Тайм-аут. В части тишина. Здесь ее уважают, слишком много шума доводится слышать на пожарах. Дежурные в красном уголке. Капитан за пультом. Нервно повел плечами.

— Гришин!

В комнату вбежал молоденький пожарный. Гимнастерка на нем топорщилась. Салажонок еще.

— Принеси-ка мне аспирин из нашей аптечки.

Принял аспирин. Покачал мутнеющей от боли головой, когда позвонила Галя. Жена была бодренькой и веселой. «Выспалась, значит, Иришка позволила».

Только начался разговор, снова вызов.

Уже в машине, через сорок секунд после сигнала, Костюк просматривал карточку места, куда неслась команда. Плохое место, нехорошее. Район новых застроек. Новые дома еще только закладываются, а старые уже пусты. Жители повыезжали кто куда, на новые квартиры, в другие районы. Стоят бревенчатые домишки, опустелые или почти опустелые деревянные бараки, ждут своего часа. В таких местах легко заводится огонь. Причин на то множество — и лихие мальчишеские набеги, и неряшливость взрослых, и бог весть что. Костюк не любил эти места, пожары там рождались часто, гасить было трудно, с водой плохо.

Когда машина развернулась на пожаре, капитан поморщился. Голова болела уже напрямую, без всяких остановок, в висках стучало, першило в горле. «Простудился, больничный бы…» Но эти легкие его мысли вскоре растворились в потоке событий и действий.

Горел двухэтажный старый дом. Он был пуст, окна глядели темными, без стекол проемами. Одна стена обвалилась, сквозь обвал просматривались пренеприятнейшие части «интерьера»: клочья обоев, висевшие тропическими водорослями, старые матрацы, сломанные стулья, ящики, кусок большого зеркала, в котором прыгало солнечное отражение огня.

Мельком, но точно отмечали детали слух и взгляд капитана. И если б не докучавшая головная боль, работал бы он, как всегда, уверенно и непреклонно.

Дом буквально весь охвачен пламенем, значит, опоздали с вызовом. И объяснение тому звучит здесь же в толпе: «Пока бегали к автомату… Да не работает аппарат, пришлось бежать на остановку автобуса…»

Все было понятно, дом выселен, телефон отключен, пожар заметили не сразу, телефон-автомат не в порядке, потеряно самое дорогое время: начало развития огня.

Ну что ж, работа…

Каким бывает разным огонь. Покойный, сдержанный огонь газовых, горелок, милое пламя костра, гудящее движение тепла в дачной печурке, не то все это, не то…

Вот он, веселый, опасный зверь. Рвется вверх, и вправо, и влево, играет горячими мышцами, дымит, дымит. А что грязный дым в серое зимнее небо врезается, взрезает его, пачкает сажей снег, лица, одежду, так ведь без дыма огня не бывает. Пусть. Зато красив зверь, ох какой странной, притягательной красотой красив.

Не пришли бы эти мысли капитану, когда б не недужье. Озноб и иглы в висках. Но и сквозь заложенные уши ударило:

— Женщина там, женщина, старушка, Петровна осталась, одна, больна, стара…

Вот и твой выход, капитан Костюк, номер твой вытянут. Такое дело нельзя поручить никому. Каску на голову, щиток на лицо, в огнеупорную ткань завернуто тело, и баллон с кислородом за спиной не забыт. И вся болезнь как рукой снята.

Собственно, риска большого нет уже. Крыша рухнула внутрь, но не провалилась, сдерживаемая перегородками. Клубы дыма возникли густые, тяжелые, поползли в стороны. Огонь, как в костре от резкого перемешивания, ослабел, сила его ушла в-дым и гарь.

Костюк с двумя пожарными прошел то место, перед домом, где снег уже растаял и нежно, по-весеннему парила черная земля. Окно изъедено огнем, бесформенная черная дыра с зазубринами. Пролез в нее, сзади пыхтели и отдувались помощники. В коридоре ничего не видно, только потолок расколот огненными трещинами. Свет фонаря с трудом пробивал дымовую завесу. Махнул своим — валяйте, мол, направо и налево. Ребята бросились по комнатам вышибать заклинившие двери, переворачивать мебель.

Выгорело все основательно. Костюк, имевший уже немалый опыт, подивился увиденному. Конечно, каждый пожар своеобычен, ни один не похож на другой. Только печальный итог одинаков — огарки и пепел. А погашенный в момент своей наибольшей силы огонь оставляет ни с чем не сравнимую оригинальную картину. Лица огня. Как человеческие физиономии сходны и различны, так и пожары неповторимы, индивидуальны. В этом тоже по неизвестным причинам возник плотный огненный поток, прошел по длинному коридору, квартирам, выжег и опалил стены, пол, потолок, нехитрый домашний скарб жильцов. Точно выстругал изнутри он помещение, покрыв поверхности черным налетом.

Капитан переходил из комнаты в комнату, и везде он видел устлавшую квартиру черную бархатистую ткань. Лишь местами попадались куски необгоревших обоев, белевших трогательно-беспомощно. Никого не обнаружили пожарные в этом длинном бараке…

Костюк возвращался в часть на своей машине совсем больной. Хоть голова и прошла, однако его знобило, и в тело вселилась чужая мелкая дрожь.

И все же он остался, больной, ослабевший, но внешне такой же, как всегда, — подтянутый, серьезный, спокойный.

И последовал вызов — знакомым высоким женским голосом, и снова затрещал звонок тревоги, и побежали ребята по коридору, на ходу одеваясь, что-то подтягивая, прихватывая с собой снаряжение. Без спешки, но сильно поторапливались. И полетели машины, и ревели сирены, и снова был пожар. И снова пожар был трудным.

На чердаке семиэтажного дома, у самого края, рвался огонь.

И снова-таки опоздали с вызовом, потому что никому дела не было до чердака, потому чердак — явление общественное, почти что безнадзорное. Он находился под началом слишком многих людей — лифтеров, уборщиц, работников жэка, чтобы кто-то всерьез о нем заботился. Пока не текли потолки последнего этажа и работали лифты, никто туда не заглядывал.

— Мальчишки там, мальчишки бывали, — донеслось до слуха Костюка. В окружающей толпе каждый обычно очень хорошо знает причину пожара. Только причины эти почему-то у всех бывают разные.

— Какие мальчишки? Они сейчас все в школе, время-то дневное.

— Чужой там побывал кто-то. Нарочно.

— Не смешите! Кому надо?

— Потеснитесь, граждане, потеснитесь. Не напирайте, запретная зона, несчастный случай возможен — реснички обгорят.

Костюк стоял и, морщась от недомогания, наблюдал, как работает команда. Все было правильно, десять раз заучено и отрепетировано. Наступление на огонь пошло по двум направлениям, по ступеням внутри дома (не работал лифт) пожарные потянули пару рукавов, и во дворе перед фасадом, здания выкинули лестницу. Она пружинила и раскачивалась, приближаясь концом к верхнему этажу.

По этой лестнице поднимался Шараев, знакомый молодой пожарный, но Костюк предпочел бы видеть там другого парня. Резковато, чуть судорожно работал Шараев после происшествия в старых домах.

Наконец, кое-как закрепив колеблющуюся консоль лестницы, оказался на крыше. Дальше — дело техники, за Шараевым двинулись пожарные со стволами, рукава натянулись и провисли.

Костюк пошел внутрь здания поглядеть, как идет работа. Его слух поразил собачий лай в квартире на последнем этаже.

— Что же вы? — спросил он у молодого ствольщика. — Слышишь, лает?

— Не до псов, товарищ капитан! На чердаке хватает работы. Да и непонятно, отчего лает. Может, от шума.

Костюк все же велел вскрыть дверь, так как хозяев не было дома. Квартира полна дыму, огня нет. Видимо, через щели и вентиляцию сочился дым. Навстречу выбежала маленькая болонка, залилась пронзительно, визгливо.

Костюк взял дрожащий от ужаса комочек на руки, понес вниз. Пожар уже добивали. На лестничных площадках толпились люди, головы вверх, улыбки и страх. Странная смесь чувств на их лицах. У подъезда капитан опустил собачонку на мокрый асфальт.

И вдруг увидел знакомое лицо. Почти в двух шагах от него стояла та девушка или женщина, кто ж ее знает. Бледное невыразительное лицо, в руках сумка, и обесцвеченные глазки напряженно вглядываются вверх, под крышу. Лицо это поразило его. Рядом с другими, красными, разными, взволнованными, лицами оно гляделось неживым. Не мертвым, а неживым. Остановившийся взгляд странно, пугающе не соответствовал моменту. Все вокруг волновались, а лицо это не волновалось. Просто любопытствовало, внимало происшествию. Именно это поразило Костюка.

А может, болен он был тогда. В другой бы раз и не заметил, а сейчас взгляд обострился особенной, узкой остротой.

Так или иначе, но запомнил капитан эту девушку-женщину с примятой пластмассовой сумкой в руках. Тем более что два раза попалась на пожаре. Правда, в одном и том же районе, но места были довольно отдаленные друг от друга, а потому и встречи эти показались Костюку странными.

Пожар погасили, чердак спасли, собачонку Костюк вручил соседям, и команда двинулась в часть. Домой, считали пожарные.

Сирены не ревели, автомашины неслись быстро, но без обычного торопливого эффекта. Костюк, как приехал, домой позвонил. Жена сразу же принялась уговаривать бюллетень взять.

— Ты не железный, — убеждала, — прошлый раз переходил на ногах, до пневмонии доходился.

— Скажешь еще, — отмахнулся Костюк, положил трубку и пошел к Замятину.

— Я знаю, что есть любители пожаров, завсегдатаи, что толкутся возле огня, ругают нас, пожарных, и все такое. Но тут другое.

Костюк помолчал, Петр Федорович перекладывал бумаги.

— Важное совпадение: одна и та же фигура в один день в двух довольно-таки удаленных местах. На Кольцевой и Огородной — масштабы! Хотя район один, но все же. И вызовы, тот же женский голос. Высокий, с повизгиванием.

Замятин потер лоб.

— Знаешь, — сказал он, подобрав стопку бумаг, — получишь еще один такой, выедем вместе. Я разберусь.

