Улица Димитрова, для пешеходов — красный свет. Женщина быстро окинула мостовую взглядом, подтолкнула сынишку на велосипеде: «Побежали!»
— Что вы делаете! — говорит ей Алешина тихо, терпеливо, научилась не вскипать. — Даже за руку мальчика не взяли, тащите под колеса.
— Вам какое дело! Ребенок мой, не ваш.
Нет, мой, думает Алешина, мой, потому что наш. Ребенок ни в чем не виноват — теперь она в этом убеждена. Виноваты взрослые. Те, кто сами недисциплинированны и детей не научили правильно вести себя в городе. В конце концов, на совести водителей лишь каждый шестой случай с детьми. А пять других?
Что тут может лейтенант Алешина?
Поставить пост там, где случаев больше. У Дома обуви, к примеру. В конце лета — у «Школьника»: напротив магазин «Одежда», вот и носятся люди очертя голову через проспект. Но у каждого-то магазина, школы милицию не поставишь! Значит, одно остается — внушать.
Нелли Михайловна очень любит детей. Каждое происшествие для нее — трагедия. Звонит, бегает в больницу, донимает врачей, ведет специальный журнал, поименно помнит — Лидочку, Аллочку, Олега. Они уж поправятся, забудут, а она все рассказывает о них, ими предостерегает.
Главный ее «рабочий цех» — школа. «Не думала, что придется мне, милиционеру, столько говорить». Не так-то оно легко — говорить в классах, особенно старших, в актовых залах. Прежде школа от ГАИ отмахивалась, да и сама Алешина ей всегда сочувствовала: кто только туда не рвется — от пожарников до санпросвета. Всем надо, а учителям каково!
Завоевала лейтенант свои двадцать школ, теперь уж они ее зовут. Проснулся в ней педагогический дар, а может, с детства жил, когда братьев нянчила. «Правила, — объясняет мне, — предмет для ребят скучный, я их жизнью наполняю». Где только она ни говорит — в автобазах, кинотеатрах, на эстраде в парке. Малыши по детскому автогородку катаются — она и с ними побеседует.
Не считаны те километры, что за день вышагивает Алешина. Один обычный ее день: в роно — согласовать свой план, «чтобы все разом в школу не ломились»; в райком комсомола — давно бьется насчет отряда юных инспекторов движения; в универмаг «Москва» — нужны ей несколько минут в рекламной передаче, насторожить приезжих, чтобы чаще на улице оглядывались; в инспекцию по делам несовершеннолетних. По пути еще постоит, последит за трассой: опасно сейчас, отвыкла детвора за дачное лето от города, машин. А в пять уж придут к ней добровольцы-помощники.
Говорит: «Здесь я ставлю свою дружину». И никак не вяжется могучее былинное слово с маленькой женщиной в зеленом костюме-сафари, зеленых туфлях на высоких каблучках, показывающей мне на макете развилки, перекрестки, сужения, расширения — посты, где встанут вечером ее дозорные.
Закончив развод, «полководец» Алешина побежит в гастроном, влетит домой — кормить, шить, стирать. Когда все угомонятся, сядет за книги, учебники. Этим летом она одержала в самом деле крупную победу — в числе немногих женщин поступила в Академию МВД. В школе милиции, которую, кстати, закончила прекрасно, тоже так училась — вечерами, ночами. Не видит в этом ничего особенного: «Сова я, мне до трех просидеть не трудно». В семь — подъем, гимнастика, Кирилла — в сад, и — к себе, в отделение.
Муж, по правде сказать, не очень-то ликовал, когда Неля заявила: «Буду учиться дальше». Все у Толи хорошо, в порядке — сын, дом, служба, отношения с родными. Хочет, чтобы так и осталось — хорошо. Конечно, он не против, можно еще лучше — только иначе не надо. За академией же — дали неизвестные. «А я, — заключает Неля, — странная женщина, мне всегда в конце дороги, длинной ли, короткой, огонь светит». Дошагала, поднялась, а огонь вперед сместился. Снова идти, догонять.
Леонард Фесенко
«ТИХАЯ» СЛУЖБА
…В тот не по-весеннему жаркий день подполковник милиции одного из дагестанских городов Магомед Мусаев занимался своими обычными служебными делами. Близился обеденный час, из которого он обычно «выкраивал» несколько минут для небольшой прогулки, потом — снова за работу. Как всегда, он вышел на набережную полюбоваться серебристыми просторами Каспия, подышать морским воздухом. Было солнечно, даже немножко душно. Это, видимо, от асфальта, каменных стен домов, накалившихся за полдня. Но на берегу оказалось, как он и предполагал, прохладнее. Седой Каспий нес с севера приятный ветерок, лениво окатывал волнами прибрежные камни.
Мусаев спустился к одному из них, сухому лысо-серому, снял фуражку, сел, огляделся. На рейде покачивались, отдыхая после утреннего лова, два стареньких рыболовецких сейнера, вдали белело несколько парусов, журавлиным клином вытянулись спешившие к берегу лодки рыбаков. А над ними безмолвно парили, высматривая добычу, серые чайки. Одна из них повернула ближе к берегу, где у гранитной стены стояли люди. Чайка, как видно, рассчитывала на их угощение и не ошиблась. Парень и девушка стали подбрасывать ей какие-то кусочки, и она ловко на лету подхватывала их.
