И еще память окрестных девушек о веселых и ладных ребятах в голубых беретах, о песнях, танцах, дружеских встречах…
Горфлинг пробурчал в ответ:
Что касается генерала Павлова, Ладейникова и некоторых других высших и старших офицеров, им надлежало присоединиться к штабу руководства следующим утром. Для этой цели специальный вагон ожидал их на станции Кингбаум.
— Баран, это же вход, и он заперт. Просто эта дорога короче, чем остальные.
Отъезд был назначен на двадцать два часа.
Шум погони был отчетливо слышен теперь. Охотник поднял руку. У него совсем не было времени на дальнейшие расспросы, так же как и не было возможности подумать о других способах спасения. Он должен был выбраться отсюда вместе с Хуннулом. Его волшебная сила, увеличенная от соприкосновения с горфлингом, вырвалась из его пальцев и разбилась о стену. Скала взорвалась каскадом голубых искр и летящих во все стороны камней, открыв вход.
Глава XXIV
Хуннул выскочил через образовавшееся отверстие прямо на яркий свет. Ослепленный неожиданным светом, Валориан потянулся к уродцу, которого все еще сжимал коленом. Он ясно слышал вопли остальных горфлингов, бежавших по туннелю, и понимал, что не мог им позволить выбраться наружу в царство мертвых. Он сорвал золотой браслет с шеи горфлинга, размахнулся и зашвырнул его так далеко, насколько мог, в темноту туннеля. Одновременно он метнул еще один луч волшебной энергии в скалу прямо над входом как раз тогда, когда из глубины прохода возникла толпа преследовавших его горфлингов. Луч был намного слабее предыдущего, но все же достаточным для того, чтобы закрыть проход огромной кучей камней, грязи и осколков. Разъяренные горфлинги исчезли за стеной падающих камней.
Итак, учения для нас закончились.
Мы выдержали экзамен. Десантники не отступили, десантники выстояли, десантники более суток сдерживали натиск противника и обеспечили «северным» успех! Многие из нас «погибли», но наши войска победно устремились вперед, преследуя «южных». Ура!
Камень за камнем падала лавина, и наконец все смолкло. Глаза Валориана привыкли к яркому свету, поэтому он слез с коня и бессильно прислонился к его вздымавшемуся боку. Жеребец прерывисто дышал.
Теперь «погибшие» отдыхают. Не на том свете, на этом. И довольно весело.
Валориан хотел было рассмеяться от переполнявшего сердце облегчения, но ему удалось выдавить из горла только жалкий хрип. У него больше не было горфлинга, чтобы поддерживать его силы, и теперь от неумелого пользования своим даром он чувствовал себя совершенно истощенным. Он не мог даже стоять от усталости и бессильно опустился на землю, оперевшись на передние ноги жеребца. Золотая корона тяжелой ношей давила на него.
Отоспавшись, во главе с замполитом Якубовским отправились в соседнее село Кингсдорф на встречу с местным населением. «Населением» оказались весьма приветливые ребята и девчата. Впрочем, девчата мне безразличны — я был с Таней. Зато не безразличны Хворосту и Щукарю. Те прямо из кожи вон лезли: и танцевали, и пели, и какие-то фокусы показывали. А Хворост, подлец, по-моему, все-таки тяпнул где-то.
Сосновский на весь вечер прочно засел с вихрастым парнем в очках, как выяснилось позже, руководителем сельской организации Свободной немецкой молодежи. Они устроили целый диспут на тему о методах преподавания математики! Это только Сосновский может…
Он посмотрел на нее так, словно видел впервые. В чистом свете вершины корона сама сияла первозданной чистотой утренней зари и была теплой, словно летнее солнце. Спереди ее украшало четыре заостренных луча, каждый из которых венчал драгоценный камень разной формы и величины, как бы олицетворяя четыре сезона года. Тяжелый обруч был украшен переплетавшимися полосами золота и серебра. Эта корона была достойна богини Амары.
Дойников собрал вокруг себя аудиторию и пересказывал старые кинофильмы, которые ему особенно нравятся. Только и слышно было: «Она Огурцову говорит… а он раз — пистолет… не тут-то было… а тигры раз — на палубу… А Каренин ей говорит…»
Валориан сидел и разглядывал корону богини, когда склон горы осветился ярким светом. Он поднял голову и сразу узнал четыре сияющие фигуры перед собой. Это были почитаемые боги его племени Шургарт, Сорс, Крат и Амара. Он понял это сердцем, хотя ни одного слова не было произнесено вслух. И он пал ниц в благоговейном ужасе.
Я тоже исполнил пару песен, а потом еще аккомпанировал смешанному хору. Чего только не пели: и «Подмосковные вечера», и «Болотные солдаты», и «Пусть всегда будет солнце»…
Танцевал только с Таней.
Четыре божества смотрели на него с мягким выражением на лицах.
Она пользовалась повышенным вниманием. Как же — единственная военная девушка. Я-то танцевал только с ней, а вот она не только со мной. Ревновал, но не очень, так, на всякий случай, чтоб она не обиделась…
— Ты сделала хороший выбор, сестра, — услышал он слова Сорса.
С утра достал, купленное в Москве, колечко. Протянул через него тесьму и одел на шею. Сейчас мучительно размышлял, продумывая как же его преподнести. Чувствовал себя как перед первым прыжком.
— Стоит ли нам продолжить наш план? — спросила она.
Устроили они нам ужин с пивом — старший лейтенант Якубовский разрешил.
Наелись, как удавы. Дойникова приставили за Хворостом наблюдать. Как тому приносили пиво, так в порядке наблюдения Дойников хвать и это пиво выпивал. Пришлось назначить другого наблюдателя.
Валориан слегка вздрогнул от удивления. План? О чем это они говорят? Шургарт кивнул:
Обменялись сувенирами. Мы им значков натаскали, вымпелов. То-то радовались! Они нам тоже — шляпы тирольские с перышками, деревянные фигурки всякие.
— Да… пора.
Отличная встреча, ей-богу. Какая-то теплая, легкая, веселая, как сегодняшняя ночь.
— Прекрасно.
Часов в девять начали прощаться. Обменялись адресами. Проводили они нас за околицу.
Наклонившись, богиня плодородия взяла у Валориана свою корону.
Обратно отправились разными путями. Кому хватило места — в машине. Кто успел — на местном поезде до Кингбаума.
А мы — Таня, Щукин, Дойников и я — безмашинные и опоздавшие — решили пройтись пешочком.
— Благодарю тебя за твое мужество, Валориан. Твой подвиг навеки заслужил мою благодарность. Я хочу отблагодарить тебя за твою самоотверженность и чувство долга. Какой награды тебе хотелось бы?
Честно говоря, мы с Таней это еще на пути туда спроектировали, но ребята, их-то кто просил оставаться? Впрочем, деликатные, тихо-тихо начали отставать. Так что скоро мы вырвались вперед, а они плелись где-то сзади.
Охотник медленно встал на ноги.
