И ты еще думаешь, что успел бы застрелить его до того, как он убьет меня? — спросил я, глядя вслед удаляющимся огням его машины.

– Сэм? Он тебе что-то говорил, а ты понимал? Может, ты тоже ему что-то говорил? Димон?

Луис на минуту задумался.

— Наверно, нет. Полагаешь, он мог истечь кровью?

– Слушайте, Маша, Дэймон сказал, что Вас можно называть Маша. Послушайте, что он Вам говорит.

— Нет. Я думаю, что он бы спекся.

– Откуда вы знаете, что он говорит? Вы же не понимаете по-русски.

— И что теперь? — спросил Эйнджел.

– Зато я понимаю Дэймона. И, знаете, это не первый случай. Мне отец рассказывал, как он познакомился однажды с одним русским мужиком. Они сидели вместе в каком-то пабе и через часок нашли общий язык. У отца проблемы были. Ну, обычные, любовные. И он нашёл собеседника выложить наболевшее. Так тот не то что всё понял, но умудрился дать нужный совет. Собственно, благодаря этому я и появился на свет. А мужика того имя было Григорий Распутин. Так что я  в некотором роде нашему герою обязан жизнью.

— Идем есть, — хотя я не был уверен, насколько мой желудок способен принять пищу. Мы пошли обратно к дому.

— Ты определенно не в ладах с бесцветными людьми, — сказал Луис, приноравливаясь к моему шагу.

– Как понимаешь, я тоже – хрипло добавил Олаф.

— Да, — сказал я, — похоже, что так.

– Ты… это…, не дури. Чего тебе здесь? Это…. Ты здесь никто и звать тебя никак, а с ними… это…

Мы все услышали звук приближающейся машины почти одновременно. Она свернула во двор и въехала, не снижая скорости. Мы замерли в свете фар с расширенными глазами и нацеленными пистолетами. На сей раз водитель упустил момент и продолжал светить фарами, пока мы откатывались в стороны. Затем наступила тишина, дверца со стороны водителя открылась, и голос Рейчел Вулф произнес:

— О\'кей, ребята, кофе больше не получите. Никогда.

– Что с ними? Димон, напрягись. Договори.

* * *

После ужина Рейчел вышла, чтобы принять душ. Эйнджел прихлебывал свое пиво, сидя у окна, Луис за столом приканчивал бутылку вина. Это было «Флегстон совиньон» — белое, с какого-то нового винзавода в Кейптауне. Луис дважды в год получал два чемоданчика с набором разных вин и возил две бутылки с собой в багажнике. Они с Рейчел так долго ворковали вокруг этого вина, что мне стало казаться, будто один из них счастливая мать этой бутылки.

– Поезжай с ними в эту их долину киношную.

— Ты ведь частный сыщик? — наконец спросил Эйнджел. — Как получается, что у тебя нет собственной конторы?

— Я не могу себе этого позволить. Если я заведу офис, мне придется продать дом и спать на столе.

– В movieдол? Так он в Голливуде, Димонушка. А они европейцы.

— Уж не такая большая потеря. У тебя и так почти ничего нет в этой развалюхе. Ты когда-нибудь боялся грабителей?

– А это… пофиг. Тебе не всё… это… равно, где… это… у тебя будет, наконец, это… имя.

— Грабителей вообще или тех, что торчат на моей кухне в данный момент?

Он бросил на меня сердитый взгляд.

— Вообще.

Я была в ступоре, полном душевном параличе. Я стояла посреди своей комнаты в центре почти равностороннего треугольника, по углам которого возвышались трое мужиков, излучающих в мою сторону разноокрашенную, но равносильную доброжелательность. Я ждала, что сейчас почувствую заворачивающуюся водяную воронку вокруг своего тела, потому что наступила моя очередь увидеть свой горизонт и понять, как устроен мир. Да вот так и устроен, как ты захочешь. В данный момент. Ты – рыба-латимерия, вдохновлённая разгульной игрой своей стаи, а значит, и присутствием ЕГО где-то уже близко, выпрыгивай, поднимись над водой, чтобы увидеть. В тот момент, в ту долю секунды, когда почти прекратится движение своего тела, когда ты замолчишь, наконец, внутри своего мозга, в момент перехода энергий, ты зависнешь в небе над океаном и придумаешь, дотворишь то, что хочешь, потому что увидишь и поймёшь, что горизонт это иллюзия, что нет границ. Ничему нет границ.