Что ж… Доброе всегда заметно. Не прошло и минуты, как у берега собралась уже стая чаек и закувыркалась занятно и красиво.
«Вот так бывает и с людьми, — подумал Мусаев. — Добро всегда привлекает. К нему тянутся людские сердца. В народе не зря говорят: за добро — добром платится».
Что людям надо делать добро, Мусаев знал. Но сколько должно исходить этого добра, где ему есть предел — все еще было непонятно. Вот пришел к нему рабочий человек. Так, мол, и так, еду в отпуск, тороплюсь, нельзя ли побыстрее обменять просроченный паспорт? Что ж… Можно было и отказать. Беспокойтесь заблаговременно, а не в последний день. Да человека жалко. А вдруг пропадут путевка и билеты на поезд? Останешься на полчаса сам, паспортистку задержишь. «Получайте, гражданин, новый паспорт!» Или заявится женщина в слезах: «Товарищ начальник! Помогите. Сумочку забыла в автобусе, а там паспорт». — «В каком автобусе? Номер его? Куда вы ехали?» Куда ехала, скажет, а номер автобуса не помнит. И тут можно было сказать: «Вспоминайте, ищите». Ан нет. Сядешь за телефон, возьмешь справочник автопарков и давай звонить, искать пропажу. Смотришь — нашлась.
До сих пор Мусаев опирался на доброту, хотя знал: случаются просчеты. Сделаешь бесчестному человеку добро, и такой бедой оно может обернуться для тебя, что и предположить трудно. Значит, у доброты есть предел, есть та самая грань, которую переступать нельзя, и особенно работнику, стоящему на ответственном посту. Вспомнился случай, происшедший на фронте. Бойцу соседней роты поручили конвоирование в штаб дивизии задержанного подозрительного гражданина. А дело было зимой. Лютый мороз. Ведет он его полчаса, час… Продрогли, а у дороги в ельничке горит кем-то оставленный костерок. Задержанный кивает: «Погреться б чуток, чайку испить. Благо есть котелок и сахарок». Соблазнился конвоир, разрешил погреться и чаю испить. Сели, тары-бары… Боец поставил винтовку под елью. И только потянулся к поясу кружку с ремня снять — задержанный цап винтовку да на бойца. Но спасибо, что парень ловок был. Вышиб он из рук лазутчика оружие и тем себя спас и от смерти, и от позора…
Мусаев встал.
К чему я все это? Ведь теперь не война. Лазутчиков нет. Кругом мир и труд. Бегут по улицам машины, позванивают в вышине башенные краны, спешат по своим делам пешеходы, а иные сидят на лавочках с книгами, газетами в руках.
У парапета набережной остановился зеленого цвета «Москвич». Из передней дверцы выглянул худощавый старик.
— Добрый день, Магомед!
— Здравствуй!
— На шашлык приходи. Ай и шашлык! Такой только у меня.
— Спасибо, загляну обязательно!
— А-а… Только обещаешь, а не идешь. Полгода жду…
Да. Полгода тому назад старик пришел в отделение милиции и попросил рассказать непослушному, рвущемуся во взрослые внуку, когда можно считать взрослым юношу: тогда, когда в шестнадцать получит паспорт, или в восемнадцать, по достижении совершеннолетия? Мусаеву вспомнился разговор с семнадцатилетним подростком в тот вечер, долгим он был и обстоятельным. Парень понял, что человек может считать себя взрослым и в четырнадцать лет, что взрослость и возраст приходят не одновременно… Старик был в восторге и пригласил по осени, когда подрастут барашки, на шашлык. Барашки подросли, но Мусаев на шашлык так и не пришел: все некогда.
По тому, как сердито захлопнулась дверца автомашины, Мусаев понял, что старик обиделся, и укорил себя за неуважительное отношение к искренней, настоятельной просьбе почтенного человека. Хождение по гостям — это, конечно, не дело. Но коль просят такие вот люди, надо быть, пожалуй, уважительнее.
Нередко можно слышать, что, дескать, у работника паспортной службы спокойная, не таящая в себе опасности жизнь: ни погони тебе, ни стрельбы, ни, наконец, приемов самбо, как, к примеру, у работников уголовного розыска. Сиди себе в тихом кабинете, принимай граждан, проверяй паспортный режим, участвуй в гражданском розыске — вот, пожалуй, и вся работа. Но это только так кажется…
Нельзя забывать, что солдат правопорядка, на каком бы посту он ни находился, прежде всего милиционер и потому должен быть всегда в постоянной готовности исполнить свой служебный долг, быть готовым к встрече с преступником. Примеры? Жизнь на них не скупится…
Мусаев посмотрел на часы и заторопился к себе в отдел. На работе его ждал посетитель почти такого же солидного возраста — известный в городе буфетчик Абдуразаков.
— Здравствуй, начальник! — сказал он и приложил руку к сердцу. — Рад тебя видеть. Можно?
— Заходи, — пригласил Мусаев. — Садись, рассказывай, как дома, на работе?
Об Абдуразакове шли разноречивые разговоры. Одни хвалили его за любезность. Как он встречал своих желанных посетителей, лично усаживал за столик, обслуживал, затем провожал до дверей, а иных и на улицу, кланялся и просил заходить, как домой.
Другие же, когда заходила речь об Абдуразакове, отмахивались: «Делец он, ловкач. Прикрывается показной любезностью, а сам набивает себе карманы».