Думаете, идем по ровному, гладкому, удобному шоссе? Ничего подобного, по шпалам железной дороги! Мастер спорта, чемпион и рекордсмен Татьяна Кравченко не признает легких дорог! Трудности — ее стихия. Какой смысл идти по ровной дороге, обнявшись и глядя на луну, когда можно прыгать и спотыкаться на шпалах, идя в затылок друг другу и глядя под ноги, чтоб не растянуться? Это куда романтичней. Так она считает. Ну, а верному рыцарю Ручьеву только и остается исполнять капризы своей дамы и, внутренне чертыхаясь, скакать как кузнечику по этим проклятым шпалам!
— Я бы хотел попросить кое-что для моего народа. — Он поднял глаза и посмотрел в лицо богини: — Помоги им обрести новый дом где-нибудь, где они могли бы жить и процветать.
Почему их не кладут с интервалом нормального человеческого шага? Нет, обязательно так, что и прыгать неудобно, и семенить тоже!
Улыбка глубокого удовлетворения показалась на приветливом лице Амары. Она кивнула в знак того, что его просьба услышана.
А Таня словно плывет: она расставила руки и скользит по рельсу. «Правда, я похожа на канатоходца?» Очень! Канатоходец в сапогах и гимнастерке.
Идем. Периодически мне удастся стащить ее с рельса, обнять и поцеловать. Справедливости ради признаю, что она не очень сопротивляется. Но все же ей не нравится, что где-то там бредут Дойников — Соколиное Око и Щукин — Орлиный Глаз, Это ее смущает. В конце концов мы спускаемся на тропинку, что тянется вдоль железнодорожной насыпи у ее подножия. Теперь-то уж однополчане нас не заметят. Тем более что луна куда-то исчезла и стало темней.
Ужасный раскат грома расколол надвое сознание Валориана. Исчезло все — боги и богини, царство мертвых, вершина Илгодена. Охотник погрузился в темноту. Он коротко крикнул и потерял сознание.
Справа от нас протянулось болото, от него тянет чем-то горьким и затхлым, чем-то гнилым. Зато с той стороны насыпи от невидимых сосен долетает свежий дух хвои. Дует ветер, и шум леса набегает волнами. Голоса Щукина и Дойникова давно остались позади: мы ушли вперед на добрый километр.
Откуда-то издалека, из Кингбаума наверное, доносится паровозный свисток.
Смотрю на часы. Без пяти десять. Двадцать один пятьдесят пять, выражаясь нормальным языком.
ГЛАВА 5
Жаль. Я б хотел, чтоб нам еще не два-три километра, а двадцать оставалось. Идти вот так, обнявшись с моей Татьяной, под этим ночным небом. Вдыхать крепкий хвойный аромат. И чтоб смотрели на нас, подмигивая, веселые звезды, и чтоб дорога тянулась, блестящая и прямая, перед нами, как эти рельсы. Чтоб вся жизнь была такой же ясной, прямой и светлой.
Где-то неподалеку раздавалось щебетание птицы. Ее нежные трели подхватывал мягкий ветерок и, резвясь, перемешивал с долетавшими издалека звуками падающего водопада и шелестом листвы вечнозеленых деревьев. Эти мягкие звуки были знакомы охотнику. Они убаюкивали его, пока он лежал неподвижно. Он вслушивался в пение природы довольно долгое время, пока наконец сознание полностью не вернулось к нему, так же как и все остальные способности.
Вот сейчас ненадолго прорвалась луна, и небо посветлело. Я торопливо целую Таню, прижимаю к себе, мы застываем неподвижно, закрыв глаза.
От близости Тани, от соснового густого воздуха у меня кружится голова.
Спустя некоторое время он почувствовал холодящее прикосновение камня к животу, тяжесть давившей на него мокрой одежды и совершенно нежданное тепло солнца, чьи лучи падали ему на лицо. Прежде он не замечал всего этого. Очень медленно и осторожно он открыл глаза. Его лицо было обращено на юг, и там он мог видеть тяжелые темные грозовые облака. Но на западе небо очистилось, и благословенное солнце заливало своими лучами землю. Слава великим богам, он увидел неподалеку пощипывающего травку Хуннула.
И от счастья! От счастья, черт возьми! Вот от чего кружится голова. Странно, почему человек слабеет в самые страшные минуты своей жизни и в самые счастливые? Или в самые страшные не слабеет? Я имею в виду настоящего человека…
Валориан слабо улыбнулся и попытался сесть. Но тут же бессильно откинулся назад на мокрую землю, испустив стон. Сильная боль железным кольцом сдавила голову. Его замутило. Все тело закоченело, он чувствовал себя таким слабым, каким, должно быть, бывает новорожденный младенец. Каждая клеточка мучительно болела. Но самым странным было то, что внутри себя он чувствовал тепло. Это не был горячечный жар, просто тепло.
Я чувствую колечко. Оно холодит грудь и греет сердце. Самое время доставать подарок.
«Что со мной случилось?» — думал он.
Открываю глаза. Но продолжаю стоять неподвижно, крепко обхватив Таню. Мне это кажется? Я напрягаю зрение. Мне это кажется или там впереди, на фоне посветлевшего неба, кто-то. наклонившись над рельсами, быстро и ритмично двигает руками? Что он делает? Боже мой, да он отвинчивает гайки! Я это прекрасно вижу теперь, Я научился видеть в ночи, как днем. Спина сразу становится мокрой. С болота долетает и душит плотный запах гнили — ветер спять повернул. Со стороны Кингбаума вновь слышен паровозный свисток, он стал ближе.
Некоторое время он лежал неподвижно, пытаясь воскресить в сознании прошедшие события. Он вспомнил, как искал проход в горах, вспомнил, как поднялся на вершину утеса, чтобы увидеть, где кончалась бесконечная череда горных вершин. Но все последовавшее за этим было словно подернуто каким-то туманом. Он смутно помнил дождь и гром, а потом с ним что-то случилось. Он даже сжал кулаки от напряжения, но так и не заставил себя воскресить в памяти, что произошло.
Неожиданно приходит спокойствие. Я чувствую себя опять на учениях. Там, на дороге, диверсант «южных» моя задача обезвредить его. Где-то рядом покуривает посредник с белой повязкой на рукаве. Он будет выставлять мне оценку. Она должна быть отличной…
Было непонятно, почему он лежал здесь и чувствовал себя так, словно упал с высокой вершины горы.
Я еще крепче обнимаю Таню. Наклоняюсь к ее уху и шепчу еле слышно:
В голове пронесли странные видения… Посланники и боги… царство мертвых… Илгоден и горфлинги… и яснее всего золотая корона, сверкающая подобно солнцу. Но все эти видения были расплывчаты и перемешаны. Ему казалось, что они были лишены всякого смысла. Если он на самом деле умер, то почему сейчас лежал на краю утеса? Наверное, ему это все приснилось в кошмарном сне.
— Таня, на насыпи кто-то, по-моему, разбирает рельсы. Не шевелись. Что бы ни было, не шевелись…
Головная боль несколько ослабела, поэтому Валориан решил попытаться еще раз сесть. На этот раз ему удалось принять почти вертикальное положение. Он обхватил голову руками. И только тут понял, что его шлем и плащ пропали.
Я целую ее в теплое ухо. И выпускаю из рук.