— У меня нет ничего достойного кражи.

— Именно это я и имею в виду. Ты когда-нибудь задумывался о впечатлении, которое производит большое пустое пространство на тех, кто попал в беду? Тебе лучше заранее убедиться, что пришедший в твой дом поживиться не страдает агорафобией, если не собираешься потом разбираться с жалобой в суд.

– Мне нужно в Будогощь. На один день. Ребята, вы можете отправляться в свою гостиницу, можете оставаться здесь с Димоном. Я вернусь сегодня вечером.

— Ты что, один из устроителей местного Клуба грабителей три-ноль-два?

— Нет, всего лишь муха на стене. Одна из многих, судя по состоянию твоей кухни.

– А завтрак?

— На что ты намекаешь?

— На что я все время намекаю? Тебе нужна компания.

– Некогда. Я… спасибо вам. Я очень вас всех троих люблю. Так. Пока. До вечера.

— Я подумывал о том, чтобы завести собаку.

— Это не совсем то, что я имел в виду, и тебе это известно. Как долго ты собираешься держать ее под рукой? Пока не помрешь? Знаешь, вас не похоронят бок о бок. Ты не сможешь дотронуться до нее под землей.

Я выбежала из дома. Я очень надеялась успеть на электричку. Я не ответила на шумное приветствие вокзала – не обижайся, друг, и не скули колёсами по рельсам. Я не стала задерживаться у касс, чтобы купить билет, и двери раздражённо лязгнули стальными челюстями у меня за спиной. Вагон был набит. И свободных мест не было. А я так надеялась вздремнуть эти несколько часов. Ладно. Не имеет значения.

— Счастье стучится в дверь один раз, парень, — медленно растягивая слова, добавил Луис. — Оно не стучится дважды или трижды, не оставляет записку с просьбой перезвонить, когда соберешь свое дерьмо в одну кучу.

За нашими спинами раздался звук шагов босых ног. Рейчел остановилась в дверях, вытирая волосы. Луис бросил на меня взгляд, затем поднялся и опустил пустую бутылку в ведро.

– Садитесь.

— Мне пора в постель, — сказал он. Дойдя до дверей, он резко обернулся и бросил Эйнджелу:

— Тебе тоже.

– Что, простите? – я была уверена, что  мне показалось

Затем поцеловал Рейчел в щеку и направился к машине.

— А вы, детки, не засиживайтесь слишком долго и все такое, — улыбнулся Эйнджел и последовал за Луисом.

– Садитесь. Я всё равно выхожу через пару остановок. А вам до конца.

— Их свели вместе и сосватали двое вооруженных до зубов гомиков, — сказал я, когда с улицы донесся шум отъезжающей машины. — Будет что рассказать внукам.

– Почему вы решили?

Рейчел взглянула на меня, пытаясь определить, шучу я или нет. Честно говоря, я и сам не был уверен, а разбираться в своих ощущениях было некогда — она немедленно набросилась на меня:

— Ты нанял людей, чтобы следить за мной в Бостоне?

– Не знаю, показалось. Интуиция. Я, знаете ли, рыба по гороскопу. А у нас очень это развито.

— Надо же, засекла?! — я был от нее в восторге, хотя, похоже, она моих восторгов не разделяла.

— Засекла. Потом выяснила по номеру машины, кто они такие, мальчики, которые меня посменно пасут. Один из них сопровождал меня до ворот твоего дома.

Чему удивляться: брат Рейчел был полицейским и погиб несколько лет назад. У нее до сих пор есть друзья в разных полицейских службах.

И высокий тощий подросток поднялся, освобождая мне место, через пару секунд я уже потеряла его из виду в толпе суетящихся пассажиров.

— Я опасался за тебя.

Она повысила голос:

Слава Богу, я не успела даже начать думать. Очевидно, мои сновидения просто не поместились в этой толчее и отстали от меня и от поезда вместе с моими мыслями. Пусть подождут в «Чижике–Пыжике».

— Я уже говорила тебе, что не хочу, чтобы ты считал себя обязанным защищать меня!

