Вайль Узи
Полутора часами раньше поредело, а затем и почти сошло на нет уличное движение. Одновременно стих шум, который поднимали веселые посетители ресторанов и пивных, возвращающиеся домой. По улицам уже проехали уборочные машины, оставившие за собой на асфальте мокрые грязные полосы. По длинной прямой улице промчалась машина скорой помощи, завывая сиреной. Медленно и почти неслышно проехал черный автомобиль с белыми крыльями, антенной на крыше и большими буквами «ПОЛИЦИЯ» на дверцах. Спустя пять минут раздался тихий звон: рука в перчатке разбила стекло витрины, потом прозвучали легкие торопливые шаги и тут же на соседней улице, взревев, рванул с места автомобиль.
- Так, теперь относительно детей, - почти ласково произнес он и огляделся. - Дети есть?
Мужчина на балконе видел все это. Балкон был обыкновенный, с железным решетчатым ограждением впереди и жестяными перегородками по бокам. Мужчина стоял, облокотившись на железные перила, и огонек его сигареты светился в темноте маленькой темно-красной точкой. Каждый раз, когда мужчина докуривал сигарету, он гасил ее, аккуратно извлекал сантиметровый окурок из деревянного мундштука и клал его рядом с остальными. Десять таких окурков уже аккуратно лежало друг возле дружки на тарелке, стоящей на маленьком садовом столике.
- Есть, девочка, - ответил Меир.
Было тихо, настолько тихо, насколько можно ожидать теплой ночью в начале лета в довольно большом городе. Еще какой-нибудь час, и по улицам начнут ходить разносчики газет с переделанными детскими колясками и приступят к работе дворники.
- И сколько ей?
Холодный серый полумрак постепенно рассасывался, над крышами пяти— и шестиэтажных жилых домов появились первые нерешительные лучи утреннего солнца и начали заигрывать с телевизионными антеннами и круглыми трубочками, выступающими из широких кирпичных труб на крышах на противоположной стороне улицы. Потом свет упал на оцинкованное железо крыш, быстро передвинулся ниже и начал красться по желобам и побеленным кирпичным стенам с рядами окон. Большинство окон было закрыто опущенными шторами или жалюзи.
- Полгодика, - устало сказал Меир. - У вас еще надолго, а?
Мужчина на балконе перегнулся через перила и смотрел вниз на улицу. Она тянулась с севера на юг, была длинная и прямая, и мужчина видел ее отрезок длиной более двух километров. Когда-то это была величественная улица и город мог гордиться ею, однако с тех пор, как ее проложили и застроили, прошло уже сорок лет. Улице было ровно столько лет, сколько мужчине на балконе.
- Нет-нет, уже заканчиваю, - бормотал тот, записывая что-то в свои бумаги. - Так, полгода. Наверное, уже говорит.
Ронит и Меир удивленно на него посмотрели.
Прищурившись, мужчина различил вдали чью-то размытую фигуру. Наверное, полицейский. Впервые за несколько часов мужчина вошел в квартиру и прошел через комнату в кухню. Уже достаточно рассвело, так что ему не пришлось включать свет. Он вообще очень мало жег свет, даже зимой. Открыл буфет, достал оттуда эмалированный кофейник, налил в него полторы чашки воды, положил две ложечки крупно помолотого кофе, поставил кофейник на плиту, чиркнул спичкой и поджег газ. Потом провел кончиками пальцев по головке спички, чтобы убедиться, что она погасла, открыл дверцу шкафчика под раковиной и бросил обгоревшую спичку в бумажный пакет для мусора. Он подождал у плиты, пока закипит вода и сварится кофе, потом погасил конфорку под кофейником и, пока гуща отстаивалась, сходил в туалет. Он не слил воду, чтобы не разбудить соседей. Вернулся в кухню, осторожно налил кофе в чашку, из полупустой коробки на столе взял кусочек сахару, а из выдвижного ящика достал ложечку. Потом вынес чашку на балкон, поставил ее на лакированный деревянный столик и сел на складной стульчик.
- Не говорит? - почувствовал демограф свою оплошность.
Солнце уже стояло довольно высоко в небе и освещало фасады домов на противоположной стороне улицы, доставая до первого этажа. Мужчина вытащил из кармана табакерку, начал разминать окурки сигарет, пропуская крошки табака между пальцев в круглую жестяную коробочку, бумагу сминал в шарики величиной с горошину и складывал их на краю надтреснутой тарелки. Помешал кофе и принялся медленно пить.