Но в тот день не было больше вызовов, сделанных жизнерадостным женским голосом. А к концу дежурства, к утру, Костюк и вовсе расхворался и поехал домой больной, отрешенный от окружающей жизни равнодушным сознанием. Болезнь замкнула его внимание на себя. Внешний мир оказался забытым и ненужным, и лишь самые сильные впечатления тревожили ум пожарного.

— Знаешь, почему у пожарных семьи крепкие? — сказал он жене, готовясь сладко болеть на чистых простынях в условиях домашнего уюта.

Жена не ответила, лишь косо глянула, подтыкая подушку.

— Потому, что мы домой, точно с фронта, возвращаемся.

— Это вы… — Костюк не понял, что хотела ответить ему Галя, да и не вслушивался особо, отдавшись течению болезни. Он погрузился в нее, как окунаются в прохладную реку летом — сразу и глубоко…

Болезнь взяла свое: заснул капитан Костюк и проснулся поздно вечером, расслабленный, подобревший.

В комнате, в отдалении, на стуле сидел Петр Федорович. Он был в форме, чинный и немножко, по-смешному, торжественный. Сидел прямо, глядел добрыми, расплывающимися от усталости глазами. На коленях у него пристроилась сетка с мандаринами.

— Петр Федорович! — удивился Костюк. — Вы?! Давно?

Он рванулся из постели, но слабость в его теле обернулась тяжестью — не пустила.

— Лежи, лежи, только вошел, — уютно поворчал Замятин. — Температура высокая? Простудился или как?

— Да была какая-то. Неважно. Похоже, грипп. Что у нас там нового?

— Да ничего нового, — отвечал Петр Федорович. — Ничего. За день какие новости?

Так всегда отвечал, потому что только космические катастрофы или микроскопические житейские мелочи привлекали тренированное внимание старого пожарного. Средние человеческие беды — жизнь, смерть, увечье, обнищание — лежали в границах привычных, ежедневных явлений, а потому оставались эмоционально не обозначенными.

Правда, кое-что все же обнаружилось.

— Да, — Петр Федорович улыбнулся. — Кстати, твою эту пироманку поймали.

— Кого? — удивился Костюк.

— Ну ту, что вызывала тебя по телефону. По приметам та же самая с сумочкой, что ты рассказывал. Поджигательница.

— Что такое пироманка? — спросила Галя.

Петр Федорович уселся покрепче, поосновательней, стал рассказывать. Оказывается, странные люди есть на свете. Больные они, что ли? Эти люди любят поджигать. Просто так, для своего удовольствия. Подожгут и смотрят, как горит. А потом — пожарных вызывают и наблюдают, как пожар гасят. Странные больные люди.

Петр Федорович запомнил наблюдение Костюка. И когда прозвучал вызов, снял трубку. Повизгивающий насмешливый голос назвал адрес и добавил:

— Поторапливайтесь, пожарнички, пусть красивый капитан приезжает — для него работа!

Красивым капитаном был в их части Костюк — синеглазый, строгий, быстрый.

На вызов Петр Федорович поехал сам. Приехали, развернулись и довольно быстренько пожар погасили. Сила огня была еще незначительной, и помощь подоспела вовремя.

Петр Федорович по сторонам оглядывался, но ничего подозрительного не усмотрел: обычный переполох на пожаре, хозяйка с чемоданами на площадке, испуганные соседи.

А потом смекнул:

— Поезжай, Коновалов, с караулом в часть. Я своим ходом вернусь.

И пошел к ближайшему на этой улице табачному киоску. Пока ходил, съехали машины, толпа рассосалась. Петр Федорович купил папирос, вернулся в опустелый, пропахший бедой двор и в задумчивости курил. Надо было поговорить с кем-нибудь, но с кем? Лучше всего подошли бы старожилы или работники жэка.

Пока Петр Федорович раздумывал, дело прояснилось благодаря своим внутренним законам, которым оно подчинялось.

Раздался крик в подъезде, где недавно горела квартира. Кричала женщина, находившая свое воодушевление в силе грубых слов. Кричала, видимо, другой, которая в защите использовала главным образом визг и восклицания.

Петр Федорович вбежал в подъезд, на лестничную площадку, разнял дерущихся. Одна сквернословка оказалась хозяйкой горелой квартиры, а в другой Замятин признал ту постоянную свидетельницу пожаров, о которой поминал Костюк. И личико линялое, и лопатки худые, и сумка хозяйственная, мятая через локоть перекинута. Хозяйка, отдышавшись, сказала:

— Эта стерва домработницей в соседнем подъезде. Там вчера пожар был, тоже от вас приезжали, абажуры горели. Короткое замыкание нашли. А сегодня я отлучилась, попросила ее с Катькой посидеть. Прихожу — пожар, она Катьку вывела, одела, правда, как надо, а мне говорит: не беспокойся, я уже пожарных вызвала. Это мне — не беспокойся! Добро наживали десятками лет, ковер недавно новый купила, а она — не беспокойся! А потом, пожар уже погасили, Катька мне сказала: зачем тетя Ната на ковер из бутылочки лила? Из какой бутылочки, спрашиваю? Из той, что под мойкой стоит. Ну я и разобралась — под мойкой у меня керосин в бутылках, на лето для керогаза запасла, да многовато, вот и осталось. А эта стерва?..

Ну и так далее. Короче, изъял Петр Федорович подозрительную домработницу и предъявил ее для знакомства нужным людям. Та недолго запиралась: созналась.

Да, я, говорит. Скучно быть домработницей, вот и поджигаю. Она и абажуры эти подожгла, и чердак, и много еще бед наделала. Сама и пожарную команду вызывала.

Капитан слушал Замятина и тихонько, насколько позволяла болезнь, радовался про себя: все-таки глаз становится наметанный, опасность с ходу отличаю.

Посидел немного еще Петр Федорович, а затем и домой собрался.

— Ты ж смотри, — сказал он больному, пожимая руку, — поправляйся. Мне без тебя со всеми этими делами не справиться.

А жена Галя смотрела на них и тоже радовалась. Очень ей нравилась честь, оказанная мужу со стороны Замятина. Была наслышана об этом пожилом пожарном с наилучшей стороны — уважала его и чуть-чуть побаивалась…»



Но пора бы и остановиться: литературный эксперимент хоть и сохраняет внутреннюю связь с жизнью и трудом человека, о котором я пишу, но потихоньку уводит нас в сторону от главной темы, ведь у литературы свои законы.

Я снова возвращаюсь к тому вопросу, который был задан мне майором Криулько Сергеем Петровичем. Почему, мол, для очерка выбран он, а не кто-нибудь другой, более, по его мнению, достойный. И вновь убеждаюсь в правильности ответа моего — начальству виднее. И действительно, виднее. И не только начальству.

Товарищи по работе, друзья, жена, дети, да и посторонние люди вроде меня чувствуют в нем крепкую человеческую надежность, которая необходимым слагаемым входит в общую надежность нашего общества, составляет его основной нравственный потенциал. А на почве надежности в критических ситуациях, как известно, прорастают зерна героизма.

Игорь Скорин

КРИМИНАЛИСТЫ

Следователи, работники уголовного розыска давно стали героями многих художественных произведений. Мы видим их в кино, на телеэкранах. В нашем представлении эти защитники правопорядка обрели четкие черты. Следователь, как правило, умный, проницательный, выдержанный, аналитически мыслящий человек. Оперативный уполномоченный уголовного розыска обладает этими же качествами, но в дополнение он еще смелый и находчивый, обязательно спортсмен, отлично стреляет. Когда они распутывают сложные и опасные преступления, обязательно появляются где-то на втором или третьем плане скромные, обычно немногословные эксперты-криминалисты. Они никогда не выходят к рампе, редко вступают в споры. Какие же требования предъявляются к этим экспертам? Кто они? Какими качествами обладают, утверждая истину при расследовании многих преступлений?

На одном из этажей Петровки, 38, размещаются эксперты-криминалисты научно-технического отдела Главного управления внутренних дел Москвы. Давайте познакомимся с некоторыми экспертами, с ними лично, с их экспертизами. Этот отдел фактически является рабочим центром столицы в области криминалистических исследований. Но, наверное, следует начать со знакомства с руководителем этой службы. Итак, полковник Шланев Виктор Васильевич, криминалистикой занимается около двадцати лет, а руководит научно-техническим отделом уже десять лет. У него специальное образование и институт управления имени Серго Орджоникидзе. Ему за сорок, симпатичный. Не похож ни на следователя, ни на оперативного уполномоченного. В его облике, уверенном, спокойном голосе скорее манеры ученого.

— Вы знаете, что такое криминалистика? — задал вопрос полковник и сам же начал рассказывать:

— Советская криминалистика — это наука о технике и тактике расследования преступлений, основанная на обобщении следственно-судебной и экспертной практики и активного применения достижений естественных и технических наук. Наши эксперты-криминалисты обладают знаниями не только в области криминалистики, как правило, они еще инженеры, врачи, юристы. Это позволяет нам широко использовать все новшества технических наук. Они участвуют в расследовании большинства преступлений, и их слово при оценке и исследовании вещественных доказательств нередко является решающим. Экспертам в первую очередь приходится осматривать места происшествий и определять, что произошло: преступление или несчастный случай, был ли злой умысел или налицо неосторожность. Наконец, именно наши эксперты дают следователям и оперативным работникам первые сведения о правонарушителях на основании обнаруженных следов и вещественных доказательств. Например: по следам ног человека можем рассказать о нем довольно много. Определить рост, физическое состояние, ориентировочно вес и вес груза, который он нес. А микроследы? То есть те не видимые простым глазом частицы, которые остаются на месте преступления. Их исследование часто позволяет определить цвет и качество одежды того, кто их оставил, иногда даже выявить его профессию. В общем, микроследы дают возможность получить данные, изобличающие виновного: Я уже говорил, что наши эксперты выполняют особо важную роль при осмотре места преступления, в настоящее время в связи с узкой специализацией каждого эксперта при необходимости на место происшествия мы высылаем не одного криминалиста, а целую группу, в которой каждый ведет осмотр по своей линии. Не так давно по делу кражи промтоваров из универсального магазина мы провели четырнадцать различных экспертиз и с помощью одной из них вышли на преступника. У нас есть выездная лаборатория-микроавтобус, в которой смонтировано необходимое оборудование для любого экспресс-анализа. Если бы в эту лабораторию заглянул Альфонс Бертильон, один из столпов французской криминалистики, который в прошлом веке изобрел специальный фотоаппарат для фотографирования трупов в определенных ракурсах, он бы нам очень позавидовал. Мы применяем кроме обычных фотоаппаратов со сменной оптикой полироидную фотографию, то есть такую, когда из фотоаппарата, только сделавшего снимок, извлекается готовая карточка в цветном изображении. В большинстве случаев на месте преступления делают обзорные снимки на видеозапись.

