— Вы думаете… — начала своим хрипловатым голосом Кэролин Гарднер, но тут же умолкла. Губы ее пересохли, волосы в сером утреннем свете казались менее рыжими, а глаза — не такими зелеными. Вид у нее был весьма полинявший, как будто происшедшее истощило все ее жизненные силы.

— Не вмешивайся, Кэролин, — резко сказал Пол Гарднер. Его глаза покраснели после бессонной ночи.

— Ну-ну, — пробормотал Эллери. — Возможно, мы, как предположила мисс Уиллоуз, устраиваем много шума из ничего. Если позволите, я загляну в кабинет.

Удалось установить, что Жигалина оказала услугу не только самому Иванову, но и его матери. Замдиректора оформила документы, по которым та якобы находилась на лечении в клинике. По материалам, представленным Жигалиной во ВТЭК, Иванова была признана инвалидом второй группы…

Войдя, он закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. Это была маленькая комната, настолько узкая, что казалась необычайно длинной. По-деловому скудная меблировка, строгая аккуратность письменного стола словно отражали прямой и жесткий характер Ричарда Оуэна. Допустить, что кабинет мог послужить местом преступления, было почти невероятно.

Шляхов вызвал на допрос заместителя директора клиники нервных заболеваний.

Эллери осматривался долго и задумчиво. Он не заметил ничего необычного, по крайней мере для глаз постороннего. Затем его взгляд сфокусировался на том, что стояло перед ним. Это выглядело странным… На противоположной стене находилось большое зеркало, тянущееся от пола до потолка и никак не гармонирующее с обстановкой комнаты. Худощавая фигура Эллери и дверь позади нее четко отражались в блестящем стекле. В том же зеркале Эллери увидел над дверью, к которой он прислонялся, отражение циферблата современных электрических часов, причудливо поблескивающего в тусклом дневном свете… Отойдя от двери, Эллери повернулся и посмотрел вверх. Круглые часы из оникса и хрома имели около фута в диаметре.

— Елена Захаровна, — обратился к ней следователь, — расскажите, пожалуйста, о ваших истинных взаимоотношениях с Ивановым.

Открыв дверь, Эллери подозвал Миллана, который присоединился к молчаливой группе в гостиной:

— Какие еще взаимоотношения! — возмутилась Жигалина. — Я лечила его, и только!

— У вас есть стремянка?

— А чем объяснить ваши совместные поездки в ресторан «Русь»? — спокойно спросил Олег Петрович. — Причем в то время, когда Владимир Кириллович лежал в вашей клинике и не имел права покидать больницу?.. Почему вы дали ему ключ от своего кабинета?.. С какой целью оставались у него в палате по вечерам один на один?

Миллан принес нужное приспособление. Эллери улыбнулся, плотно закрыл дверь, взобрался на стремянку и обследовал часы. Шнур находился сзади, скрытый от глаз. Вилка была вставлена в штепсель. Часы работали, показывая, как убедился Эллери, взглянув на свои наручные часы, абсолютно точное время. Закрывшись ладонями от света, он увидел, что цифры и стрелки покрыты фосфором и слабо светятся.

— Ну, знаете! — аж задохнулась от гнева Жигалина. — Вы… Вы думаете, что говорите?! У меня муж, ребенок!..

Спустившись, Эллери открыл дверь, передал Миллану стремянку и вошел в гостиную. Все с надеждой посмотрели на него.

— О них вы почему-то забыли, когда обеспечивали алиби Иванову, занимаясь подлогом, — парировал следователь.

— Ну? — заговорила Эмми Уиллоуз, слегка пожав плечами. — Обнаружил ли великий детектив разгадку всех тайн? Только не говорите нам, что Дики Оуэн играет в гольф на мидбрукском поле в костюме Безумного Шляпника!

Жигалина накинулась на следователя с бранью и оскорблениями, грозила, что будет жаловаться за клевету и ложь. Олег Петрович был готов к этому и молча выслушал ее, дав выговориться. Затем он предъявил показания сослуживцев и других свидетелей, заключения экспертизы. Но Жигалина отказалась отвечать на вопросы Шляхова.

— Ну, мистер Квин? — с тревогой спросила миссис Оуэн.

Так продолжалось несколько раз. Но все-таки факты и улики, добытые следствием, в конце концов, что называется, приперли к стенке.

Эллери опустился в кресло и зажег сигарету.