- Нет, - сказала Ронит, - а вы знаете много полугодовалых младенцев, которые разговаривают?
Вдали снова взвыла сирена. Он встал и проводил взглядом машину скорой помощи, вой сирены усиливался, а потом быстро ослабел. Через минуту он уже видел лишь маленький белый прямоугольничек, который в верхнем конце улицы повернул налево и исчез у него из поля зрения. Он снова сел на складной стульчик и начал бесцельно перемешивать давно остывший кофе. Он сидел тихо и неподвижно и слушал, как вокруг него просыпается город, вначале нерешительно и нехотя.
- Я... - мужчина растерялся. - Извините, у меня нет своих детей, я еще слишком молод. Я просто выгляжу старше, это из-за очков. Или из-за этой работы в национальном страховании.
Мужчина на балконе был среднего роста, нормального сложения, с обыкновенным лицом, большим носом и серо-голубыми глазами. На нем была белая рубашка без галстука, неглаженные коричневые габардиновые брюки, серые носки и черные полуботинки. Редеющие волосы он зачесывал назад.
Меир молча поднял глаза к потолку, Ронит смотрела себе под ноги.
Была половина шестого утра второго июня 1967 года. Город был Стокгольм.
- А как ее зовут?
Мужчина на балконе не чувствовал, что за ним кто-то наблюдает. Он вообще редко испытывал какие-нибудь чувства. Он думал о том, что через минуту пойдет на кухню и приготовит себе кашу из овсяных хлопьев.
- Яэль, - ответила Ронит.
Улица начинала оживать. Потоки автомобилей понемногу становились плотнее, и всякий раз, когда на перекрестке зажигался красный свет, вереница автомобилей перед светофором все удлинялась. Хлебный фургон разъяренно сигналил мотоциклисту, который, не оглядевшись по сторонам, выехал на его полосу. За ним резко затормозили еще два автомобиля.
- Красивое имя. - Он сделал запись. - Это в честь кого-нибудь из близких?
Мужчина встал, облокотился на балконные перила и посмотрел на улицу. Мотоциклист испуганно стоял у тротуара и делал вид, что не слышит ругательств, которыми осыпал его водитель хлебного фургона.
- В честь Рабина, - сказал Меир. - Еще много вопросов?
Кое-где по тротуару торопилось несколько пешеходов. У бензозаправки под балконом собрались в дружеской беседе несколько женщин в светлых летних платьях, а под деревом неподалеку какой-то мужчина как раз прогуливал собаку. Он нетерпеливо дергал за поводок, но такса спокойно и безмятежно обнюхивала ствол.
- Нет-нет, - ответил очкарик и записал в анкете: \"В честь Рабина\".
Меир и Ронит переглянулись.
Мужчина на балконе выпрямился, провел ладонью по редеющим волосам и засунул руки в карманы. Было без двадцати восемь, и солнце уже стояло высоко. Он посмотрел на небо; реактивный самолет чертил над крышами домов белую волнистую дугу. Потом он снова перевел взгляд на улицу и начал наблюдать за пожилой седовласой дамой в светло-синем плаще перед булочной прямо напротив. Она долго рылась в сумочке, наконец нашла ключ и отперла дверь. Он видел, как она вынимает ключ, вставляет его в замок изнутри и закрывает дверь за собой. За дверным стеклом была опущена белая штора с надписью «ЗАКРЫТО».
- Да это шутка, - сказала Ронит. - Муж пошутил.
В тот момент, когда она закрыла дверь, распахнулась входная дверь дома по соседству с булочной и на солнышко вышла маленькая девочка. Мужчина на балконе отступил на шаг, вынул руки из карманов и остался неподвижно стоять. Его взгляд был прикован к девочке на улице.
Она выглядела лет на восемь или девять и держала в руке школьный портфель в красную клетку. На ней была синяя юбочка, полосатый джемпер и красный жакет с коротковатыми рукавами. Из-за черных деревянных башмаков ее тоненькие длинные ноги казались еще длиннее и тоньше. Она вышла из дома, повернула налево и, наклонив голову, медленно зашагала в школу.
Молодой человек посмотрел на нее вопросительно, но потом до него дошло.
Мужчина на балконе провожал ее глазами. Пройдя метров десять, она остановилась, приложила руку к груди и около минуты не двигалась с места. Девочка открыла портфель и начала в нем рыться, потом повернулась и так же медленно пошла обратно. Но через несколько секунд побежала и стремглав влетела в дом, даже не закрыв портфеля.