Кроме всей повседневной работы мы накапливаем опыт — собираем материалы по наиболее актуальным преступлениям с познавательной и даже исторической целью. Есть фотографии и подробные описания преступлений, совершенных в Москве в первые годы Советской власти. Вы слышали о Комарове? Был такой убийца в двадцатых годах, зверь, а не человек. На Сенном рынке, существовал когда-то такой в нашей столице, подыскивал денежных покупателей на лошадей, под предлогом продажи приглашал домой и убивал. Есть инструменты последних «медвежатников» — преступников, специализировавшихся на кражах ценностей из сейфов. Много интересных материалов о служебно-розыскных собаках. В Великую Отечественную войну начальнику НТО, старейшему криминалисту Леониду Петровичу Рассказову, к сожалению, он недавно скончался, поручили курировать работу кинологов, так как он еще в те годы увлекся разрешением проблемы консервации запахов с целью последующего применения розыскных собак, и он собрал много фактов работы кинологов по розыску диверсантов, парашютистов и ракетчиков. Собаки работали отлично, и были случаи, когда, спасая своих вожатых, гибли сами. Я вас заговорил? Нет? Все равно, идемте, покажу вам некоторые лаборатории, их у нас семнадцать, вряд ли вы сумеете все их охватить.

Начнем с исследования микрочастиц. На местах преступлений мы сталкиваемся с самыми разнообразными микроследами. По делам, связанным с автотранспортом, это в большинстве лакокрасочные материалы, по преступлениям против личности очень часто исследуем волокна от одежды потерпевших и преступников. А вообще-то микроследы бывают самые разные, их оставляют металлы, полиметаллы, все, что окружает нас.

В первом кабинете работали два молодых человека в милицейской форме, поверх которой хорошо отутюженные халаты мягкого бежевого цвета.

— Два капитана! — представил их полковник и улыбнулся: — Милицейских капитана, оба старшие эксперты. Один из них восемь лет назад окончил химический факультет текстильного института, по нашей рекомендации год стажировался на химфаке МГУ, второй пришел в НТО после авиатехнологического института имени Циолковского, физик. Они у нас главные специалисты по волокну. При чем здесь волокно? Алексей Иванович, расскажите, — обратился полковник к первому капитану.

— Чтобы было понятнее, начну с примера: недавно работники МУРа задержали преступника, нападавшего на женщин. Сначала он приставал к одной, затем к другой, но обе от него убежали. Дело было вечером, и в темноте они не очень хорошо рассмотрели этого типа. Сам же задержанный отрицал все, даже свое появление в этом районе. Мы вместе с Вадимом Викторовичем осмотрели его одежду и нашли микрочастицы посторонних волокон. Осмотрели пальто обеих заявительниц и также нашли частицы, не имеющие отношения к их платью. При исследовании выяснили, что на одежде преступника волокна с одежды женщин и, наоборот, на пальто потерпевших волокна с шарфа, принадлежавшего нападавшему. Фантастика? Да нет, все очень просто. Вадим Викторович, давайте покажем нашу сегодняшнюю работу.

Второй капитан включил целую группу приборов, объясняя:

— Наш микроскоп дает увеличение в четыреста раз. Объект исследования помещается на предметном стекле, но его очень неудобно рассматривать в окуляры. Поэтому микроскоп связан с передающей цветной видеокамерой, что позволяет вывести изображение на экран монитора и телевизора и уже рассматривать объекты не одному, а вместе с коллегами, обсуждать, спорить и делать фотографии. Сейчас мы исследуем синтетическое волокно. На предметном стекле ворсинка в одну сотую миллиметра толщиной, а на экране телевизора, вот видите, она почти в три с половиной сантиметра шириной, здесь, в цветном изображении, очень легко определить ее природу. — Капитан открыл шкаф, в ящиках рядами, как в картотеке, лежали небольшие пакеты.

— Это справочный, материал. У нас собраны почти все образцы пряжи, применяемой в промышленности при изготовлении тканей для самой различной одежды. Этой картотекой мы пользуемся тогда, когда следует выяснить, где же применялась микрочастица, найденная на месте преступления, в изготовлении какой пряжи или ткани участвовала, в какое производство были направлены изготовленные из нее материалы и т. д. А сейчас вы видите на мониторе изображение ворсинки ковра, которую нашли на обуви квартирного вора. Он походил по этому ковру в чужой квартире и все отрицает, а мы на ковре нашли ворсинки его брюк. А вот этот прибор — инфракрасный спектрофотометр с микрокомпьютером, — Вадим Викторович указал на электронную установку величиной со средний радиомагнитофонный комбайн, — позволяет проводить еще более тонкие исследования, и не только волокон, а всех окружающих нас веществ, кроме металлов.

— Металлами у нас занимается специальный эксперт, к сожалению, его сейчас в НТО нет, выехал, — продолжал рассказывать уже Алексей Иванович. — Он у нас исследует самые малые микрочастицы, на уровне молекул и атомов. Вот, посмотрите, на стене таблицы одной его экспертизы. На фотографии набор ювелирных инструментов, они изъяты у человека, занимавшегося запрещенным промыслом. Следователь поставил перед экспертизой вопрос: с какими металлами работал ювелир? Эксперт облучил эти инструменты нейтронами в атомном реакторе Института теоретической и экспериментальной физики Академии наук и установил, что ювелир работал с золотом. Дело в том, что каждый элемент таблицы Менделеева имеет свою энергию излучения, и в спектрометре видны определенные линии, соответствующие эталону.

Полковник внимательно наблюдал за своими помощниками и, видимо, был доволен тем, как они оба старались посвятить постороннего в технику и смысл своих исследований. Извинившись за то, что ему пора идти, он попросил обоих капитанов проводить автора этих строк в другую лабораторию.

Молодая симпатичная женщина, но уже в белом халате, капитан милиции Людмила Павловна Уалерианова, тоже старший эксперт, по образованию врач, исследует микрочастицы биологического характера, в НТО семь лет, ее объекты — волосы, кровь, слюна… У нее тоже мощный микроскоп с увеличением в пятьсот крат, с выходом на цветную видеокамеру и монитор. На вопрос, что нового в криминалистике в ее области, отвечает:

— Вот раньше вопрос групповой принадлежности решался только при исследовании крови, а сейчас мы, биологи, устанавливаем группу по непригодному для идентификации следу пальца — мазку. Для этой же цели достаточно обрывка единственного волоса величиной в сантиметр. Представляете, как это облегчает работу следователей и оперативных сотрудников. Искать преступников всегда легче по нескольким уликам, — продолжает Людмила Павловна. — Хотите, расскажу об одной из последних экспертиз? В начале этого года, ночью, автомобиль «Москвич» сбил на пешеходной дорожке двух мужчин. Одного насмерть, а другого в тяжелом состоянии направили в институт Склифосовского, он ничего не мог рассказать о том, как все это случилось, и, естественно, не разглядел, кто был за рулем. Водитель «Москвича» бросил машину и с места преступления скрылся. Утром разыскали владельца «Москвича», он оказался дома, заявил, что накануне никуда не выезжал и что его машину кто-то похитил и, наверное, похититель и совершил наезд. При осмотре автомобиля выяснили, что от сильного удара распалось ветровое стекло, и осколки были всюду: в салоне, на полу, на сиденье водителя. В одном куске стекла между трещинами торчал небольшой пучок волос, штук десять — двенадцать. Я рассмотрела их в микроскоп и на каждом волоске увидела косой ступенчатый срез. Вначале решили, что это волосы потерпевших. Привезли мне образцы, они оказались совершенно различными. Тогда я вместе со следователем и коллегами задумалась над тем, как эти волосы могли оказаться в салоне, да еще и на сиденье водителя. Как у нас говорят, стали размышлять над механизмом следообразования и пришли к выводу, что пучок этот срезал осколок, скользнувший по волосам водителя. По всем законам и правилам, с понятыми, с составлением протокола у владельца «Москвича» следователь состриг с головы немного волос. По цвету, толщине и строению они оказались схожими с волосами, найденными в машине. Для убедительности я эту экспертизу продублировала, определив группу крови по волосам, найденным на сиденье. Оказалось, что только у хозяина машины она совпала. И ему под тяжестью улик пришлось сознаться в том, что он был пьян, превысил скорость, совершил наезд и, боясь ответственности, скрылся.

Следующей была лаборатория по исследованию холодного и огнестрельного оружия. Ознакомление с ней поручено старшему эксперту Наварро Эдуарду Феликсовичу. Оружием он занимается восемь лет, кроме специального образования окончил Академию МВД СССР. Он сразу предложил:

— Идемте, я сначала покажу наш демонстрационный зал.

В специальной комнате на стендах размещалось оружие. Винтовки и ружья в небольшом количестве, зато револьверов и пистолетов много. Они распределялись по калибрам, независимо от стран изготовления. Особый интерес вызывали пистолеты и револьверы, стреляющие паралитическим газом. Они широко распространены на Западе.