— Рейчел, — я старался говорить как можно мягче и убедительнее, — эти люди очень опасны. Я боялся и за Эйнджела, но у него, по крайней мере, есть пистолет. А что ты сможешь сделать, если они придут за тобой? Швырять в них тарелки?

– Будогощь! Конечная! Просьба освободить вагоны!

— Ты должен был мне сказать! — она ударила кулаками по столу, и глаза ее гневно сверкнули.

— Если бы я сказал, ты бы не согласилась. Я люблю тебя, Рейчел, но ты такая упрямая, что готова сразиться даже с тем, кто тебе добра желает.

Конечная, говорите. Только не для меня.

Ярость в ее глазах несколько поугасла, она сжала руку в кулачок и постукивала им по столу, пока не успокоилась окончательно.

— Как мы можем быть вместе, если ты все время боишься потерять меня? — мягко спросила она.

Я вышла на перрон и огляделась. Ничего примечательного. Обычное здание вокзала, характерное для Ленинградской области, обещавшее не маленькое сельцо, а вполне крупный посёлок. Вот я и приехала на деревню к дедушке в прямом смысле этих слов. И где, интересно, я буду искать своего святого старца, если таковой вообще существует?

Я подумал о мертвецах с озера Святого Фройда, заполняющих улицы Портленда. Я думал о Джеймсе Джессопе и о силуэте, который разглядел рядом с ним, — Даме лета. Я видел ее и раньше: в вагоне метро, на улице у дома в Скарборо, а однажды — отражением в окне моей кухни, как будто она стояла у меня за спиной, но, когда я обернулся, никого не было. Когда я сидел в «Хумли» несколько дней назад, мне казалось, что примирение с прошлым возможно. Но это было до того, как голова Мики Шайна была насажена на верхушку дерева, до того, как Джеймс Джессоп появился из темноты леса и взял меня за руку. Могу ли я взять Рейчел в тот мир?

— Я не могу соперничать с мертвыми, — сказала она.

На привокзальной площади шумела группа цыганок. Они весело что–то обсуждали, переупаковывали свою поклажу  и не приставали к прохожим. Ну, если кто–то и может мне помочь, то это именно они.

— Я и не прошу тебя соперничать с ними.

– Простите, дамы….

— Это не то, о чем можно просить.

Она села напротив меня, подперев голову руками, с выражением грусти и отстраненности на лице.

– Тебе погадать, красавица?

— Я пытаюсь, Рейчел.

– Я сама вам что угодно нагадаю. Мне правду нужно одну узнать.

— Я знаю, — сказала она. — Знаю, что ты пытаешься.

— Я люблю тебя и хочу быть с тобой.

– Это уж точно, что, что угодно – старая цыганка рассматривала меня в упор без особых эмоций и вдруг отпрянула.

— Как? — прошептала она, опуская голову. — По выходным в Бостоне или по выходным здесь?

— Как насчет всегда и только здесь?

– Говори, давай, говори. Девки, идите сюда. Все. Ты ведь из наших, дамочка?

Она подняла глаза, будто не была уверена в том, что только что услышала.

Они столпились вокруг меня, и стало тихо.

— Я вполне серьезно.

— Когда? Когда я состарюсь?

– Я частично из ваших. Но это не моя вина и не мои заслуги. Но помощь мне нужна ваша.

— Нет, будешь старше.

Она шутливо шлепнула меня, и я протянул руку, чтобы коснуться ее волос. Она улыбнулась.

– Говори – старая цыганка смотрела исподлобья.

— Мы поселимся здесь, — сказал я и почувствовал, как она кивнула. — И чем раньше, тем лучше. Обещаю тебе.

— Нам лучше... — сказала она так тихо, что мне показалось, будто я услышал ее мысли. Я обнял ее, чувствуя, что она хочет что-то добавить, но она молчала.

– Вы здесь живёте в Будогощи? Или часто бываете? Быть может, вы знаете, нет ли здесь такого старичка Григория Ефимовича Распутина?

— Какую собаку ты хочешь завести? — спросила она, некоторое время спустя, когда ее тепло разлилось в воздухе вокруг меня.

– Эк, чего захотела? Распутин ещё в прошлом веке помер. Убили его.

Я улыбнулся, глядя на нее сверху вниз. Похоже, она слышала мой разговор с Эйнджелом и Луисом. Видимо, он для нее и затевался.