- А, чувство юмора, это очень важно, - он понимающе кивнул, однако не зачеркнул написанное. - Профессия? - обратился он к Меиру.
Мужчина на балконе замерев смотрел, как за ней закрывается дверь. Спустя несколько минут дверь снова отворилась и девочка вышла. Портфель она уже закрыла и шагала намного быстрее. Ее светлые волосы сзади были собраны в конский хвост, который подпрыгивал у нее на спине. Дойдя до конца квартала, она свернула за угол и исчезла.
Тот некоторое время смотрел на демографа в упор, потом произнес:
Было без трех минут восемь. Мужчина повернулся, вошел в квартиру и направился в кухню. Напился воды, ополоснул стакан, поставил его вверх дном на сушилку возле раковины и снова пошел на балкон.
- Я произвожу воздух. Воздух произвожу, вот моя профессия.
Он сел на складной стульчик и положил левую руку на перила. Закурив сигарету, он смотрел на улицу и пускал дым.
Статистик записал, потом перешел к следующему вопросу:
- А сколько, если позволительно спросить, вы зарабатываете? Ваш ответ будет сохранен в полном секрете. Итак, от тысячи до двух, от двух до четырех или более четырех тысяч?
II
Электрические настенные часы показывали без пяти минут одиннадцать, а на календаре на письменном столе Гюнвальда Ларссона была пятница, второе июня 1967 года.
- Я хочу взглянуть на ваше служебное удостоверение, - произнес вдруг Меир.
Мартин Бек заскочил сюда по пути, и то, что он оказался здесь именно в этот момент, было случайностью. Он только что вошел, поставил чемодан у двери, поздоровался и положил шляпу возле графина с водой на низкий металлический шкафчик. Потом взял с подноса стакан, налил в него воды, облокотился на шкафчик и собрался напиться. Мужчина за письменным столом кисло посмотрел на него и сказал:
Молодой человек несколько погрустнел, но достал документ. Это было официальное удостоверение Института национального страхования с фотографией и указанием должности - демограф-статистик.
— Тебя уже тоже прислали сюда? Чем мы провинились?
- Итак, - продолжил он.
Мартин Бек напился и сказал:
- Итак, более четырех тысяч, - продолжил и Меир. - Намного больше, может, восемь тысяч. - Он смотрел на очкарика с искренним любопытством: неужели кретин и это запишет?
— Ничем, насколько мне известно. Тебе не стоит волноваться. Я всего лишь пришел к Меландеру. Я кое о чем просил его. Где он?
Кретин и это записал.
— В туалете, как обычно.
- Больше восьми тысяч? Вот это да... - он задумался. Казалось, у него даже промелькнула мысль о переквалификации. - Вот это неплохо.
Разговоры о странной способности Меландера непрерывно находиться в туалете были уже довольно затасканной остротой, однако несмотря на это — хотя в них была доля правды — Мартина Бека она раздражала.
- Совсем неплохо, - согласился Меир, - но летом нет работы.
Как обычно, свое раздражение он оставил при себе. Он спокойно и испытующе смотрел на мужчину за письменным столом, а потом сказал:
- Правда? А почему?
— Чем ты сейчас занимаешься?
- Да вы же знаете, как у нас здесь летом - совершенно нечем дышать, воздуха-то нет.
— А чем, по-твоему? Естественно, этими грабежами. Вчера вечером в парке Ванадислунден произошел еще один.
- А, понятно, - сказал демограф и записал в свои бумаги. - А вы? обратился он к Ронит.
— Я слышал.
- А я работаю девушкой по вызову. - Подумав немного, она прибавила: - С гостями из-за границы, но это официально.
— Ограбили пенсионера, который выгуливал собаку. Его ударили сзади. Сто сорок крон в кошельке. Сотрясение мозга. Он лежит в саббатсбергской больнице, ничего не видел и ничего не слышал.
Статистик покраснел.
Мартин Бек молчал.
- В свое время я ублажала Рока Хадсона, - добавила Ронит с гордостью.
— Уже восьмой случай за четырнадцать дней. В конце концов этот тип кого-нибудь убьет.
Очкарик склонился к своим бумагам и записывал, записывал... Меиру и Ронит не было понятно - чего он там столько пишет? Наконец статистик поднял голову и спросил:
Мартин Бек допил воду и поставил стакан на шкафчик.