— Все хорошо, начальник. Живем, работаем, заботимся… Одна трава перекати-поле ничего не делает, лежит себе, ждет ветерка, да и та все куда-то катится, катится…
— Ну а тебя каким ветром ко мне? — в тон ему спросил Мусаев.
Абдуразаков вытер носовым платком загорелое дочерна потное, лоснящееся лицо.
— Просьба есть, начальник. Так себе, одно пустяковое дело. — И протянул паспорт. — Это документ моего будущего зятя. Хочет он обменять его, срок истек…
— Ну и пусть заходит. Чего же… Милости просим. Двери ни для кого не закрыты.
Абдуразаков отмахнулся:
— А, куда ему… Столько хлопот, забот, работ… Запарился.
— Это чего же?
— Свадьба у него на носу. Большое в жизни событие! Женится он на моей дочери. Такая в жизни радость! Сам понимаешь — это раз бывает.
Пока Абдуразаков развивал теорию о вечной любви и значении женитьбы, Мусаев перелистал довольно потрепанный паспорт и обратил внимание на сильно размытый штамп прописки, где только одна четко выделявшаяся цифра 6 наводила на мысль, что последняя отметка о прописке проставлена отделом внутренних дел района 26 Бакинских Комиссаров города Баку, а штампа о выписке нет. Почему? Ведь буфетчик говорит, что зять совсем переехал к ним. Интуиция подсказывала: что-то здесь неладно!
Свои подозрения подполковник не высказал.
— Ну что ж, дело нетрудное. Вот только нужно все-таки встретиться с твоим будущим зятем — владельцем паспорта. Так у нас принято — приходить самому. Да ты не беспокойся — это долго не затянется. Пусть придет завтра, я его быстро отпущу.
— В милицию? — неожиданно вырвалось у буфетчика. — Да к чему это? Приходи-ка лучше к нам, дорогой Магомед, прямо домой. Ты ведь знаешь, где я живу. Давно ведь знакомы. Приходи на помолвку. Отметим по нашему обычаю.
Абдуразаков откровенно юлил. Тут было явно что-то не так. Но прийти надо. На месте будет видней, каков он, абдуразаковский зять.
— Хорошо, — сказал подполковник. — Приду.
— Это совсем другое дело! Вот спасибо! — рассыпался в любезностях буфетчик. — Завтра вечером после работы ждем. — И, попрощавшись, быстро вышел на улицу.
Вечером следующего дня, как и условились, подполковник постучал в калитку двора Абдуразакова. Навстречу вышел сам хозяин. Он одобрительно похлопал Мусаева по плечу, пригласил в дом:
— Заходи, дорогой, заходи! Желанным гостем будешь. Мы уже заждались.
В просторной комнате за празднично накрытым столом сидели гости и весело распевали песни. Среди них Магомед увидел незнакомого мужчину лет двадцати пяти, молчаливо поглядывающего на веселую компанию. Судя по фотографии на паспорте, это и был будущий зять. Правда, на фото он показался немного старше.
— Присаживайся, будь как дома, — не унимался Абдуразаков. — Надо же обмыть встречу и молодых. Вот зарегистрирую свою дочь в браке с любимым человеком, а там — в свадебное путешествие…
Абдуразаков был большим любителем произносить тосты и трогать струны людских душ. За это его неоднократно приглашали на свадьбы и торжества. Вот и теперь — едва кончался один тост, как с пафосом произносился второй, третий… Гости бурно реагировали, аплодировали и, вероятно, верили в искренность и мудрость сказанного. Все дружно подняли свои бокалы за «полнящее счастьем грудь событие», то есть за помолвку двух молодых людей. Хозяин был доволен весельем, а главное, присутствием на нем работника милиции.
Мусаев, стараясь своим поведением не вызвать подозрений, некоторое время сидел молча, а затем подключился к разговору гостей. Продолжал молчать лишь жених. А хозяин дома с заискивающей улыбкой лебезил:
— Это наш Рафик. Дальний родственник, отличный специалист: фотограф, механик, первоклассный водитель. Мастер на все руки. Вот только небольшая загвоздка с паспортом — просрочил. Надо ему помочь. Пропишем его у себя. Теперь уже фактически он наш сын.
— Дело житейское, — поддержал Мусаев. — Раз надо значит надо.
Тут заговорил и сам жених:
— Я хочу взять фамилию жены.
«Еще новость», — отметил про себя Магомед.
А буфетчик, нагнувшись к самому уху, прошептал:
— Мы это так не оставим — услуга за услугу. Уважь, дорогой…
— Постараюсь все уладить, — успокоил хозяина подполковник и встал. — Ну, а теперь мне пора. Дома еще много дел.
— Всего хорошего! Долгих лет жизни! Поклон семье, — расшаркивался Абдуразаков. — Ты чудесный человек. Приятно с таким иметь дело.
Мусаев, распрощавшись с гостями и хозяином, вышел на улицу. Было уже темно. В воздухе после дневного пекла повеяло прохладой, ярко светила луна, доносился стрекот кузнечиков и цикад.
— Ну и дела!.. — глубоко вздохнул Мусаев.
Идя неторопливой походкой домой, Магомед мысленно возвращался к событиям сегодняшнего вечера. Незнакомец не давал ему покоя.