— По нашим законам хранение газовых револьверов и пистолетов не наказывается потому, что они не относятся к нарезному оружию. Об этом как-то даже писали в журнале «Охота и охотничье хозяйство», но в этой статье забыли упомянуть, что хранение к ним боеприпасов — патронов, заряженных газом, законом преследуется, и кое-кого это ввело в заблуждение. Выставку оружия мы создали, преследуя несколько целей. Во-первых, при расследовании преступлений, где фигурирует оружие, очень важно установить его вид. Для этого свидетелей или потерпевших приглашают сюда и просят показать оружие, похожее на то, что было в руках преступников. Есть и более практическое назначение. Иногда на экспертизу поступают револьверы и пистолеты, владельцы которых после преступного применения оружия вытаскивают и прячут отдельные части, тогда мы отыскиваем здесь такой же экземпляр, заменяем недостающее и проводим баллистическое исследование, ведь ствол-то сохранился, а именно он оставляет индивидуальные признаки на пулях. За последние годы у нас значительно сократилось количество оружия, поступающего на экспертизы, и, что характерно, половину экспертиз мы проводим по самоделкам. В основном их делают нелегально на предприятиях и, к сожалению, на глазах у бригадиров, мастеров. А тот, кто видит, как на токарном или другом станке сосед обрабатывает лезвие ножа или детали револьвера, часто не придает этому значения. Эти люди просто не представляют, что только изготовление оружия уже является законченным преступлением, не говоря уже о чем другом.

Наши следователи, оперативные работники по каждому факту изготовления оружия направляют представление руководителям предприятий, в трудовые коллективы, в комсомольские и партийные организации, но это уже после факта. После того как оружие оборвало чью-то жизнь или причинило тяжкое телесное повреждение. Знаете, у меня к вам просьба — напишите об этом, может быть, читатели вовремя остановят какого-то «умельца», когда он только примется за заготовку, а я вам расскажу несколько случаев. — Эдуард Феликсович подошел к стенду. — Смотрите — это револьвер системы наган, он был на вооружении царской армии и только в тридцатых годах снят у нас с производства. А здесь на стенде самоделка — точная копия нагана, как говорится, один к одному. Даже патроны к нему собственного изготовления. Так эта самоделка попала в руки грабителей, хорошо, что их задержали еще до совершения преступления и привлекли к ответственности вместе с мастером-изготовителем.

На следующем стенде была самоделка совсем примитивная: к плохо выструганной деревяшке проволокой прикручена металлическая трубка. Вместо пружины для курка пучок тонких резиновых полосок..

— Думаете, не стреляет? — Эдуард Феликсович горько усмехнулся, прищурился. — Стреляет! Да еще как. Это подобие пистолета смастерил мальчишка тринадцати лет. Сделал из него один-единственный выстрел себе в ногу и на всю жизнь остался хромым.

— Расскажите и об этом. Пусть люди знают, к чему приводят подобные самоделки… — попросил я.

— Знаете, я по своим экспертизам наблюдал тяготение мальчишек к оружию, может быть, это и естественно, но плохо, если это тяготение никем не контролируется. У нас много охотников взрослых, серьезных, но есть и такие, что оружие и боеприпасы хранят небрежно. К ним подбираются дети, и тогда гремят случайные выстрелы. В прошлом году одиннадцатилетний парнишка стащил у отца капсюли к охотничьим патронам. Вместе с приятелем они на задворках развели костер и эти капсюли стали бросать в огонь. Им нравилось наблюдать, как они взрывались, да случилась беда — капсюль вылетел из огня и выбил глаз приятелю. Очень хочется предупредить людей, что не только оружие, но и боеприпасы нужно беречь от детей и хранить надлежащим образом.

И еще. Некоторые имеют дома оружие и берегут его как реликвию в память о прошлом. Вспоминаю одну страшную историю, случившуюся в Москве. Группа выпускников десятого класса перед последним звонком собралась в квартире бывшего военнослужащего, сын которого тоже заканчивал школу. Собрались, чтобы выпустить последнюю стенную газету, веселую, остроумную, всем на радость. Один из учащихся случайно открыл ящик письменного стола хозяина квартиры и в нем среди орденов и медалей увидел небольшой пистолет. Он схватил его и в шутку наставил на девушку, склонившуюся над газетой. «Плохо нарисуешь, я тебя застрелю», — и нажал курок. Девушка была убита наповал. Вот и об этом напишите. — Эдуард Феликсович закурил, явно разволновавшись. — Напишите, чтобы люди не хранили подобных реликвий, которые, по русской пословице, один раз в год даже незаряженные стреляют. С подобными фактами мы часто выступаем вместе с политработниками в школах, вузах, трудовых коллективах, рассказываем, к чему приводит изготовление и хранение ножей и пистолетов, разъясняем, что добровольная сдача оружия не влечет за собой ответственности…

Видите, с какими страшными делами нам приходится работать. Идемте, я провожу вас в лабораторию, где нет ни крови, ни оружия, хотя их экспертизы часто помогают раскрыть тяжелые преступления. Там проводятся исследования почерка. Познакомлю с майором милиции Визировой Валерией Николаевной. Вы даже не представляете, какая это замечательная женщина. Она занимается криминалистикой почти тридцать лет, на ее счету сотни исключительно интересных исследований. Вы, наверное, знаете, что на ежегодных музыкальных конкурсах имени Петра Ильича Чайковского в обязательной программе исполняется клавир «Вариации на тему Рокко». С этой партитурой занималась и Валерия Николаевна. Чайковский написал этот клавир для виолончели и перед выездом за границу автограф — подлинный экземпляр нот передал профессору Московской консерватории, разрешив ему внести свои исправления. В пятидесятых годах музыковеды решили выяснить, что же в партитуре принадлежит перу великого композитора и что внесено профессором. В архивах нашли автограф партитуры с исправлениями и направили криминалистам.

Валерия Николаевна вместе с другими экспертами исследовала химический состав чернил, которыми пользовались оба композитора, и, естественно, изучила почерк, так как написание нот приобретает индивидуальные признаки, присущие только одному автору. Таким образом было полностью восстановлено произведение Чайковского в первозданном виде, и теперь клавир «Вариации на тему Рокко» на конкурсах исполняется по первоисточнику.

Валерия Николаевна Визирова милая, маленькая, привлекательная женщина, о таких часто говорят «домашняя, уютная». Она очень мягко говорит и отлично умеет слушать. Встретив ее на улице в ярком цветастом платье, в жизни не подумаешь, что она майор милиции и старший эксперт-криминалист. Разными путями люди приходят к своей главной дороге в жизни. В данном случае можно утверждать: Валерия Николаевна Визирова пришла в криминалистику по призванию. Нет, в доме ее родителей не было разговоров о преступлениях, о юриспруденции. Более того, по староинтеллигентским традициям дочь воспитывали только на положительных образах, и все-таки получилось так, что Валерия после школы, а было это в год Победы над фашистами, выбрала юридический институт. Учеба, комсомольская работа занимали много времени, тем не менее Валерия стала регулярно посещать научное общество судебных медиков и криминалистов.

— Знаете, как там было интересно! — вспоминает Визирова. — Собирался весь цвет нашей криминалистики: профессора Винберг, Якимов, Авдеев, Семеновский, Кубицкий. К нам, студентам, они относились доброжелательно, как к равным. На заседаниях общества обсуждались научные проблемы, разбирались отдельные сложные экспертизы. Это общество и сыграло главную роль в моем выборе профессии. Я, как получила красный диплом, сразу отправилась в Научно-исследовательский институт криминалистики МВД СССР. Прослышала, что там открываются годичные курсы по подготовке экспертов. Чтобы попасть на них, согласилась на недипломированную должность фотолаборанта в НИИ. После курсов работала стажером, и только потом назначили экспертом.

В те годы эксперт-криминалист был универсален. Он и дактилоскопист, и трассолог, и баллист, на месте преступления разрешал все вопросы, предназначавшиеся эксперту-криминалисту. Трудно представить, что этой маленькой женщине хватало мужества участвовать в расследовании убийств, вооруженных налетов, выезжать на места происшествия ночью, в лютую стужу, в дождь спускаться в подвалы, лазить по чердакам и крышам, по пожарным лестницам.

— Вы теперь знаете, что в криминалистике много направлений, — объясняет Валерия Николаевна, — и каждый наш эксперт сейчас исследует только свои объекты, а тридцать пять лет назад, то есть тогда, когда я начала работать, эксперты были универсалами, на место преступления выезжал из НТО один человек, вся криминалистическая техника помещалась в небольшом чемодане и приходилось самой искать и изымать любые следы и вещественные доказательства, да в дополнение ко всему и фотографировать.

И мы еще тогда поняли, что нельзя объять необъятного. На деле нужна узкая специализация, я выбрала исследование документов и сейчас убеждена, что нет ничего интереснее. Документы — это ведь свидетельство человеческих судеб, поступков, иногда трагедий, недоразумений, а в нашей практике чаще глупости, подлости, жадности и, увы, преступления. Мне нравится почерковедение, хотя приходится проводить и техническое исследование документов. Что это такое? Определяем подчистки, подделки печатей, штампов, различные исправления.

Встречаются еще, к сожалению, нечестные люди, которые стараются «продлить» себе листок нетрудоспособности, сфабриковать какую-нибудь удостоверительную справку.

Я вам покажу альбом с копиями некоторых экспертиз, установивших поддельные талоны на бензин, переставленные номера на лотерейных билетах, фальшивые свидетельства об окончании учебных заведений, в которых владельцы этих документов никогда не учились.

Вы знаете, что мошенники очень изобретательны, а потому и велико разнообразие ситуаций, с которыми сталкиваются криминалисты. И все-таки техническое оснащение современных лабораторий не оставляет шансов преступникам на то, что подделка не будет установлена.

Здесь дело техники, — рассказывает Валерия Николаевна. — У нас специальная фотография. К нашим услугам химия, физика, и, как правило, то, что было тайным, становится явным. Да вот, взгляните сами. — Визирова положила обычную на вид трудовую книжку на специальный столик и включила ультрафиолетовую лампу. На страницах сразу появились сине-зеленые пятна и явственно проступили какие-то записи.