- А из какой вы этнической общины?
— Если его кто-нибудь очень быстро не схватит… — продолжил Гюнвальд Ларссон.
— Кто?
- Мы - пришельцы, - сказала Ронит.
— Черт возьми, полиция, кто же еще. Мы. Наплевать, кто именно. Патрульные в штатском из девятого округа были там за четверть часа до того, как это произошло.
- То есть?
— А где они были, когда это произошло?
- Ну, мы с некой звезды, - пояснил Меир.
— Тогда они уже сидели в участке и пили кофе. И так каждый раз. Когда за каждым кустом в парке Ванадислунден сидит по полицейскому, это происходит в Ваза-парке, а когда по одному полицейскому сидит за каждым кустом и там, тогда это происходит у Совиного источника в лесу Лиль-Янскоген.
На этот раз молодой человек наконец оторвался от бумаг, снял свои большие очки и уставился на супругов. Тут проснулась их маленькая дочка и начала плакать.
— А если и там за каждым кустом будет сидеть полицейский?
- Малышка запела, - сказала Ронит и встала, - извините меня.
— Тогда демонстранты разгромят нам американский торговый центр и подожгут американское посольство. Это вовсе не повод для шуток, — отрезал Гюнвальд Ларссон.
- Она кормит девочку грудью, да? - спросил демограф, посмотрев вслед Ронит.
Мартин Бек сказал, по-прежнему внимательно глядя на него:
- Да нет, что вы, - ответил Меир, - жена мочится на ребенка каждые пять часов. Так принято на нашей звезде.
— Я не шучу. Я всего лишь спрашиваю.
Статистик покраснел. На мгновение Меиру стало неловко.
— Этот тип свое дело знает. Можно подумать, что у него в голове радар. Когда он идет на дело, вокруг и в помине нет ни одного полицейского.
- Простите, - произнес он, - я должен посмотреть, как там ребенок.
Когда он вошел в спальню, Ронит стояла, склонившись над кроваткой малышки, с трудом сдерживая хохот.
Мартин Бек тер большим и указательным пальцем основание носа.
- Тихо, тихо, - остановил ее Меир, - мы переборщили, уже становится неудобно.
- Ну и идиот, - прыснула Ронит, - ну и идиот, а?
— Ты мог бы послать… — сказал он, но сидящий за столом сразу перебил его:
- Да нет, он не идиот, так, немного... тугой, не въезжает. Наивный. Но, мне кажется, до него начинает доходить.
- Ты проверил, его удостоверение настоящее?
— Кого бы ты хотел, чтобы я послал? Полицейских собак? Чтобы эти бестии сожрали патруль, ведущий негласное наблюдение? Тот, кого там вчера вечером ограбили, в конце концов сам был с собакой и она вовсе не помогла ему.
- Да вроде настоящее, написано: Институт национального страхования, а там поди знай.
Меир взял дочку на руки, и тут позвонили в дверь
— Что это была за собака?
- Кто это в такой час? - спросил он. Ронит пожала плечами.
— Откуда мне знать? Я что, должен допрашивать собаку? Должен приказать привести ее и загнать в туалет, чтобы Меландер мог ее допросить? — сказал Гюнвальд Ларссон совершенно серьезным тоном. Он хлопнул по столу ладонью и, делая ударение на каждом слове, заявил: — У нас здесь по парку бегает сумасшедший и нападает на людей, а ты мне начинаешь говорить о собаках.
Меир подошел к двери, открыл: на пороге стояла Смерть. Она не была одета в черное, в руках у нее не было косы. Голос - обычный. Но это была Смерть, вне всяких сомнений.
— Но я ведь не…
Что впечатляло, так это ее глаза. Спустя годы, когда демограф будет пытаться вспомнить, как выглядела Смерть, единственное, что останется в его памяти, - ее глаза. Причем они были не какие-нибудь там холодные или пугающие, наоборот, добрые и нежные. Однако решительные...
Гюнвальд Ларссон мгновенно перебил его:
Меир с малышкой на руках окаменел. Ронит вышла из спальни и тоже застыла на месте.
Смерть посмотрела Меиру прямо в глаза.
Кроме того, я уже один раз сказал тебе, что этот тип свое дело знает. Он нападает только на беззащитных людей, старичков, старушек и детей. И всегда сзади. На прошлой неделе кто-то сказал… погоди-ка, как же это было? Ах да, что он подкрался из-за куста, как пантера.