Жигалина призналась, что по просьбе Иванова положила в клинику Шухмина, подделав при этом соответствующие документы. В свою очередь, показания Шухмина должны были подтвердить алиби Иванова. Подтвердила она и то, что по ее просьбе была выписана карточка в кабинете физиотерапии. Одним словом, она полностью шла на поводу Иванова, с которым состояла в любовной связи. Таким образом, алиби матерого и хитрого преступника рухнуло.

— Тут есть нечто странное. Миссис Оуэн, вы арендовали этот дом меблированным?

Руководству клиники было послано представление, в котором отмечались серьезные нарушения дисциплины в больнице, из-за чего в ней долгое время скрывался опасный преступник.

Она выглядела озадаченной.

В отношении Жигалиной было возбуждено уголовное дело. Ей предъявили обвинение в злоупотреблении служебным положением и должностном подлоге. Следствием не было установлено, что Жигалина знала о преступной деятельности Иванова.

— Меблированным? Нет. Мы сами купили всю обстановку и привезли сюда.

— Ну что ж, — сказал Шляхову подполковник Довжук, когда Олег Петрович положил ему на стол материалы по делу. — Считайте, вы экзамен выдержали на «отлично»… Зайдите, пожалуйста, к Папахину — вас ждет очередное задание…

— Значит, электрические часы над дверью — ваши?



— Часы?

Прошло пять лет… Сегодня Олег Петрович Шляхов — следователь Главного следственного управления МВД СССР. Новые задания… Новые экзамены…

Все уставились на него.

— Конечно. Но при чем тут…

Сергей Львов

— Эти часы обладают свойством исчезать, как Чеширский Кот, если мы продолжим следовать Кэрроллу, мисс Уиллоуз.

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ДЕЛО

— Но какое отношение могут иметь часы к… к исчезновению Ричарда? — резко осведомилась миссис Мэнсфилд.

Мысль записать наши беседы в виде его монолога пришла не сразу. Поначалу я собирал материал для обычного очерка. Но, чем больше я разговаривал с ним, с его товарищами, подчиненными и начальниками, тем больше проникался убеждением, что обычного очерка тут не выйдет. Вкратце, пожалуй, объясню это так: мой герой — герой лишь в смысле журналистском, литературном.

Эллери пожал плечами:

Нет, отчего же, он и преступников выслеживает, и улики собирает, и в хитрые психологические углы кого надо и когда надо загоняет. Но… В обычных очерках редко встречается это «но». Короче, герой мой почти ничего из вышеперечисленных геройских поступков не совершает в одиночку. Такова уж специфика его работы: она делается многими людьми, и успех в ней чаще всего результат самых разных слагаемых. Одни из этих людей делают свою работу лучше, другие хуже. Мой герой делает ее лучше многих других, и поэтому я сегодня пишу о нем.

— Je n\'sais.[62] Будучи не в состоянии заснуть, я в третьем часу ночи спустился за книгой. В темноте я ошибся, перепутав двери библиотеки и кабинета. Я заглянул в кабинет, но ничего не увидел.

Я решил, что, пожалуй, самой лучшей формой объективного рассказа может стать его монолог о себе. Давайте знакомиться. Кузин Сергей Борисович, тридцать три года, капитан милиции, начальник отделения Управления борьбы с хищениями социалистической собственности ГУВД Мосгорисполкома.

— Как же вы могли что-то увидеть, мистер Квин? — спросила миссис Гарднер; ее грудь тяжело вздымалась. — Если было темно…

Вроде и не первое это дело у меня было, и не самое яркое. А начать все-таки хочется с него…

— В том-то все и дело, — ответил Эллери. — Именно потому, что в комнате было темно, я должен был увидеть кое-что, миссис Гарднер.

В тот вечер я, кажется, был последним, кто задержался в отделе. Поэтому стук моей машинки далеко разносился по нашим длинным и пустынным сейчас коридорам. А печатал я примерно вот что:

— Но…


«…Аппаратами БХСС г. Москвы осуществлен ряд мер по пресечению хищений горюче-смазочных материалов в автотранспортных предприятиях и организациях. Анализ следственных материалов показывает, что в некоторых из них сложилась неблагоприятная обстановка с сохранностью государственного имущества. Здесь были распространены хищения бензина работниками АЗС, систематически скупавшими у водителей государственного автотранспорта нереализованные талоны госфонда на нефтепродукты и создававшими таким образом излишки бензина, который затем, продавался водителям личного автотранспорта. Кроме того, операторы некоторых АЗС создавали излишки горюче-смазочных материалов путем недолива, а также смешивания дорогостоящих сортов бензина с дешевыми и реализации смеси по высшей цене. Анализ состояния сохранности горюче-смазочных материалов показывает, что существующий порядок реализации бензина имеет серьезные недостатки, способствующие хищениям и другим злоупотреблениям со стороны работников АЗС и водителей госавтотранспорта…»


— Часы над дверью.