— Видите, элементарное травление прежних записей и вписывание новых. Под ультрафиолетом прекрасно видно. Теперь встает вопрос: кто же произвел эти записи? Вот мы подошли к главному: к вопросу о почерковедении. Здесь техника не поможет. Почерковедение — это целая отдельная отрасль науки, и, кажется мне, в этой области еще не сказано последнее слово. Живем мы, как известно, в век сплошной грамотности, и никто из нас, естественно, не задумывается над процессом письма. Все пишут с детства, и современные дети уже обходятся даже без тетрадей с тремя косыми линиями, с которых мы начинали когда-то. А ведь формирование почерка — это не просто приобретение технических знаний. Образование его отдельных особенностей связано с физической и технической организацией человека, индивидуальностью условий его обучения. На формирование письма в целом оказывает влияние среда, в которой живет и развивается человек, степень освоения им достижений культуры, профессия, само состояние пишущего. В общем, почерковедение — предмет, достойный целого ряда лекций. Скажу лишь, что особенности, проявляющиеся в почерке, индивидуализируют его, то есть практически почерк неповторим. На этом и основано установление личности писавшего. В криминалистике значительная часть исследований дает направление в поиске преступника или, как говорят специалисты, позволяет установить групповую принадлежность, то есть выявить какую-то часть людей, среди которых следует искать виновного.

Например, биологи по небольшим дозам крови определяют группу. Баллисты точно устанавливают оружие, из которого выстрелена гильза или пуля. Трассолога могут с уверенностью доказать, что именно этим ломиком взломана дверь. Но только два вида криминалистических экспертиз позволяют точно установить конкретное лицо, человека, оставившего следы пальцев, или без всякого сомнения выявить исполнителя рукописного текста. Именно этот момент сыграл немаловажную роль в моем выборе профессии. Теперь, когда я беру документ, пусть даже маленький исписанный листок бумаги, он для меня, как живой. — Валерия Николаевна улыбнулась. — Серьезно. Вы думаете, дело только в закорючках, по-нашему, элементах письменных знаков? Совсем нет. Со временем начинаешь ощущать документ целиком, почти интуитивно. Определяешь; например, кто писал — женщина или мужчина, в спокойном состоянии или нет, в трезвом виде или под действием алкоголя. Потом, конечно, находишь объективные подтверждения своим выводам. Иногда такие суждения бывают весьма полезными. Помню, в первые годы работы экспертом во Всесоюзном научно-исследовательском институте криминалистики командировали меня в Крым.

В Ялте и Массандре была совершена серия дерзких краж из квартир. Преступники, подбирая ключи, открывали квартиры, похищали ценные вещи и бесследно скрывались, правда, прежде чем уйти, они оставляли хозяевам издевательские письма. Уголовный розыск Ялты и Симферополя сбился с ног, но найти воров никак не удавалось. Тогда местные работники обратились за помощью в институт криминалистики.

На месте я изучила все дела и вещественные доказательства, записки, оставленные в квартирах. Одна записка была написана на чистом телеграфном бланке. Возникло предположение, что кто-то из преступников либо работает на почте, либо похитил бланк при отправлении телеграммы. Первое предположение сразу же отпало; на почтах Ялты и Массандры работали вполне порядочные люди, а вот при проверке второй версии пришлось потрудиться. Оказывается, все отправленные телеграммы брошюруются, а затем укладываются в специальные мешки. Вот эти-то мешки и пришлось тщательно просматривать, я перелистала больше тысячи телеграмм, и наконец повезло, отыскалась телеграмма, написанная той же рукой, что и странные письма.

Остальное было просто. Оперативные работники нашли адресата, а затем и автора, а потом и его двух приятелей. Самое главное в этом деле, на мой взгляд, было то, что уголовный розыск захватил целый склад похищенных вещей и вернул их потерпевшим.

В научно-исследовательском институте криминалистики Валерия Николаевна проработала недолго. В 1956 году она перешла в научно-технический отдел московской милиции.

— Трудностей практической работы я не боялась, прекрасно понимала, что только на практике приобрету настоящий опыт, — вспоминает Валерия Николаевна. — При первом выезде на место происшествия не повезло, неудачно выскочила из автомашины и подвернула ногу, боль адская, но терплю. Сказать, чтобы вызывали другого эксперта, совестно. Ведь оперативным работникам придется ждать, а им мое заключение нужно немедленно, чтобы начать поиски преступников по Горячим следам. Сжала зубы, заставила себя не думать о боли и принялась за осмотр. Нашла отпечатки пальцев, проверила, не оставлены ли они владельцами квартиры, изъяла взломанный дверной замок с характерными следами, с отпечатков обуви преступников сделала гипсовые слепки, все сфотографировала, сдала в НТО вещественные доказательства и отправилась в поликлинику. Идти-то совсем рядом, а вышла из управления и шага сделать не могу. В общем, оказалась трещина в голеностопном суставе, пришлось месяц пролежать в гипсе.

Может создаться впечатление, что с выездами на места преступлений у майора Визировой происходили лишь одни курьезы. Нет, это не так, ей пришлось дежурить сутками и выезжать на места происшествий двадцать пять лет. Роль эксперта на месте преступления сложная и ответственная. Его задача состоит не только в том, чтобы зафиксировать и изъять следы преступников. Эксперт обязан оценить обстановку, проанализировать ее и сделать соответствующий вывод. Он должен доказать правильность своих суждений, указать на взаимосвязь тех следов, которые им наблюдались, и обосновать причину их образования. Выдвинуть свою версию.

Как это выглядит на практике, можно проследить на одном из конкретных случаев из опыта Валерии Николаевны. Однажды ей пришлось выехать в один из районов Москвы для осмотра склада универмага. Склад магазина находился в подвальном помещении, там хранились меха и радиоаппаратура. Кладовщики, явившись утром на работу, обнаружили на складе беспорядок и пролом в стене на том месте, где когда-то была дверь, выходившая на лестничную площадку жилого дома. Эту дверь забили досками изнутри, а со стороны подъезда заложили кирпичами. Работники уголовного розыска решили, что взлом двери со стороны подъезда был невозможен и что кладовщики сами растащили ценные вещи, а, чтобы скрыть хищение, симулировали кражу. Конечно, бывают и такие случаи, но Визирова тщательно осмотрела пролом и пришла к выводу, что взлом совершен из подъезда и что была кража, а не симуляция и что обвинять кладовщиков нельзя. Оперативные работники потребовали доказательства, и тут же на месте Валерия Николаевна провела эксперимент: стена была восстановлена, уложены кирпичи. Эксперт убедительно показала весь механизм взлома со стороны подъезда. К слову сказать, через неделю кража была раскрыта.

— И все-таки мне ближе почерковедение, — говорит Визирова. — Последние годы на осмотры я не езжу. Не посылают. И правильно, возраст не тот, кроме того, руковожу группой экспертов, а еще у меня новая нагрузка, учу молодых экспертов, передаю опыт и, конечно, занимаюсь своей любимой экспертизой и, знаете, не перестаю удивляться многообразию жизненных ситуаций.

Об одном деле, где главную роль сыграли экспертизы Визировой, писала журналист Ольга Чайковская в «Литературной газете» в судебном очерке «Месть», Но она уделила главное внимание психологическим аспектам, а стоит рассказать о сложностях, возникших при расследовании.


«…Жил на свете очень молодой человек — Саша Козырев, — писала в своем очерке Чайковская, — ему было восемнадцать, когда он женился на женщине старше себя, через несколько лет расстался с женой, встретив другую женщину, тоже старше его, — Антонину Ивановну Пичушкину. Они прожили вместе три года, но Саша оказался и в этот раз непостоянным. Ушел от Антонины Ивановны и женился на студентке своего института Ольге Фирсовой. Вошел в семью жены, где были мать, отец и младшая сестра.
И вот в семью Фирсовых однажды пришел конверт с фотографией: похороны, гроб, цветы и среди всего этого — Олино лицо. Сбоку еще были вмонтированы надгробный памятник, мертвая голова и пиковый туз. В другом письме была фотография Ольги с выколотыми глазами. А потом пошли письма нецензурного характера, исполненные мрачных угроз…»


В общем, из дома Фирсовых ушел покой, письма шли одно за другим, гадкие, грязные, пересыпанные площадной бранью. В дополнение к письмам начались оскорбления по телефону, а затем неизвестные перешли и к активным действиям — подожгли дверь в квартиру.

По заявлению Фирсовых Фрунзенское районное управление внутренних дел Москвы возбудило уголовное дело. Вначале предполагалось, что мстит Фирсовым первая жена Козырева, но при проверке эта версия сразу же отпала. Проверили вторую жену молодого человека, оказалось, что А. И. Пичушкина тоже получает анонимки. Тогда сотрудники РУВД отправились на Петровку, 38, в научно-технический отдел за консультацией. Экспертизу писем поручили Валерии Николаевне, и она выяснила, что все они исполнены двумя лицами, причем по содержанию было видно, что аноним в курсе институтских событий. Следователь и эксперт решили познакомиться в институте с личными делами сотрудников, студентов и лаборантов. Этих личных дел в институте оказалась уйма. В конце второй недели труд увенчался успехом: в личном деле молодой женщины, инженера, студентки вечернего отделения Наталии Викторовны Королевой нашли бумаги, выполненные тем же почерком, что и два десятка писем. Визирова занялась тщательным исследованием, а следователь, не дожидаясь акта экспертизы, пригласил Королеву, и та созналась в исполнении подметных писем, рассказала, что на лекциях познакомилась с несчастной, брошенной женщиной, методистом деканата, и по ее просьбе и под диктовку стала писать анонимки. Велико было удивление следователя, когда выяснилось, что методистом является вторая жена Козырева Антонина Ивановна Пичушкина. Оказывается, она отправляла письма, написанные чужой рукой, не только семье Фирсовых, но и самой себе.

Закончив экспертизу по почерку Королевой, Валерия Николаевна призналась следователю:

— Вы знаете, а вначале по письмам, написанным Королевой, я решила, что они исполнены твердой мужской рукой.

— По поводу твердости руки вы не очень ошиблись, — усмехнулся следователь, — эта Королева очень мужественная женщина, курит, сама управляет автомашиной, а вот что вы скажете об остальных письмах, ведь вы сами говорили, что часть их написана другой рукой?

— Да, убеждена, второй исполнитель — женщина, хотя там такие выражения, на которые не каждый мужчина способен. Думаю, что эта женщина крайне неуравновешенная.