— Яснее ясного, что с паспортом дело нечистое, — утвердился в своем предположении Магомед. — Однако по какой причине Абдуразаков, небезызвестный человек, вступил в сделку со своей совестью и пытается укрыть этого парня?.. А может быть, он и его дочь обмануты и ничего не подозревают?..
На следующий день был срочно послан запрос в Баку. Одновременно запрошено адресное бюро и информационный центр. Ответ не заставил долго ждать: «Пулатов Рафаил, 1950 года рождения, судим, умер…
А через день Мусаева вызвал к себе начальник городского отдела внутренних дел. Открыв дверь кабинета, Магомед увидел за столом двух незнакомых молодых людей в штатском. Они что-то оживленно рассказывали начальнику ГОВД.
Увидев Мусаева, молодые люди поднялись со стульев и, шагнув ему навстречу, крепко пожали руку.
— Большое спасибо! Вы нам очень помогли!
Это были работники уголовного розыска из Баку. Перед ними на столе лежали запрос Мусаева и фотография Рафаила Пулатова. Они рассказали, что Рафаил, старший брат Ихила Пулатова, умер три года назад, а Ихил — это опасный преступник, который ими разыскивается. Он воспользовался паспортом покойного брата и сумел скрыться.
Все услышанное не было для Мусаева неожиданностью, но двоякое чувство овладело им: было больно сознавать, что есть еще на свете люди, готовые пойти на обман, на сокрытие преступления, тем самым совершая новое, более тяжкое. И в то же время в душе Мусаева зажглась радость, даже гордость за самого себя, что вновь не упустил, почувствовал ту самую грань, о которой подумалось тогда у моря на набережной…
Обсудили план задержания младшего Пулатова. Решили поручить осуществление этой операции подполковнику Мусаеву, как вошедшему в доверие к буфетчику и его «зятю». Прикрывать Магомеда должен был заместитель начальника горотдела — майор милиции Виктор Муравьев. Они сели в легковую машину и поехали к дому Абдуразакова. Остановились на углу соседней улицы. Муравьев и водитель остались в «Волге», Мусаев же решительно направился к знакомой калитке. Во дворе его встретил хозяин. Из раскрытых окон большой комнаты доносились голоса гостей, лилась музыка.
— А, Магомед, заходи, поздравь молодых с законным браком, — тянул за руку хозяин.
Но Мусаев отказался.
— Пойми, времени в обрез. Поздравления после. Сейчас самый подходящий момент все уладить. Позови зятя да скажи, чтобы захватил свидетельство о браке и паспорт. Я подожду у калитки.
— Сейчас, сейчас позову, дорогой ты наш…
Через несколько минут на улицу, в сопровождении буфетчика, вышел мнимый Рафик. Он ничего не подозревал и был уверен, что новый паспорт у него уже в руках.
— Все взял? — спокойно спросил Мусаев. Тот кивнул головой.
— Ну и хорошо. Сейчас остановим первую попавшуюся машину и быстро в отдел, а ты оставайся, — обратился он к Абдуразакову, — забавляй гостей, мы сами управимся и скоро вернемся. Тогда и отметим…
«Первая попавшаяся» не заставила себя долго ждать. Мусаев сделал знак, и «Волга» остановилась у калитки. Магомед и «Рафик» сели в нее.
— Будь добр, подбрось нас до райотдела милиции, — попросил Мусаев водителя, — и, пожалуйста, побыстрее. Нас ждут.
Остальное было, как говорится, делом техники. Подъехав к зданию милиции, подполковник и «Рафик» вышли из машины и поднялись в кабинет начальника паспортного стола. Мусаев сел за стол и деловито взял документы.
— Так, так… Значит, хочешь взять фамилию супруги?
— Да. Она мне нравится… Рафаил Абдуразаков! Это звучит!
— Да. Что-то есть. Значит, меняем?
— Меняем.
Однако менять ничего не пришлось. В кабинете, как было разработано планом операции, появились товарищи из Баку. Один из них подошел к Пулатову, положил руку на плечо.
— А-а, Ихил! Вот так встреча!
Новоявленный жених вздрогнул и побледнел. Он понял, что в западне…
Скупые строки приказа министра внутренних дел республики гласят:
«Начальника паспортного стола — подполковника милиции Мусаева М. К. за проявленную бдительность и оперативность, в результате чего был установлен и задержан опасный уголовный преступник, наградить…»
И еще:
«…награжден медалью «За отвагу на пожаре» за спасение малолетних детей»; «…награжден медалью «За отличную службу по охране общественного порядка» за задержание преступника…»; «…поощрен руководством МВД. При проверке паспортного режима по ориентировке задержан матерый преступник, совершивший убийство».
Да, строки приказов скупы, но сколько за ними высокой бдительности, хлопотливого, порой опасного труда! И не случайно на кителе подполковника Мусаева — лесенка планочек государственных наград, а в дни праздников на груди его горят ордена и медали участника прошедшей войны. И тогда пионеры и школьники окружают подполковника и спрашивают наперебой: «А этот за что? А этот?»
— За службу Родине, — коротко отвечает Магомед.
Молодые офицеры милиции частенько с доброй завистью говорят:
— Тихая служба у него.
Но так ли она тиха?..
Борис Соколов
ПОДРОСТКИ
Утром, по дороге на службу, майор милиции Трофимов любил поразмышлять. Сегодня он был под впечатлением вчерашнего письма. Из мест заключения. Оно вернуло его в прошлое.