«Как странно», — подумал он, оглядываясь вокруг.
Неслышно, широкими шагами, согнувшись, подкрадываюсь вдоль насыпи к человеку, там, на пути. Со стороны болота слышен негромкий свист, человек на рельсах отвечает. Значит, кто-то есть еще, кто-то прикрывает… Может, не один. И вдруг новый свисток, громкий, протяжный, — свисток приближающегося поезда.
Мысль работает так ясно, так спокойно и так невероятно быстро…
Меч был на месте, так же как и его золотой браслет, да и все остальные вещи казались нетронутыми. Хуннул по-прежнему стоял под седлом, так что это не было делом рук воров. Но тогда куда же могли подеваться его шлем и плащ, раз он все время пролежал на вершине утеса?
Надо предупредить поезд.
Эта загадка оказалась непосильной для его сознания. В висках гулким громом билась боль, правая рука онемела, и он вдруг почувствовал нестерпимую жажду. Он вспомнил, чаю фляга с водой была приторочена к седлу, и свистом подозвал Хуннула. Черный жеребец насторожился и двинулся к нему, повинуясь приказу. Тут Валориан заметил, что его конь прихрамывает на правую ногу. Это заставило его мгновенно забыть о мучавшей его боли.
Если это диверсия, то уничтожить? Легко сказать. Права выносить приговор и тут же его исполнять мне не дано. А вдруг ошибка! Пусть хоть на одну тысячную, но ошибка. И потом надо задержать, узнать, допросить. Остается — оглушить.
Прыгаю. Спасибо культуризму и армии, тренированное тело послушно взлетает на насыпь.
Охотник вскочил на ноги и, пошатываясь, двинулся навстречу коню. Как только он приблизился к Хуннулу, то сразу понял причину его хромоты. На его правом плече зияла большая рваная рана.
Их двое! Снизу одного не было видно. Они еще ничего не поняли, но один настороженно успел подняться, держа в руке что-то тяжелое. Не задумываясь подскакиваю, наношу удар. Он вскрикивает. Обмякает. Беру на бросок, припечатывая к ….земле?…О!..К рельсе! Мелькает воспоминание как меня впервые Щукарь бросил. Тут вам не спиной об маты, тут спиной на рельсу. Это надолго.
Валориан удивленно воскликнул, внимательно разглядывая ее. По правде говоря, рана совершенно не кровоточила и больше походила на большое клеймо, выжженное на теле лошади. Что бы ни было причиной раны, оно одновременно закрыло поврежденные кровеносные сосуды, стянув края разорванной кожи. Было совершенно невозможно наложить на рану швы. Похоже, что Хуннул останется изуродованным на всю оставшуюся жизнь.
Уже не смотрю как его тело сползает с насыпи. Разворачиваюсь ко второму, одновременно нанося удар рукой. Мимо, в пустоту, ушел гад.
Он уже на пути между мной и поездом. Будет стрелять? Нет, не хочет привлекать внимания. Значит, схватка, ну что ж, хоть он, судя по фигуре, здоровяк, но справлюсь. Диверсант как то неловко взмахивает рукой… Оступился?
Но, ради святого Шургарта, что же могло с ними произойти? И каким образом мог Хуннул получить такой страшный ожог, в то время как его наездник отделался головной болью, легкими ссадинами и синяками?
Нет! Нож просвистел почти неслышно, прошипел в воздухе. Какая боль в плече! Как огонь. Будто руку оторвали, отожгли раскаленным железом! Здорово метает, а все же попал только в руку.
Валориан потер шею жеребца, а затем вытащил баночку с целительным бальзамом, который всегда клала ему Кьерла, когда он отправлялся в дальнюю дорогу. Осторожно он втер мазь в рану Хуннула. Только после этого он позволил себе достать флягу с водой и осушил ее до последней капли.
Опытный, хорошо бы прощупать его, аккуратно, как на тренировке по самбо, делая обманки и выпады. Некогда, поезд близко. Иду на сближение почти бегом. Надо прижаться, вязать захватами. И вот он уже передо мной, в левой руке второй нож! Левша? Какие у него глаза! В них злоба и страх. Не обманешь, я читаю в них страх. Он огромен, с ножом. А у меня одна рука.
Имитирую удар, что бы он провалился с ножом на меня, и тут же бью ногой по его руке. Но нож уже в правой руке диверсанта, а сам он очень близко. Не успеваю… сильный удар в сердце… профессионал, бьет с любой руки.
Вода освежила голову и прибавила его мыслям здравого смысла. Он увидел, что день клонился к закату, и понял, что им с Хуннулом нужно было позаботиться о воде и надежном ночлеге. Он в последний раз оглянулся вокруг в поисках исчезнувшего плаща и шлема, а затем медленно и очень осторожно Валориан повел жеребца под уздцы с утеса в поисках укрытия. Они дошли до небольшого потока воды в долине неподалеку, и тут Валориан почувствовал, как каждая клеточка его тела буквально взмолилась о пощаде, а боль железными тисками неумолимо сдавила голову. У него хватило сил, чтобы снять седло с Хуннула, сделать долгий глоток воды, а затем он упал на траву и глубоко заснул.
Мысль одна — в поезде люди. Некому их теперь будет предупредить и Таня остается лицом к лицу с врагом.
* * *
Но вместо того что бы убить, нож режет ткань, полосует кожу и уходит по касательной! Кольцо! Острие ножа попало в него как в ловушку. Теперь меня от врага не оторвать!
Словно из дальнего далека слышу отчаянный крик Тани, шум приближающегося поезда.
Было за полдень, когда Валориан открыл глаза. Его пробуждение было внезапным, он рывком, словно по тревоге, вскочил на ноги, рука шарила в поисках меча. В голове еще метались обрывки снов, но вот они пропали, оставив после себя лишь неясное ощущение грозившей опасности. Он наклонил голову, пытаясь воскресить в памяти сны. На долю секунды ему показалось, что он видит все очень ясно и четко. Он вел Хуннула по темному туннелю, а над его головой светился яркий шар, созданный его волей. Но, к своему великому раздражению, он ничего больше не помнил, кроме ощущения грозившей ему опасности.
Нет, с пути я не сойду! Ни за что не сойду! Нет такой силы, которая сдвинула бы меня с места. Машинист должен увидеть нас в свете фар. Тогда он успеет затормозить… Но для этого надо, чтоб мы оставались на путях. И я не сойду!
Валориан вздохнул и встал во весь рост. Какой странный тревожный сон! Но все же он пошел ему на пользу. Головная боль несколько утихла, и теперь он чувствовал лишь тупую ломоту в висках, тело его несколько расслабилось, несмотря на то, что он провел ночь на холодной мокрой земле без плаща. Честно говоря, Валориан все еще продолжал чувствовать внутри себя тепло, хотя его со всех сторон обдувал холодный ветерок, долетавший с гор.
Человек наваливается на меня, бьет ножом, — огонь полосует мне руки, я инстинктивно прикрываю локтями грудь, вот где пригодились наращенные культуризмом мышцы! В них вязнет нож.