Тут я остановился, перечитал написанное. Ну, с вводной частью, кажется, справился. Теперь следует написать фразу вроде: «В целях устранения этих недостатков Управление БХСС считает целесообразным», поставить двоеточие и… Начнется самое интересное. То, ради чего я сижу здесь поздно вечером один, перед пепельницей, полной окурков…

— Значит, вы входили в кабинет? — нахмурившись, пробормотала Эмми Уиллоуз. — Не понимаю. Ведь часы висят над дверью, не так ли?

— Напротив двери находится зеркало, — объяснил Эллери, — а тот факт, что я ничего не увидел в темноте, представляется весьма интересным. Часы обладают светящимися стрелками и цифрами — следовательно, я должен был видеть их отражение в зеркале. Однако я не видел абсолютно ничего.

Не буду врать, будто я тогда, сидя в пустом кабинете, предавался сентиментальным воспоминаниям о том, как я пришел в милицию, каким был путь от постового милиционера до фразы «Управление БХСС считает целесообразным…». Я работал и ни о чем таком не думал. Но сейчас мне кажется к месту об этом вспомнить.

Все ошеломленно молчали.

Как ни банально это звучит, в милицию я пошел за романтикой. После армии работал шофером и, наверное, дальше стал бы учиться по какой-нибудь «механической» части, если бы не приятель, сотрудник уголовного розыска. Он так восторженно говорил о своей работе! Сейчас уж не знаю, то ли он приукрашивал, то ли я слышал только то, что хотел услышать, по мне, двадцатилетнему, представилась тогда служба в милиции как сплошная череда погонь, засад, словесных боев с хитроумными преступниками. Я подал документы в школу милиции и для начала провалился на экзаменах.

— Не понимаю, — пробормотал наконец Гарднер. — Вы имеете в виду, будто что-то… кто-то стоял перед зеркалом, заслоняя отражение часов?

Если в то время у меня и были какие-нибудь несомненные достоинства, то к ним относилось упорство. На удивление домашним, в шоферы я не вернулся, а надел все-таки милицейскую форму, пусть пока без единой лычки на погонах. Романтика, романтика…

— Нет. Часы находятся над дверью — на расстоянии по меньшей мере семи футов от пола. Зеркало достает до потолка. В комнате нет мебели высотой в семь футов, а уж возможность присутствия там человека подобного роста можно смело отвергнуть. Нет-нет, Гарднер. Кажется, что, когда я туда заглянул, часов не было над дверью.

Человеку, особенно молодому, свойственно с большой неохотой расставаться с иллюзиями. Жизнь и работа ежедневно старались доказать мне, что служба в милиции — это прежде всего нелегкий, хотя и очень важный, полезный труд. Душа жаждала погонь, схваток, а будни преподносили пьяных, которых надо препроводить в отделение, потасовку возле входа в кафе… Но упорство мое по-прежнему оставалось при мне, и однажды я был за него вознагражден: меня включили в оперативную группу по борьбе с кражами из автомобилей.

— Вы уверены, что знаете, о чем говорите, молодой человек? — сердито спросила миссис Мэнсфилд. — Я думала, мы обсуждаем исчезновение моего зятя. И каким образом часов могло не оказаться на месте?

Эллери прищурился:

О, тут все было почти как в настоящем детективе! Три часа полуночи… Идем втроем по темной улице, одетые в штатское. Вдруг я замечаю, как из-за стоящей у тротуара машины выскакивает тенью мужская фигура и опрометью бросается в подворотню. Ускоряю шаг и вижу, как из подворотни вылетают теперь уже две тени, прыгают в автомобиль, ревет мотор, скрипят покрышки… Короче, в ту ночь я хлебнул романтики по полной программе. Во дворе оказалась наполовину раскуроченная машина. Мы вызвали по рации товарищей, подъехали наши ПМГ, начался поиск. И надо же, именно я вспомнил, что где-то видел совсем недавно зеленые «Жигули» с багажником, похожие на те, на которых скрылись преступники! Но где?

— Самым простым. Их убрали оттуда, а после моего ухода вернули на прежнее место над дверью.