— Я пока не решил. Надеялся, что ты поможешь мне выбрать кого-нибудь в приюте.

Я схватила старуху за локоть:

— Это настоящее дело для семейной пары.

— Но мы и есть пара.

– Теперь ты говори!

— Какая-то ненормальная.

– Что тебе нужно?

— Нет. Луис никогда не простит нам, если мы будем как все.

Она поцеловала меня, я поцеловал ее. Прошлое и будущее отступили от нас, подобно кредиторам, временно отказавшимся от своих прав, и осталось только краткое, неуловимо прекрасное настоящее. Этой ночью я держал ее засыпающую в своих объятиях и пытался представить себе наше будущее, но, кажется, потерял нас в переплетении узоров и нитей. И все же, когда я проснулся, мой кулак был сильно сжат, будто бы я пытался удержать в нем нечто из своих снов, не давая ему убежать.

– Я сказала, мне нужен Распутин!

– Нет его! Был! Давно когда–то. Принёс цыганам девчонку, младенца, полукровку, как ты. Порченую.

Глава 21

– Почему порченую?

Я лежал рядом с Рейчел и слышал пронзительные крики мухоловок в вершинах деревьев. Они, вероятно, прилетели на прошлой неделе и собираются назад к концу сентября, а пока им надо избежать когтей сов и ястребов и потуже набить маленькие желтые брюшки множеством разнообразных мошек, которые сейчас бурно размножаются. Уже появились первые слепни с горящими голодными зелеными глазами. Вскоре к ним присоединятся мухи, саранча, клещи и прочие. На болоте возле Скарборо уже собираются золотистые облака болотной мошкары и комаров — самцы высасывают соки из трав, а самки очищают воду и придорожные канавы от всего плотского.

И птицы будут сыты, и пауки станут жиреть, питаясь ими.

– Его спроси.

Рядом со мной Рейчел пробормотала что-то во сне, и я ощутил тепло ее спины, прижавшейся к моему животу; линия ее позвоночника проступала сквозь бледную кожу, как мощеная тропинка, прикрытая первым снегом. Я осторожно приподнялся, чтобы увидеть ее лицо. Пряди рыжих волос прилипли к губам, и я осторожно убрал их. Она улыбнулась с закрытыми глазами, и ее пальцы слегка сжали мое бедро. Я нежно поцеловал ее в лоб, и она примостила свою голову на подушку. Обнажились шея, плечи и маленькая впадинка между ключицами. Она потянулась, выгнулась и прижалась ко мне, и все мои мысли растворились в свете солнца и пении птиц.

– Скажи, где он? Пойду, спрошу!

Был уже почти полдень, когда я оставил Рейчел, поющую в ванной, и выскочил из дома за хлебом и молоком, ощущая тяжесть «смит-вессона» в кобуре у себя под мышкой. Было неловко, что я так быстро вернулся к старой привычке всегда выходить из дома вооруженным, даже если речь шла о простом походе в магазин.

– А я знаю? Сам, видать, нагулял с какой-то молодухой из наших. Кто ж перед ним устоит? Сам роды принял. А потом принёс, как найдёныша. Говорят, в ту семью и принёс, бесстыжий, где бабу обрюхатил.

Было уже довольно позднее утро, но я надеялся именно сегодня разыскать Марси Бекер. Обстоятельства вынудили меня отложить ее Поиски, но я все больше убеждался, что именно она была ключом к разгадке событий той ночи, когда умерла Грэйс Пелтье. Марси могла помочь мне воссоздать еще один кусочек картины, масштабы которой я еще только начинал осознавать. Фолкнер, похоже, уцелел. Он, сговорившись с некими единомышленниками, устроил массовую казнь Арустукских баптистов и собственной жены, а потом исчез и, очевидно, снова появился, пользуясь прикрытием организации, известной как Братство. Парагона использовали в основном как прикрытие, как «свадебного генерала». Подлинное Братство, скрывающееся в глубокой тени, состояло из самого Фолкнера и Падда — его оружия, карающего меча.

Я припарковал машину и взял пакет с продуктами с переднего сиденья. Подходя к кухонной двери, я все еще продолжал обдумывать варианты и сопоставлять разные версии. Я распахнул дверь, и в этот момент что-то белое поднялось с пола и зависло в потоке воздуха.

– Когда это было?

Это была обертка от сахара.