- Я? - прошептал он.
— Есть только один выход, — спокойно сказал Мартин Бек.
- Ты.
— Какой?
Меир не пошевелился.
— Ты должен отправиться туда сам. Переодевшись беззащитным.
- Я?!
Мужчина за письменным столом повернул голову и окинул его яростным взглядом.
- Ты, - подтвердила Смерть.
Гюнвальд Ларссон имел рост один метр девяносто два сантиметра и весил девяносто восемь килограммов. У него были плечи, как у штангиста-профессионала, и огромные руки, заросшие жесткими светлыми волосами. У него были светлые зачесанные назад волосы и светло-синие недовольные глаза.
- Но... почему я?
Колльберг обычно дополнял это описание и говорил, что вид у него такой, словно он едет на мопеде.
- Время пришло...
- Но я еще молодой, у меня дочке всего полгода!
В настоящую минуту светло-синие глаза устремляли на Мартина Бека невероятно критический взгляд.
- А молодые не умирают? Пойдем, через полчаса у тебя автокатастрофа.
Мартин Бек пожал плечами и сказал:
И тут вдруг Ронит бросилась вперед, обхватила мужа и закричала Смерти:
- Нет! Ты не можешь вломиться вот так, сразу, посреди... посреди всего.
— Честно говоря…
Смерть удивленно взглянула на нее:
Гюнвальд Ларссон мгновенно перебил его:
- Это почему же?
— Честно говоря, я действительно не понимаю, что в этом смешного. Я здесь по уши влез в отвратительнейшую серию ограблений, с какой никогда не сталкивался, а ты начинаешь мне излагать шуточки о собаках и Бог знает еще о чем.
- Но... За что? - продолжала молодая женщина. - Что он сделал?
Мартин Бек понял, что мужчина за столом в данную минуту — очевидно, вовсе не нарочно — уже почти достиг того, что мало кому удавалось, другими словами, разозлил его, Мартина Бека, до такой степени, что он вот-вот перестанет владеть собой. И хотя вся ситуация была совершенно понятна, он не смог удержаться, чтобы не поднять руку и не сказать:
Смерть грустно улыбнулась.
- Нет, - не могла смириться Ронит, - я хочу знать - почему? Ты не можешь забрать его вот так вдруг, даже не сказав мне почему.
— Ну, наверное, уже довольно!
- Сейчас ты хочешь знать почему, - проговорила Смерть, - потом захочешь узнать - куда? Нет, мы не сообщаем.
К счастью именно в этот момент через боковую дверь, ведущую в соседний кабинет, вошел Меландер. У него были закатаны рукава, в зубах он сжимал трубку, а в руке держал открытый телефонный справочник.
Меир открыл было рот, намереваясь что-то сказать, но передумал. Он обернулся к жене и протянул ей ребенка. И посмотрел на них обеих. Затем повернулся и вышел на темную лестничную площадку. Ронит слышала, как постепенно затихают звуки шагов по ступенькам.
— Привет, — сказал он.
***
— Привет, — откликнулся Мартин Бек.
Молодой демограф очнулся первым. Он закрыл входную дверь и бережно провел Ронит назад в гостиную.
— Я вспомнил это имя, как только ты положил телефонную трубку, — сказал Меландер. — Арвин Ларссон. Я также нашел его в телефонном справочнике. Однако звонить смысла нет. Дело в том, что в апреле он умер. Апоплексический удар. Но бизнесом он занимался до самой последней минуты. У него был магазин по торговле подержанными вещами в Сёдермальме. Теперь магазин уже закрыт.
- Присядь, - сказал он ей, - прежде всего, присядь.
Все еще в шоке, она села.
Мартин Бек взял телефонный справочник, заглянул в него и кивнул. Меландер вытащил из кармана спички и начал ритуал раскуривания трубки. Мартин Бек сделал два шага к столу и положил на него телефонный справочник. Потом снова отступил к низкому металлическому шкафчику.
- Это ужасно, что с тобой произошло, - сказал очкарик, - ужасно. Может, дать тебе стакан чаю? Или... или чего-нибудь покрепче?
— Что это у вас за дела? — подозрительно спросил Гюнвальд Ларссон.
- Там есть виски Меира, - проговорила Ронит и заплакала.
— Ничего особенного, — сказал Меландер. — Мартин забыл, как звали одного перекупщика, которого двенадцать лет назад мы пытались засадить в тюрьму.