…Со школьной скамьи Андриан Трофимов мечтал поступить в педагогический институт. Но мечте не суждено было сбыться. Началась война, и он пошел в военкомат, оттуда — на фронт. И после демобилизации учиться тоже не пришлось. В горкоме партии сказали, что такие, как он, нужны в органах охраны общественного порядка. Человек решительный, волевой и в то же время увлекающийся, он не любил половинчатости, с головой ушел в интересную работу уголовного розыска. И вскоре понял, что здесь тоже нужно быть педагогом.
По роду своей службы ему приходилось сталкиваться с людьми, в воспитании которых когда-то был допущен просчет.
Скольким ребятам помог он выправиться! Почти все сейчас уважаемые люди. При встрече почтительно здороваются с майором милиции:
— Если бы не вы, Андриан Николаевич!..
Но бывало, что эту фразу несколько переиначивали: «Если бы вы раньше за меня взялись».
«Не понимаю я безусых юнцов, которые бездумно прожигают лучшие годы в попойках, карточной игре, — размышлял старший инспектор. — Ни мечты, ни цели. А причина одна: плохое воспитание в семье, на производстве, отсутствие умного руководителя. Но, с другой стороны, парням по семнадцать лет. Сами должны понимать что к чему. Правда, некоторые начинают соображать, да поздно. Такого накуролесят, что…»
До слуха майора откуда-то из-за глухого забора донеслось:
— Деньги на бочку, проиграл — плати.
В ответ юношеский извиняющийся басок:
— У меня сейчас нету.
Снова назидательный злой голос:
— «У меня нету»… Тогда нечего было садиться!
Трофимов поискал глазами калитку, нашел, с силой распахнул. Под молодыми тополями, за фанерным столиком сидели трое великовозрастных парней. Позади них стоял подросток. «Да никак это Колька Логин? Значит, его тут обчищают?»
Первым заметил работника милиции парень с нависшим чубом. Он сгреб карты и быстро сунул под стол. «Еще один старый знакомый», — майор милиции узнал в чубатом недавно вернувшегося из мест заключения Николая Кобелева. Кобелев как ни в чем не бывало обратился к сидящим напротив:
— Ну вот, ребятки, покурили и на работу пора. И ты, Коля, иди, да не забудь, о чем я тебя просил.
Парни поднялись.
— А вот и товарищ майор за нами пришел. Заботится, как бы мы на работу не опоздали, — с ухмылкой проговорил Кобелев.
— Развеселый ты человек, Кобелев, — в тон ему ответил Трофимов. — Легко живется с таким характером.
— Это точно, легко. А потому, что совесть моя чиста.
— Даже после того, как ты обобрал этого пацана? — Андриан Николаевич кивнул на Логина. И, не дав опомниться Кобелеву, быстро приказал: — А ну, достань карты!
— Это какие?
— Те, что под столом спрятал.
Кобелев с недоумением обратился к дружкам:
— Ребятки, а разве у меня были карты и я их спрятал?
«Ребятки» дружно протянули:
— Не-ет.
— Ну вот, видите, — развел руками Кобелев. — А впрочем, надо посмотреть. Вдруг действительно там карты?
Он нагнулся.
Андриану Николаевичу надоело смотреть на эту комедию. Сдвинув брови, он сурово произнес:
— Не советую валять дурака, Кобелев. Предупреждаю тебя: если замечу еще раз за картами, оштрафую. Идите! А ты, Николай, — сказал Трофимов Логину, — останься!
Парни ушли.
— Садись, — предложил старший инспектор.
— Ничего, постоим.
— Ну-ну, — Трофимов окинул глазами Колю Логина.
Это был не по годам развитый подросток. Крупные руки, широкие плечи, высокий. — Значит, сколько же ты проиграл?
— Да мы не играли, просто так сидели.
Коля Логин врал не моргнув глазом, выгораживал своих приятелей.
— И когда ты должен принести деньги? — словно не слыша его, продолжал спрашивать майор.
Колю словно подменили. Побагровев, он от обороны перешел в наступление:
— Я зарабатываю. Хозяин своим деньгам. Что хочу, то и делаю.
— Хозяин? Давай посчитаем, кто хозяин. Сколько тебе лет, Николай? Так, семнадцатый год. А «зарабатываешь» ты, если не ошибаюсь, не больше пяти месяцев. Зарплата у тебя, поскольку ты ученик, рублей сорок в месяц. Итого ты в своей жизни своим трудом заработал от силы полтораста рублей. А за шестнадцать лет родители и государство израсходовали на тебя… На ручку, садись, подсчитывай!
— Они обязаны.
— А ты что обязан? Или твоя обязанность только в том, чтобы ложкой за столом работать?
Логин провел ребром ладони по горлу:
— Мне ваши нравоучения вот так! Надоело, хочу жить, как нравится.
Разговора не получилось.
«Даже слушать не захотел, — с досадой подумал майор милиции. — А ведь перед тем же Кобелевым уши развесит, не оторвешь. Возле Кобелева всегда какой-нибудь пацан. Надо отдать должное, язык у него подвешен хорошо».
Бывший уголовник действительно знал много «историй». Угощал пацанов папиросами, пивом, в картишки поигрывал. На их же деньги угощал. Неладно получалось. Ребята зеленые, в голове хлама полно. Надо было вырвать их из-под влияния Кобелева.