Дальше все было так, как я мог только мечтать. Мы подъехали к метро «Измайловская», где я днем нес службу на своем посту. Там в одном из переулочков действительно стояли «Жигули» с багажником. Вернее, в этот момент они как раз отъезжали: преступники занесли в квартиру похищенное и теперь намеревались удрать. Была самая настоящая погоня, им перекрывали пути отхода, загнали в тупик, они пытались скрыться, выскочив из машины. Короткая схватка — и воры доставлены в отделение. В ту ночь, а точнее в то утро, я заснул счастливым. А проснулся с совершенно неожиданным, по очень твердым убеждением, что погони и схватки меня больше не интересуют.

— Но кому могло понадобиться убирать со стены часы, мистер Квин? — удивленно спросила актриса. — Это почти такой же абсурд, как многие страницы «Алисы».

Позднее я понял, что так бывает иногда с исполнением заветных желаний. Но тогда философией не занимался. Просто определенно решил: меня теперь интересует работа, которая больше требует напрягать голову, чем руки и ноги. Так я оказался слушателем Горьковской высшей школы милиции, где готовят сотрудников для органов БХСС. Впрочем, романтики это не отменяло.

— Этот вопрос я задаю и себе, — вздохнул Эллери, — и, говоря откровенно, не знаю, как на него ответить. — Он снова широко открыл глаза. — Между прочим, кто-нибудь видел цилиндр Безумного Шляпника?

Миссис Оуэн вздрогнула:

Итак, я написал «считает целесообразным» и поставил двоеточие. Потом этот документ — нет, всего лишь черновик документа! — будут читать мои товарищи, руководители. Он начнет непростое путешествие по кабинетам, станет обрастать дополнительными фактами, соображениями, рекомендациями. Возможно, в нем поправят стиль, придадут ему более четкую, лаконичную форму. Но начать должен я. Потому что сегодня именно мне поручено обобщить результаты многомесячной работы многих людей — моей и моих товарищей. Поручено, честно говоря, впервые. Поэтому я сижу один в вечернем кабинете, а пепельница передо мной полна окурков.

— Нет. Он… также исчез.

Мне не раз приходилось выслушивать мнение, что главная задача милиции — ловить преступников. И особенно мне обидно бывает, когда подобное говорят про службу БХСС. Обычно я начинаю спорить, стараюсь объяснить, что работа органов внутренних дел должна оцениваться не только по тому, сколько преступлений раскрыто, по в большей степени по тому, сколько преступлений удалось предотвратить. Конечно, такое подсчитать гораздо труднее, но нельзя и не отдавать должное именно этой стороне нашей работы!

— А вы его искали?

Есть такое слегка казенное выражение: «устранение причин и условий, способствующих совершению преступлений». Чтобы эти «причины и условия» устранить, надо прежде всего их выявить. Порой оказывается, что это дело не одного дня, даже не одного месяца. Что такая задача гораздо более трудоемка, чем просто предать суду конкретного расхитителя народного добра. Но и более благодарна: добиться того, чтобы не только другим расхитителям стало неповадно, а сделать так, чтобы возможности такой, расхищать, больше не было ни для кого и никогда.

— Да. Хотите посмотреть сами?

Молодым сотрудникам, которые приходят к нам, на Петровку, говорят: представьте себе, что вы попали на работу в НИИ самого широкого профиля. Здесь от вас потребуется все время что-нибудь придумывать, открывать, изобретать. И не в том даже смысле, что раскрытие преступления действительно походит иногда на научный поиск. А в том, что наше дело беспрестанно требует новых подходов к новым проблемам. Что это за проблемы, думаю, объяснять не надо. А почему среди них попадаются новые, скажу. Расхитители и спекулянты, к сожалению, не стоят на месте. Чуть только наметилась где-то слабина в нашем хозяйстве, пускаются ради прибыли на такие ухищрения… Диву даешься, передавая материал в следственные органы. Но прежде, чем к этому придешь, предстоит работа, работа, работа.

— Нет-нет, я верю вам на слово, миссис Оуэн. Кстати, у вашего мужа нет врагов? — Эллери улыбнулся. — Конечно, это рутинный вопрос, мисс Уиллоуз. Боюсь, что не могу продемонстрировать вам ничего удивительного в области техники расследования.

Когда я молодым сотрудником пришел в управление, мне тоже говорили про НИИ. А очень скоро я на практике узнал, что такое в нашей работе «твори, выдумывай, пробуй». Одним из первых крупных дел, в котором я принимал участие, была «Беговая».