В какой то момент единственной рукой я все-таки зажимаю его вооруженную руку. Свободной он неистово, как кувалдой, бьет меня.
Он направился к ручью, чтобы напиться, а потом опустился на колени и долго пытливо вглядывался в свое отражение. А выглядел он ужасно. На виске красовался широкий след от удара, должно быть, полученный во время падения с коня. Его темные вьющиеся волосы, которые он обычно завязывал в хвост, были растрепаны и грязны. Валориан всегда следил, чтобы его лицо было гладко выбрито. Но теперь его покрывала густая черная щетина.
А поезд все ближе. Вот все загорается вокруг, все полыхает: деревья, рельсы, враг — этот черный гигантский силуэт. Могучая паровозная фара ослепляет меня…
Валориан был не слишком-то привередлив, но всегда следил за чистотой, поэтому ему было противно на себя смотреть. Он ненавидел свою отросшую бороду. Щетина всегда чесалась, к тому же в ней могли завестись разные паразиты, короче говоря, она совершенно не стоила того, чтобы ее отращивать. Он задумчиво потер заросший подбородок. Как было бы приятно, если бы Кьерла сейчас подала ему горячей воды и принесла свой нож, чтобы побрить его!
Все как в тумане… с трудом различаю крики, топот подбегающих ребят, отчаянный паровозный свисток, шипенье тормозящего поезда.
Огонь… Он разливается по всему телу. Захватывает руки, ноги, живот, виски.
Кьерла! При мысли о ней Валориан рывком вскочил на ноги. Ради всех святых, сколько же времени он уже отсутствовал? Ведь он сказал ей, что его охота продлится не более двух-трех дней, а на самом деле, возможно, задержался уже на семь или восемь. А ведь ему еще предстояла дорога домой. Кьерла будет вне себя. Пора было возвращаться!
Всюду протянулись раскаленные нити… Какие-то тупые удары по голове — он все еще рассчитывает, что я отпущу его. Нет! Не отпущу! Буду держать… И ни за что не сойду с пути!
Он свистнул, надеясь, что Хуннул был где-то неподалеку. Черный конь примчался с холма, где он мирно пощипывал травку, и радостно заржал, приветствуя хозяина. Валориан почувствовал облегчение, заметив, что отдых и целительный бальзам пошли на пользу Хуннулу. Теперь его походка была куда более свободной, он лишь слегка припадал на правую ногу.
Огонь во мне все сильнее, но я уже не ощущаю боли, пламя полыхает, но не жжет…
Спустя короткое время жеребец был оседлан, и они направлялись к северу в сторону холмов Бладирона, где был разбит сейчас лагерь его племени.
А небо такое черное, совсем черное…
* * *
Хотя они и пытались двигаться быстро, но Валориан все же довольно быстро понял, что ни он сам, ни его конь были не способны развить привычной скорости.
Они оба сильно ослабели от ран и голода. Из-за боли им пришлось двигаться неторопливой рысью по горным тропам. Но они старались, как могли, часто останавливаясь и отдыхая. Большую часть пути Валориан шел пешком, чтобы не тревожить поджившую рану Хуннула. Это даже пошло на пользу Валориану, так как давало необходимую нагрузку его ослабевшим мускулам. В неподвижно висевшей правой руке начали появляться признаки жизни. Спустя некоторое время лишь необычное тепло да неутолимая жажда все еще напоминали о случившемся с Валорианом.
И вдруг взрывается, все, целиком, я не слышу взрыва, но небо взрывается… Оно становится ослепительно белым, сверкающим, чистым-чистым…
И еще эти видения. Как он ни старался, он не мог прогнать из головы навязчивых кошмаров. Они живо стояли перед глазами ночью и днем, прогоняя сон видениями горфлингов. Днем ему повсюду мерещилась лучезарная улыбка богини. Он часами размышлял над своими видениями, пока они с Хуннулом двигались к дому, но все же картинки в его сознании оставались разрозненными, словно отдельные части сломанной мозаики. Он не мог найти логики в своих снах, так же как и не знал, правдивы ли они.
Так закончились для Анатолия Ручьева учения.
С усмешкой Валориан подумал, что из этого могла получиться неплохая сказка, чтобы рассказать ее членам племени долгой ночью, сидя у костра. Если бы только ему удалось сложить все разрозненные части в одну достоверную легенду, она точно понравилась бы его слушателям.
И началась война.
Он покачал головой и пошел быстрее. Его семья, скорее всего, считает его погибшим, кроме Кьерлы, конечно. Она никогда не смирится с мыслью о его гибели, и он не хотел причинять ей дополнительные страдания.
И кончилась.
К его величайшему облегчению, стояла сухая теплая погода. Валориан и Хуннул легко находили себе ночлег и воду. Только еда им едва попадалась. Несколько раз вдалеке они видели людей, чадарианских пастухов. Раз им встретился небольшой торговый караван на пути в Сарсисию. Несмотря на владевшее им чувство голода, Валориан инстинктивно избегал встречаться с незнакомыми ему людьми. Лишь немногие снизойдут до того, чтобы помочь какому-то неизвестному племенному охотнику. Большинство же будет стараться украсть его коня.
Она длилась для него лишь несколько минут.
В полдень шестого дня пути Валориан увидел вдалеке красноватые обрывы. Это была долина, где должно было быть его племя на зимней стоянке. Он почувствовал, как его переполняли облегчение, радость и предвкушение встречи, и это лишало его последних сил. Он вскочил на коня и погнал его галопом вперед по склону холма навстречу краснеющим склонам.
Но в эти короткие минуты он готов был отдать все, что имел, все, что дала ему за последний год Родина, армия, И он отблагодарил их чем мог. Он не успел еще ничего накопить: ни заслуг, ни славы. У него была только его жизнь. А между долгом солдата и жизнью для него не существовало выбора.
Но не успели они доехать до первого из них, когда внимание Валориана привлек чей-то крик. К западу от него, там, где в долину спускалась старая дорога, стоял всадник на загнанной лошади и отчаянно кричал, пытаясь привлечь к себе внимание Валориана. Он размахивал руками и галопом гнал лошадь теперь к Валориану по широкой дороге.
На изможденном лице Валориана появилась слабая улыбка, потому что он узнал в этом всаднике Айдана, младшего брата, двойняшку Адалы.
— Валориан! — эхом неслось от обрывистых склонов радостное и облегченное восклицание.
Охотник закатил глаза к небу, когда молодой всадник беспечно осадил своего коня всего лишь в шаге от Хуннула. Айдан совершенно не чувствовал животных, тем более лошадей. Его сила была в молодом задоре, обаянии и способности моментально угадывать человеческий характер. Он был меньше Валориана, густая копна темно-коричневых волос окутывала его голову. На лице сияли серо-голубые глаза и непобедимая улыбка.
Валориан спустился с коня, чтобы обнять своего брата, но чуть не упал от полученного приветствия.
— Ради всех святых, братец, — радостно воскликнул Айдан, — мы уже думали, что ты попал в царство мертвых!
Странная судорога свела лицо Валориана и тут же пропала, но все же она не укрылась от глаз Айдана. Он обнял своего старшего брата, внимательно разглядывая его бледное лицо, его потрепанную грязную одежду.