В отделе внутренних дел Трофимов вновь перечитал вчерашнее письмо. Из Нижнекамска от Губаря. От того самого Анатолия Губаря, которого полтора года назад осудили за разбой.
«Здравствуйте, гражданин старший следователь из города Жуковский Трофимов Андрей Николаевич! («Сколько я с ним провозился, а он даже должность мою и имя позабыл», — поморщился Трофимов.) Пишет Вам хорошо знакомый Губарь Анатолий Иванович…»
Действительно, хорошо знакомый. Всякий раз, когда на участке случалось ЧП, Трофимов вспоминал Губаря: не его ли рук дело? Кто мог увезти чужой велосипед? Губарь. Кто способен проверить карманы пьяного? Он же. Кто может устроить поножовщину? Опять Губарь!
Андриан Николаевич и по-хорошему и по-плохому уговаривал парня взяться за ум:
— Еще не поздно. Ведь ты же хотел поступить в авиационное училище. Иди учись. Нельзя жить без мечты. Ты плохо кончишь. Пожалеешь, да будет поздно.
А Губарь только усмехался. Нагло глядел на работника милиции и говорил:
— Я еще несовершеннолетний. А чтобы отправить меня в колонию, надо сначала доказать, что именно я обчистил того пьянчужку.
И вот сейчас иные речи:
«Я многое обдумал и осознал за эти полтора года. Так жить, как жил я, нельзя. Возьмите мой любой день, прожитый на свободе, он, как вся моя жизнь, прожит впустую… Сколько раз Вы сильно меня ругали. Ваши слова я пропускал мимо ушей. Считал себя самым умным. Вы переживали за меня и на суде. Надеялись, что так строго меня не осудят. А сколько других хлопот и волнений доставил я Вам! Винить, кроме себя, мне некого. Вот если бы можно начать жизнь снова. Я бы этих поступков не сделал.
Андрей Николаевич, а сейчас я у Вас спрошу, как там дела на свободе? Много ли еще осталось таких хулиганов, каким был я? Я Вас прошу, будьте с ними построже. Можете почитать некоторым мое письмо. Для них это будет уроком.
С искренним уважением Губарь».
Трофимов решил обязательно показать письмо Коле Логину. Пусть призадумается. Он, кажется, знал Губаря.
Но так случилось, что старший инспектор уголовного розыска Трофимов не смог быстро увидеть своего подопечного.
Знать бы Андриану Николаевичу, чем закончит компания, в которую попал Коля Логин, упросил бы он своего начальника дать несколько дней, чтобы поработать с подростками, взять под свое влияние его ненадежных друзей, установить шефство, подключить к этому делу горком комсомола, общественные организации на предприятиях…
Но даже работники милиции не могут всего предусмотреть.
Николай Кобелев принадлежал к той породе людей, которые редко усваивают урок с первого раза. Отсидев за кражу полтора года в колонии, он сделал глубокомысленный вывод: случайность. Кто-то проболтался. Продовольственный ларек был взят чисто. О краже узнали только утром следующего дня, а они все трое сидели на чердаке заброшенного сарая, пили сладкий ликер, закусывали шоколадом и, покатываясь от смеха, представляли себе изумление заведующей ларьком тети Даши, когда она придет торговать. Напившись вина, заснули. Домой Кобелев пришел вечером бледный, в испачканном, помятом костюме. У подъезда его ждал Андриан Николаевич Трофимов.
— Я все знаю, Коля, не надо рассказывать, — произнес он, положив руку на Колино плечо. — Пошли в милицию.
Хотя Кобелев держался, по его мнению, стойко, решил ни за что не сознаваться и действительно долгое время твердил: «Знать ничего не знаю», ему как на блюдечке выложили все обстоятельства кражи. Запираться было бессмысленно. «Выдали, гады!» — горько подумал Кобелев и подписал протокол допроса.
Даже после того, как ему популярно объяснили, что он и его приятели-бездельники были на виду всего города, что их часто замечали пьяными, предупреждали, говорили с родителями — одним словом, взяли на заметку, даже после этого Кобелев не поверил, что столь быстрое раскрытие кражи — закономерность, а не случайность. Урок, преподанный ему, он усвоил плохо. Однажды, распечатав пачку сигарет и угостив подростков, Кобелев достал новенькую колоду карт.
— Ого, в дурачка сыграем! — радостно воскликнул Коля Логин.
Кобелев приметил этого не по годам развитого паренька, как только тот появился в компании. Видел, что ребята его слушаются.
Коля был горяч, несдержан, чуть что — пускал в ход свои увесистые кулаки. Сам Коля обожал своего тезку, Кобелева, старался подражать ему. Даже курить стал, притом те же сигареты, что и Кобелев. Кобелев молча поощрял Логина.
Помешивая карты, Кобелев насмешливо произнес:
— В дурачка играют дурачки вроде тебя. А мы будем играть на денежку.
Коля покраснел, насупился.
— Ну-ну, — Кобелев обхватил его за плечи, — шуток не понимаешь. На, дели. По одной карте сдавай. Будем в очко играть. А как это делается, каждый поймет, когда у него пустые карманы будут. Садись, парни!