— Врагов? Уверена, что нет, — дрожащим голосом сказала миссис Оуэн. — Ричард был… он сильный человек и иногда держится… грубо и презрительно, но, безусловно, его никто не ненавидел настолько, чтобы… убить. — Она снова поежилась, теснее натянув шелковый пеньюар на тонкие плечи.

Так для краткости называли мы между собой комиссионный магазин на Беговой улице, возле которого возник целый «черный рынок», где торговали разного рода импортным барахлом. Впрочем, так называли его не только мы. «Хочешь джинсы купить? Дуй на Беговую!» «Нужны «фирменные» темные очки? Потолкайся на Беговой, любые на выбор предложат!» Слава эта стремительно распространилась не только по Москве, но и далеко за ее пределами. Доходило до того, что из других городов приезжали в столицу «туристы»: не по музеям походить — прямо на Беговую.

— Не говори такие вещи, Лора, — резко произнесла миссис Мэнсфилд. — Вы все словно дети! Возможно, имеется простейшее объяснение…

Конечно, такое положение не могло долго оставаться незамеченным. Посыпались возмущенные письма от граждан, появились статьи и фельетоны в газетах. Назрел нарыв, который необходимо было вскрыть. Вопрос состоял только в одном: как?

— Вполне возможно, — бодро согласился Эллери. — Полагаю, причина в угнетающем воздействии погоды… Хотя, по-моему, дождь прекратился.

Все уныло повернулись к окнам. Дождь и впрямь перестал, а небо начало проясняться.

Для дилетанта он кажется совершенно ясным. Чего тут церемониться? Стоишь с джинсами в руках возле магазина — спекулянт, в кутузку его! Но закон объективней. Он требует соблюдения прав граждан, среди которых главное место занимает и такое, как презумпция невиновности. Вдруг он не спекулянт вовсе? Вдруг всего лишь купил джинсы у настоящего спекулянта, они не подошли и теперь он простодушно пытается продать их по той же цене? За нарушение правил торговли следует административное наказание, но факта спекуляции здесь нет. Больше того, он может и в самом деле быть настоящим махровым дельцом, но прикидываться случайным человеком. Все равно считать преступником его пока рано. Вину требуется доказать. К тому же у нас после самого первого знакомства с проблемой уже сложилось впечатление, что в разномастной толпе на Беговой случайных людей, привлеченных сюда всей этой нездоровой атмосферой купли-продажи, значительно больше, чем «профессионалов». Но эти-то последние и задают всему тон. Выбрасывают на рынок «товар». Определяют цены. Даже создают, когда им надо, искусственный «дефицит». Выявить их и в буквальном смысле обезвредить и означало для нас «вскрыть нарыв». Устранить причины и условия, способствующие совершению преступлений.

— Конечно, — продолжал Эллери, — возникают определенные предположения. Не исключено — я говорю, не исключено, миссис Оуэн, — что ваш муж был… ну, похищен. Не пугайтесь — это всего лишь теория. Тот факт, что он исчез в сценическом костюме, вроде бы указывает на крайне внезапное и потому, возможно, насильственное… отбытие. Вы не нашли никакой записки? Например, в почтовом ящике? Была утренняя почта?..

Сначала нас было всего трое. Трем молодым сотрудникам БХСС поставили задачу в течение трех месяцев как минимум изучить обстановку возле комиссионного магазина. Конечно, нам помогали старшие товарищи, нас консультировали, нам давали советы. Но «творить» приходилось именно нам. Нова была прежде всего сама задача: не разогнать «толкучку» — ликвидировать!

— Похищен, — еле слышно прошептала миссис Оуэн.

Начали мы с изучения старых уголовных дел в архивах. Там, в следственных материалах, имелись уже указания на некоторые методы, к которым прибегают спекулянты, чтобы удачнее сбыть товар, максимально себя при этом обезопасив. Потом подняли отказные материалы — те, по которым для возбуждения уголовных дел не хватило улик. Там и там мелькали имена, фамилии, клички, адреса. А потом мы отправились — так и хочется сказать «на место преступления».

— Похищен?! — воскликнула миссис Гарднер и закусила губу. Ее глаза стали яркими, как небо за окнами.

— Ни записки, ни почты, — фыркнула миссис Мэнсфилд. — Лично мне все это кажется нелепым. Это твой дом, Лора, но должна сказать, что тебе следует сделать одно из двух: либо отнестись к этому серьезно и сделать официальный звонок в полицию, либо обо всем забыть. Я склонна думать, что Ричард вчера вечером слишком много выпил, сейчас где-нибудь отсыпается и вернется, самое худшее, с простудой.