Статистик огляделся, увидел небольшой бар с напитками и налил ей немного виски в высокий стакан. Ронит машинально глотнула и закашлялась. Постепенно ее дыхание выровнялось. Она взглянула на дочку и снова начала плакать:
- Что же мне теперь делать? Как нам жить? Как я одна справлюсь?
— И вам это удалось?
Демограф беспомощно молчал.
— Нет, — сказал Меландер.
- Как я... - слезы душили Ронит, - как я скажу ей, что у нее нет отца?
— И тем не менее ты помнишь об этом?
Сейчас она плакала тихо и горько, долго, пока совсем не обессилела. Потом взглянула на девочку и проговорила:
— Да.
- Теперь мы одни, малышка, только ты и я.
Гюнвальд Ларссон придвинул к себе телефонный справочник, полистал его и сказал:
И тут снова позвонили в дверь... Никто не двинулся с места, и после третьего звонка дверь распахнулась сама.
— Не пойму, хоть убей, как кто-то может помнить двенадцать лет человека по фамилии Ларссон.
Это опять была Смерть.
— Это вовсе не трудно, — с важным видом сказал Меландер.
Ронит и демограф, онемев, смотрели на нее. Смерть вошла в комнату и указала на женщину. Ронит, не веря своим глазам, остолбенела.
Зазвонил телефон.
- Да, - печально проговорила Смерть, - такое иногда случается.
— Первый отдел слушает. Простите? Не понял… Что?.. Детектив ли я? Это старший криминальный ассистент Ларссон, первый отдел. Простите? Будьте добры, назовите фамилию еще раз.
- Но что... - начала было Ронит.
- Заминированная автомашина на улице Ибн Габироль, - прервала ее Смерть.
Гюнвальд Ларссон вытащил из нагрудного кармана шариковую авторучку и нацарапал одно слово. Ручку он продолжал держать наготове.
Очкарик вдруг вскочил на ноги.
— И что же вам угодно?.. Простите? Не понял… Что? Что?.. Какой морж?.. Морж на балконе?.. Ах, мужчина?.. Так значит, у вас на балконе какой-то мужчина?
- Минутку! Одну минутку, - начал он торопливо. - Здесь наверняка ошибка, вы ведь только что забрали ее мужа.
Гюнвальд Ларссон отодвинул в сторону телефонный справочник и придвинул к себе блокнот. Написал несколько слов на бумаге.
- И что? - смерть устало пожала плечами. - Как там они обычно пишут в \"Едиот ахронот\"[3]: \"Спустя считаные часы после автокатастрофы, в которой погиб ее отец, маленькая Яэль потеряла и мать в результате террористического акта\". Такова жизнь, вы ведь не вчера родились?
- Но я... Прошу вас! - Ронит умоляюще смотрела в глаза Смерти. - Я не могу оставить девочку одну! Ей только полгода!
— Да, да, я вас слушаю. Как он выглядит? Да, слышу. Редкие волосы, зачесанные назад. Большой нос. Понятно. Белая рубашка. Среднего роста, да. Коричневые брюки. Расстегнуто что? Ага, рубашка. Светло-синие глаза.
Озадаченная, Смерть задумалась.
— Момент, фру, подождите секундочку. Кое-что не совсем понятно. Так значит, он стоит на своем собственном балконе?
- Ну, - предложила она неохотно, - я и ее могу забрать.
Гюнвальд Ларссон посмотрел на Меландера, перевел взгляд на Мартина Бека и пожал плечами. Он принялся ковырять в ухе шариковой ручкой и при этом продолжал слушать другим ухом.
Ронит ничего не ответила.
— Не сердитесь, фру, но ведь этот человек стоит на своем собственном балконе. И он вас каким-то образом беспокоит? — Ага. Не беспокоит. Простите? На противоположной стороне улицы? На своем собственном балконе?
- Ладно, прощайся с дочкой.
Женщина уложила девочку на диван, поцеловала и тщательно завернула в розовое шерстяное одеяло. Затем направилась к выходу, Смерть открыла перед ней дверь.