Поезд, шипя и скрипя, остановился в нескольких метрах, освещая полотно могучей фарой. От него, размахивая руками и крича, бежали люди.
— Ты ужасно выглядишь. Что с тобой произошло, Валориан? — с тревогой в голосе спросил его Айдан. — Много дней мы прочесывали все близлежащие холмы в поисках тебя. Некоторые из наших мужчин все еще продолжают тебя искать. Где ты был?
Валориан горестно улыбнулся. Он крепче прижал к груди брата, словно стараясь вобрать в себя бившую во все стороны энергию молодого человека. Как прекрасно было почувствовать прикосновение человеческого тела!
Внизу у насыпи, бормоча ругательства, Щукин связывал ремнями сброшенного туда Ручьевым первого диверсанта. А на рельсах еще шла борьба. Второй диверсант старался избавиться от руки Ручьева, зажавшей его в беспощадных тисках.
— Я… я не знаю, где я был.
Он схватил Айдана за руку, предупреждая готовые сорваться с его губ вопросы.
Хрипло всхлипывая, как-то странно завывая, он отчаянно вырывался перехватив нож, исступленно рубил им эту железную руку, но она все так же крепко и неумолимо держала его.
— Я все тебе расскажу, когда мы доберемся до дома, чтобы не повторять свой рассказ много раз.
Айдан согласно кивнул головой:
Черные силуэты сцепившихся в отчаянной борьбе казались в свете паровозной фары какими-то кошмарными персонажами театра теней…
— Хорошо, что ты вернулся.
Его голос вдруг прервался, и он отвернулся, взбираясь на своего коня.
Подбежавший Дойников изо всей силы ударил диверсанту ногой в лицо, еще раз, еще. Тот пытался увернуться, закрыть голову. Но Дойников с остервенением, словно автомат, продолжал наносить удары. Его добрые большие глаза уже не были голубыми, они сузились в щелки, стали серыми с синевой, как вороненая сталь оружия.
Вместе бок о бок они ехали по заросшим травой склонам холма, направляясь ко входу в долину.
— Как Кьерла? У нее все в порядке? — спустя некоторое время нарушил молчание Валориан.
Оттолкнув Дойникова, Таня наклонилась над Ручьевым. Торопливо расстегнула, отрывая пуговицы, китель.
— Как и следовало ожидать. Она не спала и не ела восемь дней, — отозвался Айдан. — Ну и жена у тебя, Валориан. Она никому не позволила усомниться, что ты еще жив. Она всех нас заставляла отправляться на поиски тебя и сама тоже искала несколько дней. В ее присутствии никто даже и заикнуться не смел, что тебя больше нет в живых.
Китель, тельняшка — все было пропитано, все залито кровью, кровь была на шпалах, на рельсах, на земле, она обрызгала одежду диверсанта, она залила все кругом. И Танины руки были обагрены ею.
Валориан почувствовал, как у него в груди забилось сердце. Он с трудом удерживался на месте от нетерпения, так ему захотелось поскорее увидеть свою жену. Он хотел снова почувствовать ее тепло, увидеть, как сверкают ее глаза, и положиться на ее мудрость, когда он откроет ей, что с ним приключилось. Возможно, она сумеет помочь ему разобраться с выпавшими на его долю приключениями и понять эти странные сны, проложившие себе дорогу в его память. Он выпрямился в седле, и Хуннул, почувствовав это, поскакал быстрее.
Таня в безнадежном отчаянном объятии сжимала ладонями голову Ручьева, судорожно прижимая к себе. Она вся сотрясалась от беззвучных рыданий, рыданий без слез. Она пыталась как-то повернуть неподвижное тело, положить его как-то удобней. Словно не было ему сейчас все равно…
Они выехали к неглубокому потоку, который петлял между склонами, и поехали по узкой, едва различимой тропинке, которая, повторяя изгибы ручейка, вела в долину.
Теперь Айдан ехал впереди, и Валориан вдруг заметил, что на нем были мягкие кожаные ботинки, одежда, подвязанная в нескольких местах, и куртка чадарианского покроя. За седлом была приторочена сумка, из которой выглядывали два козленка.
Прибежали люди. Специальный поезд, всего и состоявший-то из трех вагонов, вез на новую штаб-квартиру руководств учений советских офицеров и офицеров Национальной народной армии.
— Айдан, а чем ты занимался все это время? Опять воровал?
Айдан постарался изобразить на лице обиду, когда повернулся к нему в седле.
Сейчас они молча стояли вокруг.
— Нет! По крайней мере, не в этот раз! Я был честным торговцем, продал несколько сплетенных Линной ковриков, а заодно слушал последние новости.
— И для этого ты вырядился в чадарианские одежды?
Пришедших в себя диверсантов увели. Щукин и Дойников попытались поднять тело Ручьева, но Таня посмотрела на них таким взглядом, что они торопливо отступили. Она продолжала стоять рядом с телом на коленях. Золотые волосы, закрывавшие лицо, сверкали, окровавленные руки по-прежнему сжимали голову Ручьева.
Айдан раздраженно кивнул головой:
— Ты лучше меня знаешь, что с племенными охотниками чадарианские торгаши никогда не ведут себя честно.
Ладейников вышел вперед. Он наклонился над Таней, обнял ее за плечи, что-то тихо зашептал на ухо.
Валориан подавил в себе раздражение. Не было смысла пытаться внушить Айдану, что он поступал плохо, потому что он никогда не слушал никого, кроме себя. Он был очень упрям, настойчив и, на свое счастье, умен.
Он больше всего на свете обожал ездить в чадарианскую столицу Актигориум, переодевшись торговцем, чтобы узнать последние новости и продать что-нибудь, а может, обменять или украсть. Это было очень опасно, потому что если бы солдаты Тарниша заподозрили его в чем-нибудь, они бы немедленно поймали и избили бы его до смерти, а потом подвесили бы его тело на всеобщее обозрение на главной стене городской крепости. Но вся проблема была в том, что Айдан был крайне ловок и удачлив. Он бегло говорил на чадарианском диалекте и мог легко сойти за своего, к тому же он великолепно умел маскироваться. Несколько раз он вовремя предупреждал свой клан о предстоящих набегах сборщиков податей Тирраниса и привозил с рынка много вещей, которые племя было не в состоянии сделать само.
По знаку генерала Дойников и Щукин унесли своего товарища. Таня, уткнувшись в грудь Ладейникова, рыдала, теперь уже не сдерживаясь.
Валориан никак не мог понять той странной притягательности, которой обладал для Айдана город. Сам он ненавидел толпу людей, узкие улочки и постоянный шум, хотя и не мог не отдать должное талантам своего брата.
Чуть позже прибывшие полиция, солдаты, прочесали лес, болото и без труда задержали третьего диверсанта. Полицейские быстро разобрались в арестованных. Белый и Черный — было ясно — лишь пешки, обычные пешки на шахматном поле холодной войны.
Валориан решил сменить тему.
— Зачем козлята?
