Кардини Франко

Истоки средневекового рыцарства

Вступительная статья и общая редакция кандидата исторических наук В.И.Уколовой и доктора исторических наук Л.А.Котельниковой

Рыцарство и его предыстория

[ вступительная статья, автор - В.И.Уколова]

Читатель, открывший эту книгу, быть может, сначала испытает чувство удивления. Ее название обещает увлекательное повествование о рыцарстве, романтизированный образ которого у многих сложился под влиянием прочитанных еще в ранней юности сказаний о короле Артуре и рыцарях Круглого стола, о Тристане и Изольде, романов Сервантеса и Вальтера Скотта. Еще больше начало книги Ф. Кардини может озадачить тех, кто свои представления о рыцарстве составил на основе научной литературы. В любом случае понятия \"рыцарь\" и \"рыцарство\" в нашем сознании прочно связаны со зрелым средневековьем (XI-XV вв.) в Западной Европе. А уж если речь заходит об истоках рыцарства, то естественно было бы предположить, что они должны быть отнесены к раннему средневековью, а еще точнее - ко второй его половине (VIII -Х вв.).

Однако первые же строки этой книги заставляют усомниться в привычном стереотипе. Автор буквально ошеломляет читателя вопросом о том, что думал римский император Валент во время гибельной для него битвы с готами при Адрианополе. Закат Рима, сражение с варварами и рыцарство? Какая между ними связь? Но дальше - больше! Ф. Кардини увлекает нас за собой в глубины времени - от Адрианополя к проигранной триумвиром Марком Крассом битве с парфянами при Каррах, а затем и к не запечатленным в анналах истории, а лишь сохранившимся в поэтической памяти народов да в археологических свидетельствах сражениям древнейших иранских, индоевропейских, германских и славянских племен, к их военному искусству, технике, магии. Педантично настроенный читатель может не без оснований заметить: а при чем здесь рыцарство? Ведь общеизвестно, что рыцарство как особый слой средневекового общества в Западной Европе сложилось лишь к XI в., а достигло своего расцвета в XII - XV вв. Это было военно-аристократическое сословие, возникновение и развитие которого было вызвано укреплением феодализма и возвышением новой служилой знати и дворянства.

Средневековое общество Западной Европы было жестко регламентированным, имело сложную иерархию. Общественное сознание эпохи в самом упрощенном виде мыслило его состоящим из трех разрядов - молящихся, воюющих и работающих. Первые два, по существу, охватывали господствующий класс - феодалов, духовных и светских. Эти разряды были сложнейшими социальными образованиями, связанными внутри разветвленной сетью экономических, политических, юридических и личных отношений, имевшими свои достаточно специфические общественные и духовные интересы. Рыцари входили в разряд \"воюющих\".

В развитом средневековье статус рыцаря предполагал благородное происхождение (на более раннем этапе в число рыцарей проникали и представители низших, зависимых слоев населения; Ф. Кардини, однако, как представляется, преувеличивает возможность такого продвижения вверх), включение в систему сеньориально-вассальных связей и профессиональное занятие военным делом. Первоначально рыцарство было светским воинством, идеалы которого во многом противостояли официальной церковной морали, но постепенно церковь усиливала свое влияние на рыцарство, все активней использовала его для защиты своих интересов. Рыцарство, включавшее феодалов разного ранга - от королей и герцогов до обедневших странствующих рыцарей, которых с XII в. становилось все больше,- было привилегированной социальной кастой. Сами рыцари считали себя \"цветом мира\", высшим слоем общества. Итак, связь рыцарства с \"классическим\" средневековьем не подлежит сомнению. Ф. Кардини же посвящает свое исследование сюжетам, зачастую не только \"досредневековым\", но даже \"доантичным\". Нет ли в этом чего-то ненаучного, этакого своеобразного исторического \"лихачества\"? Думается, что нет. Есть другое - страстное желание проникнуть в тайное тайных истории, докопаться до самых глубинных корней исторических явлений, показать, что история есть великая и неразрывная связь времен и поколений. Ф. Кардини - сторонник такого подхода к истории, о котором столь впечатляюще некогда сказал Томас Манн: \"Прошлое - это колодец глубины несказанной. Не вернее ли будет его назвать просто бездонным?... Ведь чем глубже тут копнешь, чем дальше проберешься, чем ниже спустишься в преисподнюю прошлого, тем больше убеждаешься, что первоосновы рода человеческого, его истории, его цивилизации совершенно недостижимы, что они снова и снова уходят от нашего лота в бездонную даль... Да, именно \"снова и снова\"; ибо то, что не поддается исследованию, словно бы подтрунивает над нашей исследовательской неуемностью, приманивая нас к мнимым рубежам и вехам, за которыми, как только до них доберешься, сразу же открываются новые дали прошлого...