Рейчел стояла у входа в коридор, Падд подталкивал ее пистолетом в кухню. Рот был заткнут и завязан шарфом, а руки заломлены за спину. За ее спиной Падд, увидев меня, замер.

– Не помню. Мы счёт времени не ведём, как вы. Может, в прошлом году, а может, в прошлом тысячелетии. Он же вечный, как жид. У каждого народа свой такой. А потом убёг ещё, где нагадить. А потом снова прибёг. Дочку искать. Всё! Ничего больше не знаю.

Я отбросил пакет и вытащил пистолет. Одновременно Рейчел вывернулась из захвата и одним движением врезала ему головой в лицо, целясь в переносицу. Он отшатнулся назад и сильно ударил Рейчел тыльной стороной руки. Мои пальцы нащупали рукоятку «смит-вессона», когда что-то ударило меня сбоку в голову, и я рухнул на пол, а в мозгу полыхнуло белое пламя. Я почувствовал прикосновение рук — мой пистолет вытащили — красные капельки запрыгали перед глазами, как солнечные зайчики в молочном коктейле. Я попытался встать, но мои руки скользнули по влажному полу, и ноги не слушались. Подняв глаза, я увидел, как кулак Падда обрушивается на голову Рейчел и она падает на пол. На его лице и ладони была кровь. Потом на мою голову обрушился второй удар, за ним третий, и я надолго отключился.

– Где та цыганка, мать?

* * *

– На кладбище. Где ж ещё? Давно было, говорю.

Я двигался медленными шагами, с трудом поднимая ноги и преодолевая сопротивление глубоких красных вод. Я смутно сознавал, что Рейчел сидит на стуле у обеденного стола, все еще одетая в белую ночную рубашку. Ее зубы были видны в том месте, где шарф туго стягивал раскрытый рот, а руки завязаны сзади за спиной. По щеке и под левым глазом растекался синяк, на лбу была кровь. Немного крови стекло вниз и запачкало кляп. Она умоляюще смотрела на меня, и ее глаза указывали вправо, но, когда я попытался поднять голову, на меня вновь обрушился удар, и я провалился в черноту.

– А девчонка?

Я приходил в себя и проваливался в пустоту еще несколько раз. Мои руки были привязаны каждая за запястье к деревянным перекладинам на спинке стула с помощью чего-то, что больше всего напоминало кабель. Путы врезались в кожу, когда я пытался пошевелиться, голова раскалывалась от боли, перед глазами стелилась кровавая пелена. Сквозь нее я услышал голос:

– Сбежала. И ты беги!… Пока зовут.

— Так вот он какой.



Это был голос старика, дребезжащий, надтреснутый и слабый, как звук старого радиоприемника. Я попытался поднять голову и увидел что-то движущееся в тени коридора: слегка сутулящаяся фигура, завернутая в черное. Другая, более высокая фигура подошла к ней сзади, и я подумал, что это должна быть женщина.

— Думаю, вам, пора уходить, — произнес мужской голос. Я узнал тщательно выверенный ритм речи мистера Падда.

Они как–то одновременно повернулись ко мне спиной и заспешили в сторону электричек. А я не могла даже сказать спасибо. Я стояла, обхватив руками голову, крепко сжимая её, чтобы она не лопнула от всего услышанного, и долго не могла почувствовать, что кто-то трясёт ремешок моей сумочки. Наконец, до меня дошло присутствие ещё кого-то в этом кошмаре, и я оглянулась.

— Я бы предпочел остаться, — послышался ответ, и обладатель дребезжащего голоса приблизился ко мне. — Ты знаешь, как я люблю наблюдать за твоей работой.

Старый цыган кивком пригласил меня следовать за собой, и я повиновалась. Мы прошли несколько улочек, зашли в какой-то дворик, поросший буйной растительностью. В дальнем углу находилось что-то, показавшееся мне сараем. Но я ошиблась, это была маленькая кузница. Цыган порылся в каких-то лохмотьях и достал паромасляный свёрток. Он протянул его мне. Я взяла. Развернула.

Я почувствовал пальцы на своем подбородке, когда старик заговорил, и ощутил запах соленой воды и кожи. Смрад разложения исходил от его дыхания. Я сделал усилие, чтобы шире раскрыть глаза, но комната вращалась передо мной, и я осознавал только его присутствие, ощущал, как его пальцы сдавливают мою кожу, ощупывая кости на лице. Его рука переместилась на мое плечо, затем на руку и пальцы.