Нет, не ждите рассказа о том, как мы внедрялись в преступные группы, рискуя жизнью. Как во всяком НИИ, наша «научная» работа подразумевала скорее незаметный кропотливый повседневный труд, чем единоразовое геройство. Мы были дружинниками, постовыми милиционерами (вспомнил молодость!), тороватыми покупателями, незадачливыми приезжими.

Мы не просто смотрели. Мы наблюдали. Делали выводы. Готовились.

— Отличное предположение, — одобрил Эллери. — Если не считать «официального звонка» в полицию. Уверяю вас, миссис Мэнсфилд, что я обладаю… э-э… некоторой квалификацией. Так что пока воздержимся от обращения в полицию, а если понадобятся какие-нибудь объяснения впоследствии, то я их представлю. А пока предлагаю забыть о неприятностях и подождать. Если мистер Оуэн не вернется дотемна, то мы можем посоветоваться и решить, какие принять меры. Согласны?

Потом оказалось, что тех, кто «делал погоду» на Беговой, — всего несколько десятков. Потом — это уже после того, как к нам на подмогу пришли новые и новые наши сотрудники. После того как была закончена вся эта огромная работа. Когда настало время, мы знали все, что нам было нужно. Откуда берется «товар», как он доставляется к магазину, как и кем реализуется. Знали, кто держит джинсы в машине на другой стороне улицы. У кого партия очков в камере хранения на Белорусском вокзале. Чей напарник сидит с сумкой в сквере. Знали даже про квартиру, которую группа спекулянтов, скооперировавшись, сняла в трех троллейбусных остановках от магазина, чтобы возить туда «клиентов». А главное, мы отделили, как говорится, плевела от зерен. В поле нашего зрения остались только те, кто сделал спекуляцию не просто главным, а единственным источником своих доходов. Те, на ком, в сущности, держалась «Беговая» как явление. Дальнейшее было делом техники, и рассказывать об этом неинтересно. Спекулянты — не та публика, при задержании которой случаются погони и схватки. Важно другое: нынешнее поколение молодых москвичей и не помнит, пожалуй, что это было: «комок» на Беговой»…

— Звучит разумно, — печально промолвил Гарднер, потом улыбнулся и пожал плечами. — Могу я позвонить в свой офис, Квин?

— Боже мой, конечно!

Может показаться, конечно, что я слишком далеко ушел в сторону от «бензинового» дела, с которого начал. Ничуть. Общее между ним и делом о спекулянтах с Беговой есть, и немало. Во-первых, начало. Едва только мелкие единичные факты хищения бензина, недолива, пересортицы стали превращаться в явление, поднял свой голос наш главный помощник и опора — общественность. Посыпались возмущенные письма, жалобы. Писали водители, писали те, на чьих глазах жили, безнаказанно богатея день ото дня, «скромные» работники АЗС. Писали и народные контролеры.

Внезапно миссис Оуэн вскрикнула, поднялась и побежала к лестнице.

И дальше тоже все было похоже, если говорить о самом подходе к проблеме, о, так сказать, методологии. Не схватить за руку одного, другого, третьего — вырвать с корнем саму возможность расхищать народное добро.

— Господи, совсем забыла! Ведь дети приглашены на день рождения Джонатана… Что я им скажу?

Конкретные способы, впрочем, наряду со старыми, испытанными, приходилось и изобретать. Снова начинали с архивных, запылившихся уже дел. И обнаруживали для начала, что кое-кто из тех, что проходил здесь как свидетели, теперь мелькает в жалобах граждан. А потом были пробные рейды, во время которых фиксировались факты скупки и продажи талонов госфонда, заправки частных автомобилей на государственных колонках, «работа» слесарей, скручивающих показания счетчиков, факты недолива и пересортицы… Все это собиралось, сортировалось, анализировалось. И заставляло углубляться в поиски причин, условий, требовало проследить за корнями явления.

— Что мастер Джонатан нездоров, — предложил Эллери. — Позвоните всем предполагаемым зрителям «Безумного чаепития» и извинитесь перед ними, миссис Оуэн. Это печальная необходимость.

Не оттого ли могут водители торговать талонами госфонда, что во всех автохозяйствах города создаются неучтенные излишки топлива за счет механического нарушения пломбировки спидометров? Попросту говоря, основная масса спидометров поломана!