Поэтому практически начало истории той или иной людской совокупности, народности или семьи единоверцев определяется условной отправной точкой, и, хотя нам отлично известно, что глубины колодца так не измерить, наши воспоминания останавливаются на подобном первоистоке, довольствуясь какими-то определенными, национальными и личными, историческими пределами\" .

История средневекового рыцарства - сюжет, имеющий в гуманитарных науках давние традиции изучения. Вместе с тем в последние десятилетия он переживает определенный ренессанс. Исследования А. Борста, Р. Барбера, Д. Барни, Ж. Дюби, Л. Женико, Р. Килгура, П. Ван-Люйна, Ж. Флори и других [1] вскрыли новые пласты этой проблематики, выявили оригинальные подходы к интерпретации источников. Книга Ф. Кардини, сравнительно молодого преподавателя флорентийского университета, не затерялась, однако, среди прочих работ. Появившись впервые в 1981 г., она вызвала большой интерес и уже через несколько месяцев вышла вторым изданием. Ее автор и раньше занимался историей рыцарства, особенно крестовыми походами, опубликовал по этим вопросам ряд статей, его также интересовала история духовной культуры средневековья, особенно менталитета, социальной психологии и мироощущения той эпохи.

Итальянский исследователь опирается на богатый опыт историографии, предшествующей и современной. (К сожалению, в русском переводе, рассчитанном на широкого читателя, пришлось снять обширный историографический материал и специальную научную полемику, представленные в книге, так же как и детальные сноски на исторические источники, которые в оригинале занимали более трети объема.) Сочинение Ф. Кардини заведомо дискуссионно, автор порой до предела заостряет свою позицию, высказывает мысли, на первый взгляд способные произвести впечатление \"разорвавшейся бомбы\", однако постепенно логика и аргументация ученого заставляют если и не принять их полностью, то по крайней мере задуматься над существом той или иной проблемы, взглянуть на нее по-новому, представить в неожиданном, но в конечном итоге исторически оправданном ракурсе. Чего стоит только хронологический охват исследования от Х в. до н. э. до Х в. н. э.! А его географический ареал - от Китая до Пиренеев! Но эта книга написана вовсе не для того, чтобы эпатировать ученого читателя, она написана, чтобы заставить задуматься над тем, что корни кажущихся хорошо знакомыми исторических явлений столь же глубоки, извилисты, сложно переплетены, как корни древнего могучего дерева, которые в свою очередь переплетаются с корнями других деревьев и растений и питают великолепную крону, ничем не напоминающую своих скрытых во тьме кормильцев, устремленных к недрам земли. Ф. Кардини показывает, что рыцарство в пору своего расцвета очень далеко отстоит от своих истоков, но тем не менее питается ими. И эти истоки, постепенно набирающие силу и трансформирующиеся, и есть живые артерии истории. Рассечь их - значит представить не подлинно историческое явление как сложнейший организм, а его омертвевшее подобие, лишь напоминающее оригинал.

Эта главная идея книги была правильно понята многими видными зарубежными историками, что неоднократно высказывалось в ходе довольно широкой научной дискуссии, развернувшейся в 1983г. Ф. Кардини справедливо упрекали в отсутствии столь необходимой историку осторожности, в чрезмерном стремлении к обобщениям, наконец, в не всегда оправданной ломке привычных представлений, в увлечении влиянием Востока. Однако в целом книга получила высокую оценку. За концепцией Ф. Кардини не только признали \"право на жизнь\", но и отметили, что она открыла новые аспекты формирования рыцарства, что итальянским исследователем был введен в оборот огромный материал, ранее под таким углом зрения не рассматривавшийся.

Автор \"Истоков средневекового рыцарства\" работает на стыке многих наук: социальной, экономической и культурной истории, археологии, истории техники и материальной культуры, военного дела. Он исходит из понимания рыцарства как особого социального и юридического явления и как определенной культурной реальности, типа мировосприятия и мироощущения, своеобразной \"движущей идеи\" эпохи. Нельзя не согласиться с его утверждением, что \"основополагающая роль в становлении рыцарства принадлежит экономическому фактору. Он приходит в действие уже в эпоху Карла Великого\". Однако Ф. Кардини считает, что при этом рыцарство было порождено целым комплексом факторов и сил общественного развития, относящихся не только к собственно экономической сфере, но к области духовной жизни, в частности религии и этике, к технике, к военному делу и др. Этим определяется и многоплановость книги, состоящей из трех частей: \"Шаманы, воины, миссионеры\", \"Меч и крест\", \"В начале была сила\".