Кинжал в потертых кожаных ножнах, довольно крупный, похожий на детский меч, с лезвием, покрытым характерными змеистыми узорами, свободно поместился берестяной рукоятью в моей руке, как будто узнал её.

— Нет, — сказал Падд. — С вашей стороны было неразумно вообще появляться здесь при свете дня. Вам надо уйти.

– Он сказал, – пора вернуть.

Я услышал утомленный вздох.

Я молча переводила взгляд с цыганского лица на лезвие и обратно.

— Ты знаешь, что он их видит, — сказал старческий голос. — Я чувствую это по нему. Он — необычный человек, мученик.

– Ещё он сказал, что у него всё хорошо. А Вам пора. Да и мне тоже.

— Я избавлю его от мучений.

Я ещё успевала на обратную электричку.

— И нас тоже, — добавил старик. — У него крепкие кости. Не порть его пальцы и руки. Я их хочу.

— А женщина?

Несколько часов пути назад в полупустом вагоне были сейчас более  чем кстати. Я не собиралась обдумывать то, что услышала от цыганок – мои мысли вряд ли бы что-то прояснили, скорее наоборот. Я решила принять полученную информацию, как факт, не требующий доказательств и как руководство к действию. У меня было много способов уйти в свои фантазии. Сейчас можно было, например, представить себе стук колёс, как шум дождя. Но колёса не стучали, а как-то скрежетали по рельсам. К тому же дождя тоже не было. Там, куда я стремилась, не было сейчас дождя. Я растерялась. Всегда было очень легко попасть в мир, который считался собственными грёзами: где угодно, в любой момент. Теперь я как будто стояла перед запертой дверью собственного дома с ключами в руке. Но кто-то сменил замок. Здесь некто был до меня и счёл моё убежище своим.  Я нашла этот мир, я приспособила его, достроила и собиралась жить-поживать…. И вдруг мне стало смешно – перед глазами возник красочный теремок из детской сказки. Что же мне теперь кричать: кто–кто в теремочке живёт? Я – не мышка-норушка и не лягушка-квакушка, а я рыбка-береговушка. Слава Богу, не медведь Тедди.

— Сделай что следует, но, возможно, обещание пожалеть ее заставит ее любовника быть более покладистым.

— Но если она умрет...

Пару часов я билась с этой дверью. Электричка неслась к Петербургу, пассажиры так удачно дремали, даже динамик молчал, а у меня ничего не получалось. Я не могла вспомнить, как выглядят мои герои, я забыла лицо Риголла, и это ужасало. Часам к семи вечера я была в городе. Вокзал как будто проигнорировал моё появление. Дескать, иди себе мимо, домой иди, некогда мне тут с тобой – вон, сколько народу, в Крым да на Кавказ собрались. А тебе уже никуда не нужно. С чего ты взял? Ладно, я поспешила выйти на Гончарную. Пять минут, и дома. Только не хочется. Я не готова сейчас видеть своих соавторов. А тем более что-то придумывать про Распутина. Но и Невский меня не привлекал. И я побрела по Лиговскому в сторону Обводного канала, стараясь просто не о чём не думать, ничего не желать. Мимо Перцевского дома, мимо какого-то отеля, которого здесь раньше не было, мимо решётки Сангальского садика, в ворота, в садик, к костру, на котором дворники сжигали обрезки или обломки тополиных веток и несколько запоздавший в этом году пух. Я уставилась на огонь и подумала об Олафе, о том, что это его стихия и что он, наверное, любит смотреть на костры так же как я на воду. Но до воды далеко, а огонь – вот он. Танцует. Он всегда танцует, когда он есть. Или мы видим его только во время танца. Я подняла ветку, до которой хотело дотянуться пламя, но ему не удавалось, и оно тут же лизнуло пожухлые листья, как бродячий пёс угощение. Огромный рыжий неприрученный пёс хрустел костями дерева, повиливая множеством своих хвостов и сверкая множеством своих глаз, в которых….

— У нее прекрасная кожа. Я мог бы ее использовать.



— Сколько кожи вам нужно? — спросил Падд.