Он встал и направился в библиотеку.

Не оттого ли, что при возврате автомашин в парк не производится ежедневное снятие фактических остатков горючего в баках? Не оттого ли, что нормы списания горючего далеко не всегда соответствуют его фактическому расходованию? А это приводит к припискам и незаконному получению премий! И не оттого ли, что фонды ГСМ выделяются огульно на общее количество техники, среди которого есть автомашины, подготовленные на списание, стоящие в ремонте?

День был унылый, несмотря на прояснившееся небо и яркое солнце. Утро тянулось медленно и скучно. Миссис Мэнсфилд заставила дочь лечь в постель и выпить дозу люминала из пузырька в аптечке, после чего сидела около нее, пока та не заснула. Потом старая леди позвонила приглашенным и принесла им от имени семейства Оуэн коллективные извинения по поводу досадного поворота событий. К сожалению, у Джонатана поднялась температура… Мастер Джонатан, извещенный позднее бабушкой об отмене празднества, издал гневный вопль, от которого у Эллери, пребывавшего внизу в библиотеке, по спине забегали мурашки. Понадобились объединенные усилия миссис Мэнсфилд, Миллана, горничной и кухарки, чтобы умиротворить надежду семейства. Пятидолларовая купюра быстро восстановила довольно напряженное entente[63]…. Эмми Уиллоуз провела день в мирном чтении. Гарднеры вяло играли в бридж.

Снова была неимоверная, кропотливая, подчас скучная бумажная работа десятков людей на протяжении многих месяцев. И снова был результат: десятки привлеченных к ответственности расхитителей, сотни тысяч возвращенных государству денег. Но самый главный результат мы мечтали увидеть впереди.

Ленч также оказался унылой процедурой. Говорили крайне мало, и напряжение в атмосфере сгустилось еще сильнее.

«…целесообразным:

Весь день они бродили по дому, словно привидения. Даже актриса начала проявлять признаки беспокойства — она курила одну сигарету за другой, поглощала бесконечные коктейли и хранила угрюмое молчание. Телефон звонил лишь однажды — это был всего лишь местный кондитер, протестующий против отмены заказа на мороженое. Эллери большую часть дня занимался таинственной деятельностью в библиотеке и кабинете. Что он искал, оставалось его секретом. В пять часов Эллери вышел из кабинета — лицо его посерело, между бровями пролегла глубокая складка. Пройдя на веранду, он прислонился к колонне и погрузился в размышления. Солнце успело высушить гравий. Когда Эллери вернулся в дом, уже наступили сумерки; темнота сгущалась с быстротой, характерной для сельской местности.


1. Выйти в Госкомитет нефтепродуктов СССР и Министерство автомобильного транспорта СССР с предложением об установке на всех АЗС города кассовых аппаратов, заблокированных со счетчиками топливно-раздаточных колонок, что позволит обеспечить контроль за использованием талонов.
2. Пересмотреть нормы расхода бензина на автотранспорт.
3. Во всех автохозяйствах Москвы обязать механиков колонн ежедневно производить замеры фактического остатка бензина в баках…»


Поблизости никого не было, в доме царила тишина — его печальные обитатели уединились в своих комнатах. Эллери опустился на стул, закрыл лицо руками и несколько минут сидел неподвижно.

В общем, в этот вечер работать мне предстояло допоздна…

Наконец выражение его лица изменилось — он подошел к подножию лестницы и прислушался. Ни звука. Эллери направился к телефону и провел следующие четверть часа, тихо и серьезно разговаривая с кем-то в Нью-Йорке. Положив трубку, он поднялся к себе в комнату.



Часом позже, когда остальные внизу собирались к обеду, Эллери выскользнул из дома черным ходом, не замеченный даже кухаркой, и некоторое время пробыл в темноте сада.

Давайте прощаться. Оставим капитана милиции Сергея Кузина наедине с пишущей машинкой. Не будем ему больше мешать. Ведь он занят сейчас очень важным государственным делом. И завтра — как обычно — у него снова будет нелегкий, полный забот день.