Итак, описание битвы при Адрианополе становится как бы прологом для исследования проблемы отношений античного (преимущественно римского) и варварского (преимущественно ирано-германо-славянского) миров на протяжении столетий, ибо в их взаимодействии Ф. Кардини прежде всего усматривает глубинные, сокровенные истоки, питавшие не только идею, но материально-технические и военные основы рыцарства, возникшего много веков спустя. С этой битвы, полагает автор, начинается переоценка европейской военной истории, в которую решительно вторгаются кочевые, \"конные\" народы, извергнутые из азиатских степей. Через три десятилетия, в 410 г., произойдет жестокое разграбление Рима готами, предводительствуемыми Аларихом. Конница варваров докажет свое неоспоримое превосходство над регулярными войсками римлян, основу которых составляли пехотинцы. Именно при Адрианополе станет очевидным, что в военном отношении будущее за хорошо обученным конным воином. И именно в этом смысле Адрианополь можно считать началом непосредственной предыстории рыцарства, однако корни его сокрыты в глубинах времени: в истории техники, сакральных представлениях и культах Древнего Египта, Сирии, Персии, а шире - восточных народов. С азиатского Востока, считает Ф. Кардини, явились не только полчища искусных и бесстрашных всадников, повергшие в ужас и трепет жителей Европы, но вместе с ними был занесен как некий прекрасный социальный и культурный идеал образ воителя верхом на коне, защитника людей и повергателя чудовищ, оказавшийся исключительно важным для становления рыцарства и, более того, средневекового христианства и средневекового менталитета вообще. Святой Георгий, святой Мартин или прекрасный Парцифаль, по мнению итальянского исследователя, прямые наследники более древних богов-всадников.

Столь широко показывая глубинную основу рыцарства, он и его само рассматривает не только как западноевропейское, но как общеевропейское и, быть может, даже как почти общемировое явление. Отсюда столь широкие восточные параллели, живой интерес к русской истории, и в частности к такому великолепному памятнику древнерусской литературы, как \"Слово о полку Игореве\". Ф. Кардини характеризует рыцарство прежде всего как слой воинов-защитников, лишь много позднее трансформировавшийся в довольно широкую и неоднородную внутри социальную группу с определенным набором общественных функций, обязательств и прав.

В книге предпринята попытка показать историю возникновения и развития конного воинства на огромной территории - от Великой китайской стены до стен Рима, от начала первого тысячелетия до н. э. до последних веков существования Римской империи. Для этого привлекаются свидетельства письменных источников, археологический и иконографический материал, значительная научная литература, в том числе работы советских ученых. Ф. Кардини считает, что германцы были прямыми наследниками военно-кавалерийской техники и искусства иранских племен (тезис, нуждающийся, как представляется, в более солидной и всесторонней аргументации, ибо он далеко не бесспорен). Этот ирано-германский комплекс стал своеобразным фундаментом для развития конного воинства Европы, а в дальнейшем и средневекового рыцарства. Особую роль в его распространении сыграли готы, которые во многом определяли судьбу европейской цивилизации в раннем средневековье. Конгломерат племен, довольно быстро исчезнувший со сцены европейской истории, тем не менее оставил память о себе не только в названии знаменитого средневекового архитектурно-художественного стиля - готике, но во многих явлениях и процессах средневековой жизни вообще. Готское наследие - один из существенных корней средневековой цивилизации в Европе.