Вот Крутов — другое дело. Он фигура покрупнее. В задней комнате станционного помещения полицейский офицер снял с него первый допрос. Крутов отвечал охотно, скрывать не имело смысла. Он слишком хорошо знал своих помощников, чтоб хоть минуту сомневаться. Они выложат все. что знают, спасая шкуру. Ну, что ж, Крутов не мог их упрекать, когда-то и он сделал то же. Шкура — она ведь всего дороже.
— Линна просила. Считается, что у них очень мягкая длинная шерсть, когда они вырастают. Она хочет попробовать использовать ее для вязания.
Несмотря на то что в голосе Айдана слышалось недовольство от того, что он должен был перевозить козлят, Валориан понял, что его брат был горд. Линна была его невестой и считалась лучшей вязальщицей в племени.
Вот и пришло время расплатиться по длинному (ох, какому длинному!) счету. Он давно ждал этого часа, гнал подступающий страх, старался не думать, а сам все время ждал, все время знал, что этот час пробьет.
Полуобернувшись в седле, Айдан проговорил:
— Я слышал, что через несколько дней нам может нанести визит Сергиус. Похоже, что нам грозит дань генералу Тирранису.
Теперь пробил.
Валориан с трудом подавил вырвавшийся из груди стон. Меньше всего на свете в данный момент он хотел бы спорить с Сергиусом Валентиусом о налогах, которые его семья все равно не могла уплатить.
Крутов не строил иллюзии о своей дальнейшей судьбе. О нем никто не вспомнит, и оплакивать его никто не станет.
Некоторое время они мирно ехали вперед, углубляясь все глубже и глубже в холмы. Долина постепенно сужалась, и холмы становились выше. Чувствуя облегчение от того, что он уже почти был дома, Валориан наслаждался видами родного пейзажа с радостью, неведомой ему ранее. Обычно же он с трудом выносил эти каменные стены, ограничивающие долину. Зимой здесь было холодно и сыро, в долине росло слишком много деревьев и было мало корма для лошадей, а почва почти повсеместно состояла из камня, поэтому он чувствовал себя здесь неуютно. Но, с другой стороны, холмы предоставляли великолепное укрытие от зимних ветров и пока что неплохо хранили их от тарнишей.
Однако скоро семья снимется с места. Как только на свет появится последний весенний приплод у скота, семья отпразднует Праздник Рождения, вознося хвалу богине Амаре, а затем соберет свои шатры и палатки, сгонит скот в стадо и поднимется выше в горы на летние пастбища.
А может, удастся уцелеть? Пусть дадут двадцать… двадцать пять, да хоть сто лет! И ушлют в самую даль, где только мох, да лишайник, да снег, да белое полярное солнце. Но русский снег… И русское солнце…
Валориан предположил, что их переход может произойти быстрее, чем прежде, потому что за время его отсутствия весна высоко продвинулась в горы. За долгие дни бесконечного дождя весь снег был смыт из долины, и теперь благодаря теплу солнца долина покрылась толстым ковром зеленой травы и вьющихся растений. Везде, где только падали лучи солнца, виднелись белые, голубые и розовые головки полевых цветов.
И пусть с зари до заката, в пургу и мороз долбит и копает звонкую промерзшую землю.
Неподалеку Валориан уже видел то место, где ручей резко поворачивал вправо, огибая выступ скалы. За этим выступом долина расширялась в овальный луг, довольно ровный и покрытый травой. Валориан знал, что там он увидит раскинутые шатры своей разросшейся семьи, которая считала его своим предводителем.
Но русскую землю…
Он был настолько счастлив от предвкушения предстоящей встречи с домом, что совершенно не обратил внимания на подозрительный взгляд, брошенный Айданом в сторону выступа скалы, когда они проезжали мимо.
— Ранулф должен был стоять на посту, — проворчал Айдан, возвращая Валориана на землю. — Если он снова спит, я выпущу ему кишки.
Крутов застонал. Ох как хочется жить! Любой ценой, как всегда, любой ценой, только жить!
Валориан бросил короткий взгляд на вершину уступа, где обычно всегда стоял часовой, но там никого не было. Он вздрогнул. Каждая семья обязательно выставляла вокруг своей стоянки часовых, чтобы предохранить себя от нежданных визитеров или нападения противника. Один неосторожный часовой мог погубить всех.
Но здесь были иные люди, иные мерила, и все, что он мог предложить — унижение, предательство, свои руки убийцы, — их не интересовало.
Два всадника поспешили пришпорить коней и помчались вперед по тропинке, огибая выступ скалы, и дальше сквозь заросли высоких сосен. Тропинка сначала недолго поднималась вверх, а затем снова сбежала вниз в долину, на широкий травянистый луг. Валориан и Айдан поднялись на самую вершину утеса и остановились, чтобы посмотреть на лагерь.
На первый взгляд казалось, что все в долине было нормально. На самом дальнем восточном краю луга, где трава была гуще и сочнее, мирно паслось несколько лошадей. Группа мальчишек, собрав в стадо несколько коз и овец, гнала их к потоку воды около северного склона холма. Сама стоянка мирно дремала, раскинувшись прямо у ног всадников.
Звякнул засов. Открылась дверь, и в глухую, без окон, комнатку, куда его временно заперли, вошел человек.
Рука Валориана медленно потянулась к мечу и бесшумно вытащила его из ножен. Что-то было не так. Он чувствовал это. Стоянка была чересчур мирной. Никого не было видно между шатрами или у костра в центре, да и все окружающее пространство было странно безжизненно.
Это был советский генерал.
— Куда все подевались? — прошептал он.
Свет тусклой лампочки падал на его высокую фигуру, на лицо, словно высеченное из дерева, освещал старый шрам на левой щеке, воспаленные светлые глаза.
Айдан не расслышал его слов.
— Откуда это? — спросил он и указал на меч в руке Валориана.
Ладейников! Крутов мгновенно узнал его, несмотря на генеральскую форму, несмотря на прошедшие без малого тридцать лет и следы этих лет на суровом лице.
Охотник кинул взгляд на лезвие меча, а затем с недоумением начал внимательно рассматривать его. Во время дороги домой у него не было необходимости доставать свой меч, поэтому он не видел его с того самого дождливого полдня на вершине утеса. Но с мечом произошло совершенно невероятное. Неведомым жаром лезвие было опалено дочерна. Этот огонь не только расплавил лезвие почти до рукоятки, но и покрыл его края зазубринами. Теперь вместо прямого, вытянутого меча в руках Валориана было нечто наподобие языка пламени. Вне себя от отвращения Валориан сунул меч обратно в ножны. Этот меч принадлежал до него его отцу и деду. А теперь, скорее всего, он стал совершенно бесполезным, стащить новый у тарнишей он не мог, а других способов раздобыть оружие у него не было.
Дверь тихо закрылась за вошедшим. Они остались одни.
— Я не знаю, как это случилось, проворчал он, — но все же, куда все подевались?
Айдан долго смотрел на него. Он слишком любил своего брата, чтобы усомниться в правдивости его слов, но он не мог не озадачиться таинственным появлением Валориана. Он сделал знак в сторону лагеря.