Нашли и второго анонима, тоже по почерку в личном деле. Им оказалась студентка Алла Ивановна Юркина. Она бурно, с истерикой отрицала свое участие в анонимных письмах, но когда познакомилась с заключением экспертизы, созналась в том, что писала письма под диктовку методиста деканата Пичушкиной. А потом был суд, и Пичушкина получила по заслугам — пять лет лишения свободы..

— Ну что вам сказать по этому делу? Как вспомню письма, написанные Фирсовым, так на душе становится гадко. Вот уже сколько лет занимаюсь экспертизами и не перестаю удивляться подлости, с которой приходится сталкиваться. А недавно мне пришлось отстаивать права одной милой беззащитной женщины.

Вы, конечно, помните замечательного актера Сурена Акимовича Кочаряна, великого мастера художественного слова, лауреата Государственных премий, народного артиста. Он прекрасно читал отрывки из «Одиссеи» Гомера, «Декамерона» Боккаччо, «Шехерезады», «Молодой гвардии» А. Фадеева и многое, многое другое. Так вот, Кочарян после тяжелой болезни умер, оставив жену в преклонном возрасте — Алису Михайловну, тоже очень больную женщину. Надо сказать, что в течение нескольких месяцев, когда Сурен Акимович был прикован к постели, за ним ухаживала Мамаева Ольга Михайловна, бывшая костюмерша Центрального телевидения, с которой Кочарян познакомился во время телесъемок «Шехерезады». Случилось так, что Ольга Михайловна сумела войти в семью Кочарян и стать незаменимой помощницей, она выполняла все работы по дому и очень заботливо ухаживала за обоими стариками, оставила работу на телевидении, была бессменной сиделкой у постели Сурена Акимовича в больнице. Семья Кочарян платила Мамаевой 120 рублей в месяц и доверяла все домашние расходы. Кроме зарплаты они делали Мамаевой богатые подарки. Вернувшись из больницы, Сурен Акимович попросил жену подарить Ольге Михайловне гранатовый браслет в золотой оправе. После смерти мужа Алиса Михайловна преподнесла своей помощнице золотые часы, несколько колец. Все было пристойно, все считали Ольгу Михайловну исключительно добрым и порядочным человеком, но настал день, когда открылось подлинное лицо Мамаевой. Алиса Михайловна еще не пришла в себя от горя утраты, как явилась Ольга Михайловна с нотариусом и предъявила растерянной женщине завещание, по которому все имущество, принадлежащее вдове, переходило в руки домашней работницы. Кроме завещания, подписанного Кочаряном, она показала еще и письмо, якобы напечатанное Суреном Акимовичем к своим друзьям, в котором он объяснял свой поступок тем, что Ольга Михайловна скрасила ему остаток жизни, что она благородный человек и достойна владеть всем его имуществом. «А как же Алиса Михайловна, с которой он прожил, что называется, душа в душу больше сорока лет? — задали себе вопрос друзья Кочаряна. — Ведь она остается у разбитого корыта». Усомнились они не только в правомерности завещания, но и в подлинности письма к «друзьям», где нашлись совсем непохожие на стиль великого артиста обороты речи, и решились обратиться в Пролетарское районное управление внутренних дел с просьбой разобраться в происходящем.

Расследование поручили старшему следователю Льву Вельяминовичу Аршанскому, он собрал все документы и пришел к нам в НТО. Я взглянула на завещание и тут же рассмотрела в инфракрасных лучах подделку, подозвала Аршанского к прибору, и он сам увидел под подписью след копирки, через которую вначале переводилась подпись Кочаряна, а затем уже обводилась фломастером. Начав расследование, Лев Вельяминович поинтересовался денежными вкладами в сберегательных кассах, сделанными Суреном Акимовичем, и выяснил, что за два дня до смерти Кочаряна в сберегательной кассе по доверенности, написанной от руки, Мамаева получила тридцать тысяч рублей, а в другой сберкассе пыталась получить еще двадцать шесть тысяч, но там заподозрили неладное и деньги ей не выдали. Эти две доверенности, так же как и завещание, оказались выполненными одним и тем же почерком, но не рукой Мамаевой, а подпись Кочаряна подделана с помощью копирки. Перед следователем и экспертом возник вопрос о том, кто же является исполнителем всех этих документов. Поиски привели к сыну Мамаевой от первого брака — Геннадию Михайловичу Мамаеву, тоже работавшему на телевидении, и он рассказал, что мать принесла черновые наброски всех документов и попросила переписать их, якобы ссылаясь на то, что у него красивый почерк, однако Геннадий вначале умолчал о том, что из тридцати тысяч, едва они были получены, он внес на три сберегательные книжки в разных сберкассах на свое имя одиннадцать тысяч рублей и почему-то снял их на следующий день. Сумела и его мать так распорядиться деньгами, что они не нашлись.

Ольга Мамаева и ее сын Геннадий осуждены к длительному сроку наказания. Задуманная ими афера против Алисы Михайловны Кочарян не удалась.

Часто в НТО обращаются ученые, художники для установления исторических истин, и Валерии Николаевне посчастливилось подержать в руках не только ноты, написанные великим композитором, но и исследовать автограф Н. В. Гоголя. Прибегали к ее помощи сотрудники Государственного музея имени А. С. Пушкина. Готовилась монография об известном русском востоковеде В. С. Голянищеве, который в свое время передал музею богатейшую коллекцию о Египте. Среди бумаг востоковеда оказался дневник путешествий по Нилу без подписи. Материалы этого дневника должны были войти в монографию, по составителей насторожило обилие зарисовок, ведь было известно, что Голянищев не обладал художественными способностями. Валерия Николаевна доказала, что дневник написан не рукой Голянищева, и тем самым уберегла монографию от включения чужих материалов.

Обычно в рассказах о женщинах любых профессий присутствует вопрос о том, как она совмещает свою любимую работу с семейными нагрузками.

— Да как все, — вздохнула Валерия Николаевна. — Готовлю, убираю, стираю, вяжу, шью и еще масса полезных и менее полезных дел. Как там поет Алла Пугачева? — «Так же, как все, как все, как все…»

Как все? Если вы войдете в вестибюль Главного управления внутренних дел Москвы на Петровке, 38, то увидите галерею отличников столичной милиции. Среди фотографий смелых и сильных мужчин вам бросится в глаза портрет Валерии Николаевны Визировой. Она в милицейской форме, на погонах между двумя просветами майорская звезда. Не первый год ее фотография украшает этот стенд.

Сергей Устинов

СИДЯЧАЯ РАБОТА

Вдох-выдох, вдох-выдох… Человек бежит по лесу.

Черный лохматый пес несется рядом, то вылетая вперед, то чуть отставая. Нет у него времени задержаться, обнюхать каждый куст. Пес знает, что хозяин — человек серьезный, пока не отмахает километров шесть, к дому не повернет.

Вдох-выдох, вдох-выдох… Вон — никотин из легких, свинцовую тяжесть из мышц, вчерашние заботы из головы. Еще, что ли, прибавить темпа?

Это называется — утренние прогулки с Антоном. Тот, кому знакомы совещания в прокуренных кабинетах, писание бумаг и беспрерывные телефонные звонки, поймет, зачем бежит, превозмогая себя, этот высокий крепкий мужчина. У него работа в основном сидячая, главное дело — разговоры разговаривать. Поэтому: вдох-выдох…

На службу он поедет в метро. Хотя занимаемая должность позволяет ему вызвать машину. В метро можно, качаясь в вагоне вместе с многоликой толпой вокруг, подумать о своем, прочитать полтора десятка страниц книги. Потом выйти на «Пушкинской», не спеша прогуляться по улице Чехова, выпить стакан сока в «Овощах»… Мы умеем ценить то, чего нам хронически не хватает. Например, времени, когда можно просто побыть самим собой.

Когда, предъявив на проходной удостоверение, человек поднимется в свой кабинет, вполне вероятно, что один из трех телефонов уже будет звонить. Рабочий день начнется, но никто теперь не сможет сказать, когда он закончится и закончится ли сегодня вообще. Потому что хозяин кабинета — специалист по расследованию особо опасных преступлений. Заместитель начальника Московского уголовного розыска Анатолий Николаевич Егоров.

Писать документальный очерк о сыщике нелегко. Детективные романы, несмотря на внешнее разнообразие сюжетов, создали довольно устойчивый стереотип представителя этой профессии. Работа на износ, обиды жен, опасения матерей, да вот хоть та же вечная нехватка личного времени… Но и разрушать этот образ нет никаких оснований — все так на самом деле.

С другой стороны, со времен скрипки, игравшей на Бейкер-стрит, было придумано еще немало способов придания героям «человеческих» черт. И кто теперь мне поверит, если я скажу, что один невыдуманный, вполне реальный начальник отдела в МУРе увлекается йогой? Что другой, еще более ответственный руководитель пишет маслом великолепные пейзажи, что зам. начальника отделения вполне профессионально поет русские романсы, а старший группы разводит экзотические цветы?

А ведь не поверят и будут, пожалуй, правы. Потому что действительно не имеет такого уж значения, чем увлекаются эти люди в редкие свои свободные часы. И не это «оживляет» их, не здесь проявляются они по-настоящему. Всех их объединяет одно — работа. Работа, которая — к черту штампы! — и впрямь не отпускает их сутками. Работа, которая не терпит равнодушных и на которой остаются только те, для кого она становится главным. Работа, которой они живут.

Поэтому перейдем к делу.



Егоров приехал на место происшествия через двадцать минут после дежурной группы МУРа. И вовсе не потому, что это входит в его обязанности. Можно было бы отправить сюда руководителя рангом пониже и уж, во всяком случае, надо ли было мчаться сюда с такой стремительностью? Егоров знает, что кое-кто из руководства его за это осуждает: дескать, больше надо доверять сотрудникам. Но еще Егоров знает, что никто из подчиненных на него за недоверие не обижается. Потому что нет его, недоверия. А есть какое-то жадное егоровское нетерпение: увидеть непременно своими глазами, пощупать руками, услышать ушами. Но подчиненным известно также, что здесь не просто начальственное любопытство.