Горел великий огонь короля. И праздник был в самом разгаре.

Последовала пауза.

Теперь повсюду, по всей холмистой долине пылали костры, зажжённые от царского пламени. После того как были принесены жертвы богам, можно было и людям приступить к трапезе.

— Вся, — наконец сказал старик.



Я услышал звук шагов по кухонному полу рядом со мной. Красная пелена спала с моих глаз, поскольку мне удалось стряхнуть застившую их кровь. Я увидел странную безымянную женщину со шрамом на шее, которая рассматривала меня узкими, полными ненависти глазами. Она коснулась пальцами моей щеки, и я содрогнулся.

Дану не хотелось смотреть, как сжигают первенцев домашних животных, и она не понимала Риголла, принимавшего в этом участие, как он ни старался объяснить ей тайный и важный смысл жертвы. Ей было просто жаль отчаянно мычащий и блеющий молодняк. «Им больно и страшно» думала она – «и они ничего не думают о будущей жизни. Наверное, так же жестоки боги по отношению к нам, людям. Они знают, что потом всё будет хорошо, а мы знаем, что нам сейчас плохо. А может быть, если бы мы не приносили этих жертв, то и нами бы не жертвовали». Она испугалась своих мыслей. Ей очень хотелось поговорить с кем-нибудь. Хотя бы с подружкой, но это было невозможно. И она стояла в одиночестве, издали наблюдая за общим весельем, пока не услышала за спиной хрипловатый голос Олафа.

— Теперь уходите, — сказал мистер Падд. Она немного помедлила, затем огорченно ушла. Я видел, как она смешалась с тенями, и две фигуры направились к полуоткрытой входной двери и спустились во двор. Я попытался следить за ними, пока удар по щеке не вернул меня к действительности, и кто-то еще появился в поле моего зрения — женщина, одетая в синие брюки и свитер, с волосами до плеч.

– Пойдём.

— Мисс Торрэнс, — произнес я сухими губами, — надеюсь, вы получили справку от Парагона до того, как он умер.

Она не отреагировала, даже не обернулась.

Она ударила меня сзади по голове. Это не был сильный удар, но она попала точно в то же место, куда меня били раньше. Казалось, боль становится зримой, как луч света на ночном небе, от боли тошнота подкатила к горлу. Я уронил голову вниз и лег на грудь, пытаясь удержаться от рвоты. Снаружи дома послышался звук отъезжающей машины, а затем какое-то движение произошло впереди меня. Пара коричневых туфель появилась в дверях кухни. Я перевел взгляд с туфель на отвороты коричневых брюк, затем на стянутый ремень, глухой коричневый пиджак и темные, с нависающими веками глаза мистера Падда.

– Ты не хотела смотреть, как сжигают ягнят?

Он выглядел определенно хуже, чем во время нашей последней встречи. Остатки его правого уха были забинтованы, нос раздулся в том месте, где голова Рейчел врезалась в него. Вокруг крыльев носа запеклась кровь.

Она кивнула.

— С возвращением, сэр, — со смехом сказал он. — Ну да, с возвращением.

– Ясно. Уже всё кончилось. Ты потом поймёшь и привыкнешь.

Он указал на Рейчел рукой, затянутой в перчатку.

Она замотала головой, давая понять, что никогда не поймёт этих жертвоприношений.

— Мы позволили себе небольшое развлечение, пока вы отсутствовали, но я не верю, что вашей девке есть что сказать нам. С другой стороны, мистер Паркер, я уверен, что вам известно гораздо больше.

– Знаешь, а ещё недавно кельты сжигали людей.

Он шагнул вперед и оказался за спиной Рейчел. Одним резким движением он оторвал рукав ее рубашки и обнажил кожу на нежной руке, испещренную маленькими коричневыми веснушками. Мисс Торрэнс стояла передо мной и несколько справа, ее пистолет был нацелен в мою сторону, а мой «смит-вессон» в кобуре лежал на столе рядом.

Риголл ей рассказывал, что это было не так. Существовал такой выразительный образ в их друидских историях, чтобы усилить впечатление. И она взглянула на Олафа с усмешкой.

Куски моего мобильника были раскиданы по полу, и я заметил, что провод телефона на кухне был перерезан.

– А вдруг он просто пожалел тебя. Риголл. Чтобы тебе было не очень страшно с нами.