Крутов вскочил. Вместе с Ладейниковым в маленькую, тускло освещенную комнату словно ворвался давно забытый мир. Снежное поле, озаренное кровавыми сполохами, черные силуэты обгорелых деревьев и трупы, трупы кругом, и он, Ладейников, весь в крови, прошитый автоматной очередью, преданный, брошенный Крутовым…
— Большинство мужчин и мальчишек занято твоими поисками или охотой, а Мать Вилла говорила что-то о том, что возьмет всех женщин собирать травы и семена. Об остальных мне неизвестно.
Твердость в голосе Айдана заставила Валориана справиться со своим раздражением. Не следовало переносить владевшие им чувства на брата. Он уже готов был извиниться, как вдруг раздался звук, от которого кровь застыла в жилах Валориана.
И все, что было потом — долгий путь измен и преступлений и все эти убитые, зарезанные, расстрелянные, — тоже вошло сейчас в комнату вместе с Ладейниковым. Вся его, Крутова, мрачная, кошмарная жизнь…
Гневные голоса неслись из загонов, где семья обычно держала своих лучших лошадей, а также подрастающих животных. Это огороженное место находилось рядом с водой и вне пределов его видимости, так как было скрыто деревьями, но все же он мог узнать голоса кричавших. Один голос принадлежал Кьерле, которая яростно кричала в ответ на голос Сергиуса Валентиуса, сборщика податей на службе генерала Тирраниса.
Минуту он стоял, зажмурив глаза, словно желая спрятаться от этих призраков.
— О боги! — простонал Айдан. — Он явился раньше на два дня!
Потом сел, опустив голову, стараясь скрыть лицо.
Внезапно голос Кьерлы сменился рыданиями, полными гнева и страха, и душа Валориана ушла в пятки. Его реакция была мгновенной: он вонзил шпоры в бока жеребца и дернул поводья. Жеребец пулей рванулся вперед с площадки вниз по тропинке, петлявшей между деревьями, Айдан следовал за ним.
Словно молния ворвался черный конь на стоянку, вихрем пронесся мимо кучи мусора и вылетел из-за деревьев на широкую прогалину, где находились загоны.
— Ну, здравствуй, Крутов, — Ладейников тоже сел. Он говорил негромко, своим обычным, чуть хрипловатым, голосом. — Вот и свиделись.
По команде хозяина он резко остановился и замер, чуть не встав на дыбы, и возбужденно заржал. Это неожиданное появление повергло практически всех, находившихся в загоне, в полнейшее удивление.
— Вот и свиделись. — эхом отозвался Крутов. — Ты изменился, Василий. Генерал! Вон колодок набрал. Штук двадцать небось?
Лицо Валориана исказилось от гнева, когда он увидел картину, разыгрывающуюся в ближайшем к нему широком загоне. Один солдат Тарниша вел к воротам четырех беременных лошадей, совершенно явно намереваясь увести их, а два остальных солдата мечами удерживали членов племени на безопасном расстоянии. Эти кобылы были последними чистокровными лошадьми харачанских кровей, древнейшей линии выведенной кланом породы, и лучшими из имевшихся у Валориана производительниц.
Похоже, что Кьерла безуспешно пыталась остановить солдат. Она лежала на спине в грязи загона, очевидно, получив удар Сергиуса. Сборщик податей крепко сжимал ее запястья.
— Побольше, — сказал Ладейников, — побольше. А у тебя? Не вижу что-то. Ты же верой и правдой служил. Где ж награды?
Он поднял голову, когда конь ворвался на прогалину, и торжествующая усмешка исказила его смуглое сморщенное лицо.
Крутов поднял голову. Горящий взгляд из-под черных густых бровей был устремлен теперь прямо в лицо Ладейникова.
— Ты опоздал со сбором податей, Валориан, — прокричал он. — Мне пришлось прийти сюда за ними самому, и тебе это дорого обойдется.
— У меня другие награды, Василий, — голос его дрожал от ненависти, — другие. Прихлопнул сегодня твоего большевичка, вот мне и награда!
Кьерла яростно сопротивлялась, ей уже почти удалось высвободить руки. Ее лицо было обращено теперь к мужу со смешанным выражением надежды, радости, гнева и ярости, с которой она пыталась освободиться от цепких пальцев тарниша.
Сергиус слегка присвистнул от удовлетворения, когда он рывком поставил ее на ноги и подтолкнул к своей оседланной лошади.
— Большевичка? — Ладейников говорил все так же спокойно, и только хорошо знавший его мог бы угадать то огромное напряжение, которое скрывалось за этим внешним спокойствием. — Комсомолец он. Понимаешь? А, впрочем, ты прав, пожалуй. Большевик тоже.
Глубоко внутри сознания Валориана вдруг зародилась неведомая ему сила. Она становилась все сильнее, питаемая чувством его гнева, наполняла его кровеносные сосуды, подбадривая усталое тело. Эта энергия становилась все яростнее и сильнее, и вот ею, казалось, дышала уже каждая клеточка его существа. Но Валориан не узнал своего дара волшебства. Он видел только, как его любимую жену подталкивали к коню тарниша. Раньше других женщин силком уводили из племени на потеху похотливого Тирраниса, и они никогда не возвращались назад. Он двинул Хуннула вперед.
— Уж куда! — Крутов зло усмехнулся. — Вон каких вырастил! Каким сам был. Не отступил, насмерть стоял… Только ему от этого проку мало. Могилку-то я ему вырыл.
Сергиус уловил движение коня и, вытащив нож, нацелил его на Кьерлу.
— Еще одно движение, охотник, и эта женщина будет кормить могильных червей.
— Думаешь, вырыл? — Ладейников помолчал. — Нет, Крутов, не могилу ты ему вырыл. Памятник поставил.
При виде выражения на лице Валориана он прикусил губу и решительно подтолкнул Кьерлу к боку своего коня, порвав верх ее платья.
Валориан не думал о том, что он делает. Он просто подчинился внутреннему инстинктивному порыву. Внезапно перед его глазами возникла часть его сна со слепящей ясностью, он увидел смертельный голубой луч энергии. Подняв руку, он выпустил его вперед.
— Памятник?
Из недр его тела возникла и вырвалась наружу созданная даром богов его волшебная сила. Она молнией пронзила полуденный воздух и, ударив в грудь Сергиуса, опрокинула сборщика податей навзничь. Кьерлу тоже сбило с ног, а конь сборщика испуганно заржал и унесся прочь, закусив удила.
— Да тебе все равно не понять, не старайся.
В последовавшее за этим мгновение все замерли. Никто не двигался и не говорил. Люди лишь могли молча смотреть на Валориана. А он смотрел на свои руки. За долю секунды все разрозненные части его снов встали на место, и теперь он совершенно точно знал, что то, что с ним произошло, случилось на самом деле. В него ударила молния, и он умер. Он спас корону богини Амары от горфлингов, и она в благодарность вернула его к жизни, оставив ему волшебный дар. Словно громом пораженный, он вдруг понял все безграничные возможности, которые открывал ему его дар. Он перевел взгляд на дымящееся тело Сергиуса, пораженный тем, что сделал.