* * *



Как это случилось, Эллери никогда не узнал. Вскоре после обеда он ощутил сонливость и потом припоминал, что и другие выглядели соответственно. Обед был поздний и холодный — исчезновение Оуэна, очевидно, что-то разладило в хозяйстве, так что горничная со стройными ножками подала кофе только после восьми. Спустя менее получаса наступила сонливость. Они сидели в гостиной, вяло беседуя ни о чем. Миссис Оуэн, бледная и молчаливая, залпом выпила кофе и потребовала вторую чашку. Только миссис Мэнсфилд была настроена воинственно и твердо решила позвонить в полицию. Она питала глубокую веру в полицейские силы Лонг-Айленда, особенно в местного префекта, шефа Нотона, и ясно давала понять Эллери, что считает его абсолютно некомпетентным. Гарднер казался нервозным — он что-то бренчал на пианино в алькове. Эмми Уиллоуз словно залезла в раковину — ее веселье испарилось, она не произносила ни слова. Миссис Гарднер выглядела обеспокоенной. Джонатана со скандалом уложили спать.

Приятная истома опустилась на них, как мягкая снежная пелена. В комнате было тепло, и Эллери сквозь дремоту ощущал капли пота на лбу. Он почти заснул, когда его затуманенный мозг подал сигнал тревоги. Пытаясь подняться, использовав свои мышцы, он в панике почувствовал, что скользит во мглу — его тело казалось налитым свинцом и далеким, как Вега.[64] Последней сознательной мыслью перед тем, как комната и лица компаньонов закружились перед глазами, было, что их всех одурманили каким-то наркотиком…

Головокружение возобновилось, как будто ни на секунду не прерывалось потерей сознания. Перед закрытыми глазами плясали огоньки, и что-то упрямо барабанило в виски. Открыв глаза, Эллери увидел на полу яркие солнечные блики. Господи, прошла целая ночь!..

Он со стоном поднялся, держась руками за голову. Остальные валялись вокруг в разных позах, тяжело дыша. Кто-то — Эллери с трудом различил, что это Эмми Уиллоуз, — пошевелился и вздохнул. Дотащившись до бара, Эллери налил себе скверного шотландского виски. Выпивка обожгла горло, и он сразу почувствовал себя лучше. Подойдя к актрисе, Эллери тряс ее до тех пор, пока она не открыла глаза и не уставилась на него.

— Что… когда…

— Нас усыпили, — прохрипел Эллери. — Всю компанию. Попытайтесь оживить остальных, мисс Уиллоуз, пока я пошарю вокруг. И посмотрите, не притворяется ли кто-то из них.

Шатаясь, Эллери двинулся в заднюю часть дома. За кухонным столом сидя спали над чашками остывшего кофе горничная, Миллан и кухарка. Вернувшись в гостиную, Эллери кивнул мисс Уиллоуз, хлопочущей над Гарднером у пианино, и поднялся по лестнице. После кратких поисков он нашел спальню мастера Джонатана — мальчик все еще спал нормальным крепким сном, громко посапывая носом. Господи, он в самом деле сопит!.. Эллери со стоном заглянул в уборную, примыкающую к спальне. Спустя некоторое время он спустился, вошел в кабинет и почти сразу же вышел, едва держась на ногах и с блуждающим взглядом. Взяв свою шляпу из гардероба в прихожей, Эллери шагнул на солнечный свет. Он провел на воздухе пятнадцать минут — дом Оуэна был окружен лесом и казался изолированным, как ранчо на Диком Западе… Когда мрачный и разочарованный Эллери вернулся в дом, остальные уже пришли в сознание, издавая мяукающие звуки и держась за голову, как испуганные дети.

— Ради бога, Квин… — хрипло заговорил Гарднер.

— Кто бы это ни был, он воспользовался люминалом из туалетной наверху, — прервал Эллери, отбрасывая шляпу и морщась от внезапной боли в голове. — Это лекарство миссис Мэнсфилд вчера давала миссис Оуэн, чтобы она поспала. Использовали почти весь пузырек, а это сильное снотворное! Отдыхайте, пока я проведу небольшое расследование на кухне. Думаю, люминал был в кофе. — Вернувшись, он досадливо поморщился. — Неудача… Madame la cuisinere,[65] кажется, была в ванной, Миллан ходил в гараж взглянуть на машины, а горничная где-то прихорашивалась. В результате наш друг получил возможность высыпать в кофейник почти весь порошок из пузырька. Проклятие!

— Я собираюсь вызвать полицию! — истерически взвизгнула миссис Мэнсфилд, пытаясь встать. — В следующий раз нас убьют в собственных постелях! Лора, я настаиваю…

— Пожалуйста, миссис Мэнсфилд, — устало промолвил Эллери, — не надо героических мер. Вы окажете большую услугу, если пройдете на кухню и подавите зреющий там мятеж. Обе женщины, несомненно, намерены упаковывать вещи.