Парни сели. Через полчаса все медяки, гривенники и пятиалтынники, выпрошенные у матерей на кино и мороженое, перекочевали в объемистый карман Николая Кобелева.
— Эх вы, игрочишки! — весело смеялся он. — Вот ваши гроши. Забирайте! — он высыпал мелочь на землю.
Мальчишки несмело потянулись за деньгами.
— А впрочем, стоп! — Кобелев испытующе оглядел пацанов. — Весь проигрыш в общий котел. — Покопался в потрепанном бумажнике, вынул замусоленный рубль, великодушно бросил в общую кучу. — Коля, собери деньги, пошли за мной.
Веселая компания вышла на окраину городка. Кобелев обратился к Коле Логину:
— Ты, Коля, самый большой, тебе дадут. Видишь палатку у самого леса? Дуй туда! Возьмешь две бутылки портвейна и пачку печенья.
Пили из горлышка, пустив бутылку по кругу. Для мальчишек, в жизни не бравших в рот спиртного, доза оказалась сногсшибательной — почти по целому стакану. Один Коля Логин чувствовал себя бодро. Остальных развезло.
Кобелев, придвинувшись к нему, неожиданно серьезно сказал:
— Коля, ты из всех самый стоящий парень. Я тебе доверяю. Командуй ими. Ребята пойдут за тобой.
— Хоть в-в огонь и в-в воду, — заикаясь, ответил Коля, преданно глядя на тезку.
— Вот я и говорю, — Кобелев обнял широкие плечи подростка. — У нас должна быть своя компания, а в ней железные законы.
— Только железные!
— Ты будешь вожаком. Итак, первое, чтоб никто не знал, что мы делаем, — ни отец с матерью, ни другие пацаны. Мертво! Тайна! То же самое и о нашем договоре. Как проснутся, — Кобелев кивнул на троих раскинувшихся на траве мальчишек, — дай им задание: завтра после обеда сбор у озера. Пусть возьмут из дома по рублю. Сыграем.
Андриан Николаевич, конечно, помнил о своем намерении встретиться с Колей Логиным, поговорить с ним по душам, предупредить, чтобы подальше держался от Кобелева. Хотел приструнить и самого Кобелева. Но день за днем встречу приходилось откладывать из-за срочных заданий. Едва успевал выполнить одно, как получал другие. Не было свободного часа. Задерживался на работе допоздна.
Старший инспектор с особой остротой понял, что откладывать больше нельзя: начальник прочитал на оперативном совещании заявление гражданина Гуцая о таинственной пропаже из квартиры многих ценных вещей.
Несмотря на ряд незаконченных дел, требовавших от Трофимова максимума энергии, Андриан Николаевич все же попросил, чтобы разобраться с этим заявлением поручили ему.
Гуцай… Эта фамилия что-то говорила ему. Трофимов вспомнил, что недалеко от стола, где играли картежники, стоял, вытирая слезы, вихрастый подросток лет двенадцати. Увидев появившегося в калитке человека в милицейской форме, он убежал. А Коля вроде крикнул: «Куда ты, Гуцай?» Ну да, Гуцай! Тогда Андриан Николаевич не придал значения этому эпизоду. Теперь же он приобрел весьма скверный смысл. Гуцая, вероятно, обыграли в карты, и он ревел от досады. Трофимов решил немедленно разыскать мальчишку.
Дверь долго не открывали. Андриан Николаевич хотел было уже уходить, но услышал тяжелые, шаркающие шаги. Шаги замерли у самой двери. Трофимов понял, что его изучают через глазок. Он сказал:
— Я к вам из милиции по поводу вашего заявления.
Послышался звон цепочки, скрежет задвижек, поворот ключа. Дверь приоткрылась. Майор милиции увидел старую женщину в очках.
— Входите, пожалуйста, прошу вас, — тихо проговорила она, внимательно оглядывая Трофимова. — А почему вы не в форме? — спросила вдруг старая дама и взялась за дверную ручку.
Андриан Николаевич поспешно вынул из кармана удостоверение. Вид красной книжечки успокаивающе подействовал на хозяйку. Она повторила:
— Прошу вас. Извините, что не могу принять в комнатах. Пожалуйста, на кухню.
На кухне Трофимов сел на предложенную трехногую табуретку и вопросительно поглядел на старушку. Тихим, скорбным голосом она начала:
— И что же это получается? Трудились, недоедали, недосыпали, копили… Все запоры и замки сменила, а вещи пропадают.
— Простите, — перебил ее Трофимов, — вы одна живете?
— Что я теперь скажу Людмиле, Аркадию? — продолжала старушка. — Аркашин костюм, туфли, часы «Полет» на золотом браслете. На них три буквы АСГ — Аркадий Степанович Гуцай. Людочкина шубка, серьги, плащ — ничего не осталось.
— Людмила и Аркадий, кто они? — спросил Трофимов.
— Как кто? — удивилась старушка. — Дочь и зять.
— Где они сейчас?
— Отдыхать уехали.
— Стало быть, вы одна?
— С внуком, с Игорьком.
— Большой мальчик?
— Двенадцать лет.
— Ну что ж, бабуля, давайте посмотрим, откуда пропали вещи, проверим запоры на двери. Да, кстати, познакомимся. А то говорим уже скоро десять минут, а как звать друг друга, не знаем.
Хозяйка, назвавшись Надеждой Ивановной, повела сотрудника милиции по комнатам, в какой последовательности исчезали вещи.