— А как вы можете знать, что у него светло-синие глаза? Это, должно быть, какая-то очень узкая улица. Что? Что вы говорите?.. Момент, милая фру, подумайте сами. Этот мужчина всего лишь позволил себе стоять на своем собственном балконе. А что он еще делает? Смотрит вниз на улицу? А что происходит внизу на улице?.. Ничего? Что вы говорите? Автомобили? Там играют дети?.. И ночью? Дети там играют и ночью?.. Нет, не играют. Ага, он стоит на этом балконе и ночью. И что, по-вашему, я должен делать? Напустить на него полицейских собак?.. Послушайте, фру, у нас нет закона, который запрещал бы людям стоять на собственном балконе… Хотите заявить о подглядывании? Господи, милая фру, если бы нам каждый раз заявляли о таком подглядывании, нам пришлось бы приставить к каждому гражданину трех полицейских. Благодарен? Мы должны быть благодарны?..
- Ох уж эти мне теракты, - пробормотала она себе под нос, когда Ронит вышла из квартиры и стала спускаться по лестнице. - Работы невпроворот.
***
— Грубый? Я грубый? Но послушайте, это уже…
Когда дверь за ними закрылась и молодой демограф остался с малышкой вдвоем, он некоторое время не мог прийти в себя. Наконец глубоко вздохнул и подсел к девочке на диван. Та проснулась и начала плакать.
Очкарик взял ее на руки и стал напевать:
Гюнвальд Ларссон замолчал и остался сидеть, держа трубку в десяти сантиметрах от уха.
Как рождается песенка?
— Она бросила трубку, — изумленно сказал он.
Да как младенец.
Спустя три секунды он сам швырнул трубку и сказал:
Сначала... Тра-та-та,
— Да пошла ты к черту, глупая баба!
А потом, а потом... Нет, не помню.
Он вырвал из блокнота лист, на котором делал пометки и тщательно вытер ушную серу с шариковой ручки.
И замолчал.
— Люди — сумасшедшие, — заявил он. — Что удивительного в том, что человек ничего не делает? Не понимаю, почему такой телефонный разговор не разъединяют на центральном пульте. Нам следовало бы завести себе какую-нибудь прямую линию с сумасшедшим домом.
- Эй, малышка, что же мне с тобой делать? Не знаю даже, как и сказать тебе, но произошло нечто очень нехорошее.
— К таким вещам тебе следует привыкнуть, — сказал Меландер.
Девочка перестала плакать и улыбнулась ему.
Он невозмутимо взял свой телефонный справочник, закрыл его и вернулся к себе в соседний кабинет.
- Послушай, - сказал он и взял ее за малюсенькие ручки. - Знаешь... э-э-э... тебе придется расти без папы с мамой.
Гюнвальд Ларссон закончил вытирать авторучку, смял лист бумаги и выбросил его в корзину. Кисло посмотрел на чемодан у двери и сказал:
Она забавно пискнула.
— Всё в разъездах, всё в разъездах?
- Но это все-таки не конец, ты не думай, жизнь в общем не такая плохая штука. Жизнь хорошая, правда, очень хорошая. Но вот иногда случается такое, что невозможно... что трудно... Ну, то есть я имею в виду...
— Я всего лишь еду на несколько дней в Муталу, — сказал Мартин Бек. — Мне нужно выяснить там одно дело.
Мужчина вздохнул. Малышка смотрела на него широко открытыми глазами.
— Гм.
- Но это не значит, - повторил он, - что жизнь нехороша.
— Я буду отсутствовать максимум неделю. Но Колльберг сегодня уже возвращается. Он завтра приступит к работе. Так что можешь быть совершенно спокоен.
Девочка улыбнулась и выпустила изо рта пузырь.
— Я и так совершенно спокоен.
- Я думаю, - демограф заговорил уже сам с собой, - что они меня разыграли. Во всем. Начиная с твоего имени. Наверное, никакая ты не Яэль.
— Если же говорить об этих грабежах…
Она снова заплакала.
— Ну?
- Ну, ну, не плачь, я здесь. Послушай, я почти ничего не знаю о маленьких детях, у меня их никогда не было, но я постараюсь. Я тебя не оставлю.
— Да так, ничего.
Он начал укачивать ее и опять тихонько запел:
— Если он сделает это еще дважды, мы его схватим, — заявил Меландер из соседнего кабинета.
Спи-засыпай,
— Несомненно, — сказал Мартин Бек. — Ну, пока.
Баюшки-бай...
— Пока, — сказал Гюнвальд Ларссон.
Раздался звонок в дверь, и в квартиру нерешительно вошла Смерть.
- Еще один теракт, - как бы извиняясь, произнесла она и кивнула в сторону ребенка.
III