— Куда уж мне! Я ведь не генерал. В академиях не учился…
Легкое движение нарушило тишину. Три солдата Тарниша, как один, вскочили на лошадей, но Айдан опередил их. Он размахивал своим луком и кричал:
— Остановите их!
— Ну как же не учился? — Ладейников усмехнулся. — В бандитах тебе уж, поди, меньше, чем полковничьи, погоны не носить? Как не учился! А нож метать? А безоружного резать? А поезда с людьми взрывать где учился?
Ближайший к Валориану солдат вздрогнул и упал, две стрелы, выпущенные Айданом, торчали из его спины. Другого поразил кинжал, брошенный кем-то из пожилых мужчин племени. Третьему же почти удалось вскочить на коня, но и его сбил запущенный умелой рукой камень.
Валориан не пошевелился во время этого убийства. Его переполняли собственные мысли. Только когда Кьерла подошла и встала прямо перед его конем, он заставил себя посмотреть ей в глаза.
— Нож метать, поезда взрывать? — Крутов вскочил. — А твои ребята, твои «береты голубые», они не умеют? Не учишь ты их ножом орудовать, часовых снимать, поезда взрывать? Не учишь воевать?
Ее зеленые глаза смотрели подозрительно, на лице застыла холодная маска. Кьерлу никогда нельзя было назвать красавицей, но меньше всего это слово к ней подходило, когда она была разгневана. От ярости ее длинный нос, широкие зубы и вытянутое лицо делали ее похожей на лошадь, готовую укусить. Веснушки, покрывавшие кожу, скрыла красная волна ярости, а черные брови угрожающе сошлись над переносицей. Длинные черные волосы, заплетенные в косу, были спутаны и грязны. Она не обращала ни малейшего внимания на свое порванное платье, лохмотья из которого торчали во все стороны.
— Верно. Учу воевать. — Ладейников не повышал голоса. — И нож они умеют метать. Но в кого? И часовых снимать. Но чьих? Только не учу я их деревни жечь, людей пытать, детей убивать, женщин насиловать. Не учат у нас этому в Советской Армии. Уж ты-то знаешь, ты же в ней служил когда-то. Забыл? Еще бы! Это там можешь врать, но мне-то зачем? Я своих учу мир на земле защищать. Ведь когда мы фашистов убивали, мы же мир спасали. Потому что фашисты занесли над ним руку. А сегодня, сам видишь, с немцами вместе учимся воевать. Против кого? Против фашистов же.
Валориан подумал, что еще никогда прежде она не выглядела так мило.
— Кто ты? — в ярости прошипела она. — Ты похож на Валориана, но ты делаешь вещи, которые он никогда не мог делать. Так кто же ты?
— Здорово получается. — Крутов усмехнулся. — Воевал за Россию, немцы чуть не расстреляли — еле шкуру спас. Теперь против России воюю — опять же немцы казнить будут.
Охотник слез с коня, словно слабый старик, и остановился рядом с головой Хуннула. Все члены племени — его две тетки, несколько племянников и племянниц, дядя Кьерлы, несколько детей — собрались вокруг него. Их лица выражали слабость и страх. Даже с лица Айдана исчезло выражение облегчения и благожелательности.
— А, понял все-таки! — Ладейников опять говорил тихо. — Понял, значит! То-то и оно. Не те немцы. Иные… Так-то, Крутов.
Валориан не мог винить их. Он появился неизвестно откуда и принес с собой дар, которым пользовались лишь боги.
— Судить меня они будут? — еле слышно спросил Крутов.
Он услышал, как маленькая племянница проговорила тихо:
— Может, он горфлинг?
— А кто же? Ты в их стране совершил преступление, их суду и подлежишь.
— Слишком большой, — ответил ей дядя. — Скорее, это привидение.
— А может, и Посланник, — пробормотала тетушка. Люди затаили дыхание при одной мысли о такой возможности и сделали шаг назад.
— Я ж против наших… против ваших… вашего же… — Крутов вдруг подался вперед. — Слушай, Василии. — глухо заговорил он, — мы ведь когда-то вместе… за партой одной сидели… ты же мать мою знал, на одной улице жили… Помоги… Помоги, Василий, ради всего старого. Нет, ты не думай. — он поднял руки, — я не прошу, чтоб освободить. Ни ради бога! Только жизнь сохрани, а, Василий, жизнь! Ну к чему она вам? Пусть ушлют навсегда, пусть в рудники, Я еще работать могу. И расскажу все, слышишь, я много знаю. Василий, я им, — он указал на дверь, — не все сказал. На всех укажу, я много знаю… Ты же можешь… — Голос Крутова дрогнул. — Скажи им!
Только Кьерла не отошла от него. Она внимательно смотрела на мужчину перед собой, изучая каждую клеточку его лица. Она смотрела сквозь грязь и щетину, покрывавшие его лицо, ссадины на висках и видела прежние неизменные черты лица Валориана. Если это и не был Валориан, то это была его совершенно точная копия, начиная с морщин на шее, прямого носа и шрама на лбу. Глаза тоже были такие же сверкающе голубые, но в них сквозило какое-то незнакомое ей прежде выражение.
— Хватит! — Ладейников снова встал. — Судить тебя будет суд Германской Демократической Республики. И он решит твою судьбу. Одно скажу: была б моя воля — вот здесь, сейчас пристрелил бы. Так-то, Крутов…
Их взгляд был тяжелее и пронзительнее, словно они горели и видели далеко вперед, подобно глазам орла. Ее гнев сменился смятением. Она придвинулась ближе и робко дрожа потянулась к его щеке.
— Я — Валориан, — обращаясь к ней, сказал он, и она поняла, что это была правда. И разом откинув в сторону владевшие ею страх и сомнения, она бросилась к нему в объятия.
И вдруг Крутов начал кричать — громко, визгливо, задыхаясь, захлебываясь словами:
Позже ночью, после вечерней трапезы, вся семья, состоявшая из пятидесяти двух человек, собралась вокруг центрального костра, чтобы послушать сказание Валориана. И он все без утайки рассказал им, начиная с того момента, как решил отдать добытое им мясо солдатам Тарниша и кончая его возвращением в племя. Затаив дыхание, люди жадно ловили каждое его слово.
— Стреляй, стреляй, сволочь! Герой проклятый! Васька Ладейников в чинах да орденах, а Крутов — дерьмо собачье? Так? Зря радуешься. Меня хлопнете, другие есть. Мы из всех щелей к вам ползем, из всех нор! Ночью вас будем бить, детей ваших душить, из-за угла стрелять! А вы будьте прокляты, вы все! И ты, и твой этот, которого я прирезал нынче…
Закончив свой рассказ, он создал своей силой светящийся шар над лагерем и смотрел, как люди изумленно глядели на него. Ему было интересно, что они думали обо всем этом. Боялись ли они его дара? Были исполнены благоговейного ужаса? Не верили? Он мог все это чувствовать и даже больше. Один вопрос снова и снова звучал в его сознании — почему он? Какую цель преследовала Амара, возрождая его к жизни и даря ему способность повелевать волшебными силами? Была ли это просто благодарность или здесь таилось что-то еще? Он погасил свой свет.
— Что же нам теперь делать? — спросил кто-то в темноте.