— У него дар божий, — спокойно, как о чем-то давно уясненном сказал мне майор Евгений Николаевич Андреец, человек, долгие годы проработавший с Егоровым бок о бок. — Дар сыщика, видимо, прирожденный, ну, бывают же прирожденные математики или художники. А со временем еще и талант руководителя развился. Сами понимаете, такое сочетание в нашем деле…

Удивительная вещь произошла, когда Егоров поднялся на этаж и вошел в распахнутую дверь квартиры. Если б я не был заранее готов, пожалуй, ничего не заметил бы. Кто-то, коротко поздоровавшись, отступил на шаг, кто-то оборвал на полуслове разговор, кто-то голову повернул. Но разом вдруг все внимание сосредоточилось на нем, через секунду после появления он уже оказался в самом центре событий. Говорят, в театре короля делает свита. В этот краткий миг я, сторонний наблюдатель, смог взглянуть на  т о г о  с а м о г о  Е г о р о в а  глазами окружающих его людей…

Убитый лежал на постели, раскинув руки. Анатолий Николаевич сделал шаг вперед и остановился посреди комнаты. Мельком взглянув на труп, он медленно обвел глазами комнату.

В этот момент я вспомнил все, что знал об удивительной способности зам. начальника МУРа извлекать информацию из мельчайших деталей при осмотре места преступления. Например, однажды он указал на близстоящую многоэтажку и уверенно сказал: «Преступник или его соучастники живут здесь». Так он решил, исходя из расположения места происшествия, подъездных путей к нему и еще ряда мелких, незначительных по отдельности обстоятельств, которые, соединенные вместе, составляли целую картину. Соединенные им, Егоровым. Пособник преступника действительно жил в этом доме… Похоже, чуда ждал не я один. Все время, пока Егоров оглядывал комнату, люди вокруг стояли, не говоря ни слова. Но чуда не произошло. Или, во всяком случае, оно откладывалось.

— Жилой сектор начали отрабатывать? — негромко спросил Анатолий Николаевич.

— Начали. Воронин с Рушайло. И еще местные из отделения.

— Где он работал?

— Директор магазина «Обувь».

— Так. Надо определить, что из квартиры пропало.

— Сейчас устанавливаем родственников…

Начиналась обычная работа десятков людей.

Я немало разговаривал с рядовыми сыщиками, беседовал с теми, кто занимает теперь отдельные кабинеты, но в душе остался тем же «сыскарем». Я спрашивал: где в их работе кончается ремесло и начинается творчество?

— Творчество начинается там, где появляется интуиция, — ответил мне как-то майор Валерий Тихонович Бобряшов. — А ремесло не кончается никогда. Интуиция — это опыт плюс логика плюс воображение. Добавьте сюда неукоснительное соблюдение всех азбучных правил и получите представление о том, чем в совершенстве владеет Егоров…

Снова Егоров. Но сам Анатолий Николаевич мало склонен распространяться о своих достоинствах.

— Одно из азбучных правил, между прочим, гласит: время одиночек прошло, — ворчит он. — Раскрытие серьезных преступлений — труд коллективный.

Я, конечно, соглашаюсь. Но спрашиваю «наивно»:

— Что же, личность сыщика совсем перестает иметь значение?..

Семнадцать лет назад по комсомольской путевке пришел из оперотряда на работу в милицию электромонтажник Толя Егоров. Первое преступление — угон автомашины раскрыла за него служебно-розыскная собака. Она сразу взяла след возле брошенного на кольцевой дороге «газика» и потащила людей прямо через поле, через снег куда-то в темноту. Были на вчерашнем электромонтажнике только тоненькие модные ботиночки, и, когда собака с лаем ворвалась во двор дома, где незадачливые похитители (им машина понадобилась, чтоб скорей до приятеля добраться) только разливали по первой, ох и зол был новоявленный сотрудник уголовного розыска! На преступников, на снег, на ботиночки и на себя. Но новую работу не бросил и вскоре убедился, что она состоит не из одних только погонь. Даже так: погонь в ней меньше всего.

Он помнит первое тяжкое преступление, с которым ему пришлось столкнуться. Труп был явно подброшен во двор, где его обнаружили, а значит, следовало искать место убийства. Когда личность потерпевшего была установлена, появилась задача восстановить его последние часы. С кем он был, где, когда? В 102-м отделении милиции рядом с двадцатидвухлетним Егоровым работали люди, чей стаж в розыске был побольше, чем прожил Толя на свете. Ему было у кого поучиться, у кого перенять опыт. Работали всем отделением, навалились, как говорится, скопом, прочесывали дома, предприятия, опрашивали жителей, чуть только не мыли лестницы в подъездах перекисью водорода в поисках следов крови…

И нашли! Увенчался успехом коллективный труд. Молодой сотрудник Анатолий Егоров нашел единственную свидетельницу, которая видела, как потерпевший незадолго до предполагаемого времени убийства входил в один дом.

Повезло? Анатолий Николаевич сейчас не может припомнить, чтобы кто-нибудь из его тогдашних учителей так оценил проделанную работу. Поощрили командировкой в другой город для задержания преступника — это было…

Егорову и дальше «везло». Скоро его заметили и переведи на работу в МУР. Для начала в так называемый аналитический отдел, занятый проверкой деятельности подчиненных звеньев. Самостоятельной розыскной работы сотрудники отдела не вели: только справки, отчеты… И вдруг один из них пишет рапорт на имя руководства: «Прошу направить на оперативную работу в район или любой отдел МУРа». Рапорт удовлетворили, но как?! Отправили сотрудника не в район, не в «любой отдел» даже, а сразу старшим оперуполномоченным в отделение по особо важным делам, название которого, думаю, говорит само за себя. Тут уж, наверное, простым везением все не объяснишь…

Есть люди, про которых говорят: они из всего делают проблему. Но и они, в свою очередь, делятся на две категории: одни, сделав проблему, на этом останавливаются, другие ее разрешают. Да, в аналитическом отделе Егоров должен был писать справки и отчеты. Но, говорят, когда ему дали первое задание — проверить работу одного районного подразделения, он проверил работу двух. Этого и соседнего.

Он сравнил их и доказал, почему одно лучше, другое хуже. Взял, например, и досконально изучил распорядок дня оперуполномоченного здесь и такого же там. Все подсчитал: загрузку, распределение обязанностей, даже количество писанины, приходящейся на день. И сделал выводы: что и как можно поправить.

…Про него и сейчас в МУРе говорят слегка иронически, но больше уважительно:

— Егоров себе работу всегда найдет…

Пожалуй, именно тогда, еще в аналитическом отделе, окружающие начали понимать, что везет не Егорову, а тем, кто рядом с ним работает.

А сам он в то время мучился, не находил, как ему казалось, выхода своей энергии, мечтал о «живой» работе! И только много позже понял, что всему свой срок, что в этот период он, наверное, приобретал главное, что так пригодится ему впоследствии: умение анализировать, обобщать. Умение руководить.

Надо, конечно, согласиться с Анатолием Николаевичем: время одиночек в криминалистике прошло. И добавить: значение личности руководителя от этого возросло.



Отработка жилого сектора тем временем давала первые результаты. Стало известно, что вчера вечером директор магазина пришел домой с яркой блондинкой в черном кожаном пальто. Разыскали и привезли брата убитого, который после беглого осмотра квартиры особых пропаж не заметил, но сообщил, что, по его представлениям, покойный мог держать дома крупную сумму в облигациях. Наметился мотив убийства.

В ближайшем отделении милиции, где расположился штаб по расследованию преступления, на столе у заместителя начальника по уголовному розыску появился плотный лист бумаги, в центре которого нарисовали кружок с фамилией потерпевшего. От него во все стороны потянулись лучики — друзья, родственники, знакомые…

Приехал старший товаровед магазина «Обувь», рассказал, что несколько дней назад в кабинет к директору буквально влезла нахальная блондинка в черном кожаном пальто. Что-то ей было нужно, кажется, осенние туфли, но товаровед, случайно зашедший во время разговора, отметил тогда же, что женщина определенно кокетничает с директором, как известно, мужчиной еще не старым, к тому же холостым. «Шерше ля фам», — хмыкнул Егоров.

В одиннадцатом часу вечера ручеек информации стал высыхать и грозил вот-вот иссякнуть: блондинка среди связей директора не проявлялась.

— Думайте, — повторял Егоров. — Думайте. Никто из нас не имеет права уйти домой, пока не сделаем все, что можно сделать сегодня.

Это тоже один из его принципов работы. Она может закончиться в три, в четыре, в пять часов утра (хотя ровно в девять он все равно будет у себя в кабинете), но она закончится тогда, когда он сможет оставить ее с чистой совестью. Однако принципы Егорова хороши тем, что имеют самое прямое отношение к жизни.

…Однажды у ювелирного магазина была задержана женщина, пытавшаяся сбыть с рук кое-какие вещи, находившиеся в розыске в связи с одним опасным преступлением. Оказалось, что вчера она познакомилась с неизвестным мужчиной, по приметам похожим на преступника, который и подарил ей эти предметы, пообещав прийти еще раз через день. Возник вопрос о необходимости завтра с утра устроить на квартире женщины засаду. Встал Егоров:

— Почему завтра? Почему не сегодня?

Засаду поставили немедля, и преступник попал в нее тем же вечером. Потом он показал, что пришел раньше времени, чтобы убить свидетельницу, которой вчера так легкомысленно подарил опасные для себя улики…

— Думайте, — повторял Егоров. — Что еще можно сделать сегодня из того, что завтра станет поздно?

Снова связались со старшим товароведом. Кто еще мог видеть блондинку в кабинете директора? Оказалось, туда заходила одна из продавщиц. Подняли с постели. Извинились. Та вспомнила, что блондинка что-то говорила про Польшу. Что именно? Ах, вот! Пальто! Она говорила, кажется, что это пальто купила в Польше, куда ездила по приглашению.

Так, зацепка. Но даже если это правда, немало блондинок, наверное, ездило за последнее время в Польшу. Во всяком случае, сейчас, среди ночи, выяснить этот вопрос нельзя. Но что еще можно предпринять, чтобы попытаться немедленно, по горячим следам раскрыть преступление? Что?