— Сначала часы Аркашины с Людочкиными серьгами пропали. Они на видном месте в хельге лежали. Я сразу же — к Игорю: куда девал вещи? Игорек целыми днями в городском пионерском лагере пропадает. Он расплакался. Я, говорит, бабуля, не брал. Игорек у нас — кристальная душа. Он, конечно, не возьмет. Значит, в квартире побывали чужие. Наверное, подобрали ключи. Выследили, когда квартира остается пустой…
— У вас на кого-нибудь подозрения?
— Нет. Не возьму греха на душу. Я сразу же вызвала слесаря, сменила замок…
«М-да, странно получается, Надежда Ивановна, — размышлял по дороге в городской пионерский лагерь Андриан Николаевич, — замки и запоры вы поставили новые, а шубка и костюм уплыли. Очень странно. Уж не ваш ли кристально чистый внук здесь поработал? Но не будем спешить с выводами, товарищ майор. Вы ничего не знаете, кроме того, что вещи пропали. Надо найти вора. Задача с одним неизвестным».
В пионерском лагере Трофимова ждала неудача. Большая группа ребят, среди которых был Игорь Гуцай, ушла в трехдневный туристический поход. Начальник лагеря, офицер в отставке, показал на карте маршрут похода.
— Вот в этих пунктах у них будут ночевки… Но педагогично ли будет вам, работнику милиции, появляться ни с того ни с сего среди туристов-школьников, о чем-то беседовать наедине с мальчиком? Пойдут разговоры, перешептывания. Мальчик будет психически травмирован. Через три дня он вернется. Вы без помех сможете поговорить с ним, и никто об этом не узнает.
С начальником лагеря нельзя было не согласиться. Уходя, Андриан Николаевич спросил, как вел себя Гуцай.
— Ничего предосудительного. Правда, часто отлучался из расположения лагеря. Но у него уважительная причина. Бабушка прихварывает. Он в магазин бегает, помогает по дому.
— А вы не слыхали, Игорь никому не говорил, что у них из квартиры пропадают вещи?
— Нет, этого я не слыхал.
Трофимов решил посоветоваться с начальником Жуковского горотдела В. Тарабриным. Многое тревожило его в поведении Гуцая: и то, что он часто отлучался из лагеря, и то, что говорил неправду о болезни бабушки, — Надежда Ивановна на здоровье не жаловалась и по магазинам ходила сама.
Подозрение в том, что Игорь Гуцай имеет отношение к пропаже вещей, укрепилось помимо воли Андриана Николаевича. А если он виноват, его надо немедленно разыскать и допросить. Ждать, когда он вернется из похода, нецелесообразно.
С таким решением майор милиции вошел в кабинет начальника горотдела Тарабрина.
В кабинете полковника была женщина, которая то и дело прикладывала платок к глазам, и худощавый парнишка тринадцати-четырнадцати лет.
— Поступила жалоба. Надо срочно разобраться, — сказал начальник. И вкратце изложил суть дела: группа хулиганов зверски избила подростка.
Андриан Николаевич бросил взгляд в сторону паренька. Тот еще ниже опустил голову, но все же майор успел заметить багровые подтеки на его лице.
— Разрешите приступить?
— Да. Вот Анастасия Ивановна Кацаева и ее сын сообщат вам подробности.
— Ну, рассказывай, Володя, как все это получилось? — предложил старший инспектор, усадив их в своем кабинете.
— Иду я это вечером, уже темнело. На меня трое с кулаками. Избили ни за что ни про что.
— Так уж и ни за что?
— Ни за что.
— Ну а кто бил?
— Темно, не разглядел.
— Так и не разглядел?
— Уж и не разглядел! Дружки твои, кто ж еще! В карты он играет, товарищ Трофимов, — Анастасия Ивановна заплакала. — Деньги стал воровать.
— Проигрался? — спросил Трофимов. — Денег нет, а с тебя требуют. Потом встретили и избили. Так, что ли?
Володя отрицательно затряс головой.
— Анастасия Ивановна, кто у него приятели?
— В лицо я их не знаю. Слышала только, одного Пузырем зовут.
— Колька Пузырь? — живо спросил Трофимов у Володи.
Тот пожал плечами: мол, первый раз слышу.
Пузырь — была кличка Коли Логина. Его прозвали так за задорный характер. «Неужели это он расправился с Кацаевым? — думал Трофимов. — Вполне возможно. Логина обыграл в карты Кобелев, а тот, в свою очередь, Володьку. У Володьки денег нет. Ну и излупил. Кацаев — мышонок по сравнению с Логиным».
Трофимов нашел Логина к вечеру того же дня в маленькой мастерской, пропахшей кислотой, резиной и машинным маслом. Коля Логин в заплатанном, но опрятном комбинезоне орудовал у верстака напильником. Увидев Трофимова, смутился. Андриан Николаевич решил действовать напрямик:
— Ты, конечно, догадываешься, зачем я пришел? — И не дожидаясь ответа: — По поводу Кацаева.
— Я его не бил, — сорвалось у Логина.
— А кто?
— Не знаю.
— Коля, мы встречаемся не первый раз. Ты знаешь, зря я тебя тревожить не буду. Поначалу ты всегда отрицаешь, а потом приходится рассказывать. Дело подсудное. Кто избил Кацаева?
Логин молчал.