— Думайте…

Читатель, возможно, ждет, что такая напряженная работа допоздна, да еще под руководством столь опытного человека вот-вот принесет плоды. Увы! Раскрытие преступления, особенно на начальном этапе, — часто поиски черной кошки в темной комнате, правда, с уверенностью, что она там все-таки есть… Можно сделать все возможное: экспертиза, свидетели, отпечатки пальцев, жилой сектор, связи потерпевшего, весь набор необходимого, — и в результате не получить ничего, вернее, почти ничего. Что там? Некая блондинка, которая когда-то ездила в Польшу?! Но особенность расследования тяжких преступлений состоит в том, что оно не прекращается практически никогда.

Покидая отделение милиции в половине третьего утра, сыщики и следователи не могли, конечно, знать, что до успешного окончания дела впереди долгие недели кропотливейших поисков, не были уверены, что слабенькая ниточка, за которую завтра предстоит потянуть, приведет в конце концов к клубку, что понадобится труд сотен людей, опыт и интуиция десятков для того, чтобы преступник предстал перед законом. Знали другое: как бы там ни повернулось, преступник  д о л ж е н  предстать перед законом и неотвратимо понести наказание.

— Думайте, — говорил Егоров.

Что может быть банальней такого совета? И тем не менее это — тоже одно из правил Анатолия Егорова. Думайте — значит анализируйте, сопоставляйте, ищите отклонения в стереотипе — поведении преступника, своем собственном. Думайте — значит творите. Думайте — значит постоянно напрягайте мозги, направляйте мысль на решение неразрешимой, кажется, задачи.

— Я одно время увлекся аутотренингом, — чуть смущенно признается Анатолий Николаевич. — Даже литературу кое-какую стал изучать. Мозг — удивительная штука… Работает, даже когда ты спишь, когда занят, казалось бы, совсем другим делом. И если суметь направить его работу в нужном направлении… Помните, как Менделеев увидел свою периодическую систему во сне? Перед этим он непрестанно думал о ней. Мне отличные мысли частенько приходят по утрам, во время прогулок с Антоном, в метро. В личное, так сказать, время…

…В Тушинском районе на месте преступления был найден клочок бумаги с номером телефона. Как ни бились следователи, усмотреть связь владельца телефона с потерпевшим не удавалось. А Егорову, верному своему правилу прочитать глазами каждый документ, подержать в руках каждое вещественное доказательство, запали в голову первые три цифры телефона — 463… Это ведь, кажется, в Первомайском районе? Первомайский, Первомайский… Так и ходил он с этим, пока вдруг не выскочило само собой: давнее нераскрытое преступление в Первомайском. Никаких прямых оснований связывать его с тушинским не было, но… Была интуиция, которая есть опыт плюс логика плюс воображение. Владелец телефона имел прямое отношение к убийству в Первомайском районе. Для МУРа это была даже не ниточка — канат. Оба преступления были скоро раскрыты.

Думайте — значит смотрите шире, заглядывайте глубже. Думайте, думайте…

На следующее утро начали поиск блондинок, выезжавших в последние годы по приглашению в Польшу. Сыщики и участковые из отделений милиции вели проверку возможных кандидатов на местах. Учитывались данные словесного портрета, определенный образ жизни, который должна была вести сообщница убийцы, даже наличие кожаного пальто. Прошла неделя, вторая. Но результатов не было.

Сейчас уже не вспомнить, кто первый высказал мысль, что светлый цвет волос у этой женщины мог быть ненатуральным. И кто предложил не тратить силы на тот период, когда кожаные пальто всех марок в избытке появились в московских магазинах. Да это и неважно. Коллективный разум розыска добился результата. Инга Калинина, шатенка, двадцати восьми лет, без определенных занятий, а вернее, с весьма определенными, попала в поле зрения МУРа. С этого момента расследование вышло на качественно новый, очень важный этап.

Следующее правило Егорова: о подозреваемом должно быть известно максимум, а для этого у следователя в деле, которым он занимается, не должно быть ни одного, места, где бы он «плавал», ни одной неясности, ни одного не прочитанного своими глазами документа.

…О требовательности заместителя начальника МУРа Анатолия Николаевича Егорова, о его жесткости, его неумолимых разносах ходят легенды. Примиряет только то, что все знают: так же требователен и жёсток он к себе. Главный способ обучения сотрудников у него — личный пример.

Начальник отдела МУРа Виктор Николаевич Федоров рассказывал мне, как однажды вечером они с Егоровым приехали в отделение милиции, где велась работа по недавно совершенному преступлению. (Тут в скобках надо заметить, что Егоров вообще считает, что основная «страда» начинается у него после семи вечера — конца рабочего дня. «Когда-нибудь отоспимся…» — его любимое присловье.) Встретил их там зам. начальника отделения по уголовному розыску, молодой, только недавно назначенный.

Егоров по своему обыкновению попросил вместо устного доклада все документы по делу: рапорты, объяснения, протоколы допросов. Стал внимательно читать, по ходу задавая вопросы. А это что? А вот тут как понять?

Сначала зам. начальника отвечал бойко, потом стал запинаться, потом и вовсе «поплыл». Егоров медленно свирепел. А потом произошло вот что. В одном показании мелькнул намек на то, что преступники предыдущую ночь провели где-то в районе трех вокзалов.

— Комсомольскую площадь как отработали? — спросил Егоров.

— Да это ж не мой район! — удивился зам. начальника. — К тому же там сам черт ногу сломит!

Егоров встал. Выражение его лица предвещало мало хорошего.

— Собирайся. Поедем на три вокзала.

На площади они разделились. Один взял себе Ленинградский, второй — Казанский, третий — Ярославский.

— Через час встречаемся у отделения милиции, — сказал Егоров.

На языке криминалистики это называется «личный сыск». Федоров задержал двух мошенников, в сговоре с таксистом поджидавших незадачливого клиента. Егоров привел карманного воришку, зам. начальника — ночного торговца спиртным. Они работали до утра: допрашивали, беседовали, изучали обстановку. А к рассвету появилась первая зацепка, ведущая к преступлению, с которого все началось.

Когда снова вышли на площадь, из метро показались уже первые пассажиры.

— Вот так, — сказал Егоров. И добавил: — Когда-нибудь отоспимся…

К тому времени, когда решили наконец задержать Ингу Калинину, о ней было известно многое. Занимается спекуляцией дефицитных товаров, имеет массу знакомых в различных магазинах, образ жизни ведет не монашеский, в связях неразборчива. Но как среди ее разнообразных приятелей определить того, кто вместе с ней совершил тягчайшее преступление? (А о том, что она совершила его не одна, говорил способ убийства.)

Идея, кажется, принадлежала Егорову. Калинину задержали (благо поводов хватало и без убийства), демонстративно дав убедиться соседям, что делают это не кто-нибудь, а именно сотрудники уголовного розыска. Потом начали по одному вызывать на Петровку ее приятельниц из магазинов, предлагая дать показания по поводу спекулянтских занятий Калининой. Егоров рассчитал правильно: только дураку не ясно, что МУР спекуляцией заниматься не будет — передаст дело в УБХСС, а преступник, судя по тому, как он организовал это дело, совсем не дурак. Но такова звериная психология того, кто совершил преступление и скрывается от закона, что он просто не может удержаться и не выяснить: о чем расспрашивают в МУРе приятельниц Инги? Дальнейшее было делом техники: всех, кого вызывали на Петровку, под разными предлогами посещал и расспрашивал Игорь Иванович Зайцев, сорокадвухлетний врач-стоматолог…



Старый, умудренный опытом сотрудник уголовного розыска, ловивший бандитов, кажется, еще до войны, как-то сказал мне:

— В нашем деле погоня и перестрелка — брак в работе…

Зайцева взяли тихо, опомнился он в машине уже в наручниках. Тут, как водится, можно было бы рассказать о том, как эти люди дошли до жизни такой, как им, привыкшим к легким денежкам, захотелось еще более легких. Но сегодня мы говорим не о преступниках. О заместителе начальника МУРа Анатолии Николаевиче Егорове. И поэтому мне хочется привести напоследок один разговор:

— Зайцев, что вы делали в ночь с одиннадцатого на двенадцатое сентября?

— Не помню. Спал дома, наверное.

— Подпишите, пожалуйста, вот здесь.

— Что это? Зачем?

— Всего лишь ваш ответ на мой вопрос.

— А… Бога ради.

— Теперь скажите, почему утром двенадцатого вы неожиданно вылетели в Сочи?

— Почему неожиданно? У меня очередной отпуск.

— Подпишите. Так, хорошо. Теперь посмотрите сюда. Это ваша телеграмма на работу с просьбой предоставить вам отпуск за свой счет? Отправлена из города Сочи двенадцатого числа.

— Не моя!

— Подпишите. Вот бланк, изъятый нами в почтовом отделении. Это ваша рука?

— Моя…

— Вы знакомы с Ингой Калининой?

— Нет.

— Вот здесь подпишите. Глядите: это корешки авиабилетов. В Сочи вы летели, сидя в соседних креслах.

— Мало ли кто со мной летел…

— Тут, пожалуйста. А в гостинице вы жили в соседних номерах. И не надо говорить: мало ли кто со мной рядом жил. Вас видели вместе с ресторане, в баре, на пляже.

— Познакомились в самолете…

— Подпишите. И она сразу доверила вам сдать свое пальто стоимостью восемьсот рублей в комиссионный магазин на ваш паспорт? Эх, Зайцев, жадность вас сгубила!..

Восемь часов с небольшими перерывами длился этот разговор. Восемь часов боролись двое — зам. начальника МУРа и преступник. И победить должен был тот, у кого крепче логика, сильнее аргументы, кто к этому разговору лучше готов.

А Егоров подготовился хорошо. Даже версия о том, что преступники постараются избавиться от пальто-улики, но могут пожадничать, подтвердилась при проверке комиссионных в Сочи. Десятки свидетельских показаний, документов, вещественных доказательств имел он в своем арсенале перед началом допроса. Но, может быть, самым главным была для Зайцева спокойная уверенность Егорова, что он, преступник, никуда от разоблачения и наказания уйти не сможет. И кончился допрос так, как и должен был кончиться:

— Хватит. Не могу больше… Дайте бумагу, буду писать…

Инга Калинина сдалась днем раньше, увидев изъятое из магазина пальто.