Жизнь кочевников, варваров, не мыслилась без лошадей, поэтому для этих народов характерно особое, подчас мистическое и сакральное отношение к коню - сокровенному другу, сопровождающему человека и в его земных, и в потусторонних странствиях. Ф. Кардини исследует \"культуру лошади\". Под этим углом зрения он рассматривает древневосточную, греческую, римскую мифологии, дает интересную интерпретацию шаманских культов разных народов. Его особое внимание привлекает магически-религиозный мир германцев, который он пытается реконструировать на основе эпоса, исторических сочинений раннего средневековья, сводов обычного права той эпохи. Германцы, по его мнению ассимилировавшие и развившие культуру \"народов степи\", придавали особое значение культу коня, что не было утрачено и при их христианизации. Автор указывает на очень важную связь сакрального отношения к коню с культами огня, металла, оружия и войны, существовавшую у индоевропейских народов, а также у арабов, китайцев и др. У них конь входил в состав прогрессивно развивающегося технического комплекса, соответственно он обладал и высоким сакрально-социальным статусом. Эти воспринятые Европой через германцев традиции сохранялись в течение всего раннего средневековья, а затем органично вошли в систему рыцарских представлений, рыцарского менталитета. Однако утверждение Ф. Кардини, что \"ветер степи шумит в древе европейского рыцарства\", кажется нам чересчур категоричным. Вопрос о роли восточных влияний в предыстории рыцарства значительно сложнее, чем он представлен в книге итальянского историка. Очевидно, что и взаимодействия германцев и народов степи были не такими прямыми и непосредственными, как это изображается в данном исследовании. Более глубокого и тонкого анализа требует и инфраструктура сакральности, связанной с культом коня у разных народов. Во всяком случае, более доказанным и общепризнанным является мнение о преимущественно византийском происхождении воинов-святых, то есть не о прямом, а по крайней мере косвенном, опосредованном влиянии образов восточных богов-всадников на европейское средневековое сознание.

Очень интересная проблема поднята Ф. Кардини в третьем разделе первой части книги, носящем название \"От ватаги к строю\". Здесь рассматриваются социальный статус и культ воина-зверя, характерные для поздних варварских обществ. От почти звериного экстаза к организации и дружинному взаимодействию - таким представляется автору путь к предрыцарским военным образованиям, к новому типу воина. Он исследует становление \"культуры доблести\" и \"права оружия\", присущих, по его мнению, германским народам. В этой связи подробно освещается формирование боевой и социальной организации германцев, в частности такого института, как комитат, их военная техника.

Военная структура средних веков во многом определялась тем, что происходило в эпоху Великого переселения народов (IV -VII вв.). Автор выделяет три аспекта исследования: варвары на стороне Рима, варвары в Риме и варвары против Рима. Военные уроки варваров не могли быть усвоены погибающим Римом, но победители отчасти впитали культуру античного мира, в том числе и отдельные элементы его военного опыта, однако для будущего рыцарства определяющее значение имело не римское, а варварское наследие, как в военном, так и в идейном и культурном отношениях.

Христианизация варваров, по мнению Кардини, стала важнейшим явлением в средневековой европейской истории. В книге довольно подробно освещается путь к христианству таких германских народов, как вестготы, остготы, франки и др. Автор не просто описывает ход событий, но пытается доказать, что к новой вере германцы приходили через своеобразное совмещение образов своих богов с образом Христа, языческих представлений - с комплексом понятий и чувствований, присущих христианской религии. Этот процесс протекал очень сложно, ибо во многих пунктах христианская доктрина находилась в драматическом противоречии с германскими традициями, в особенности в интерпретации войны и мира, веры и верности. Процесс \"совмещения ценностей\" шел в течение всего раннего средневековья, и, лишь когда он был завершен, пришло время подлинного зарождения средневекового рыцарства. Однако элементы военной морали германцев, их религиозных представлений прочно вошли в этнос европейского рыцарства.

Христианство, изначально весьма неоднозначно относившееся к войне и воинам, тем скорее должно было изыскивать компромиссные решения в мире, погруженном в стихию непрерывных боевых действий. Выработка собственной теоретически, вернее, теологически обоснованной позиции по этому вопросу диктовалась социальными условиями и необходимостью не только доктринального, но и политического самоутверждения церкви. Меч и крест должны были соединиться в рамках одного учения.

В религиозной полемике II-IV вв. вырабатываются понятия \"воинство бога\" и \"мирское воинство\". Начиная с апологетов, \"воины Христа\" завоевывают все более и более прочные позиции в системе ценностей нарождающегося средневекового мира. Ф. Кардини освещает взгляды на войну таких отцов церкви, как Амвросий Медиоланский и Аврелий Августин, называя последнего \"теологом войны\", но вместе с тем указывая на неоднозначность его суждении, ибо временами гиппонский епископ высоко оценивал состояние социального и политического спокойствия в обществе, то есть выступал как поборник мира, а не войны. Автор книги заостряет внимание на предложенном Августином разделении войн на праведные, справедливые, и неправедные, несправедливые, и оправдании им войны \"во славу господню\", что в немалой степени определило развитие социальных и политических идеалов рыцарства и рыцарской этики.

Затем акцент переносится из сферы собственно теологической на область юридическую и конкретно-историческую. В книге анализируется трансформация понятия \"защитник веры\" от его мистико-религиозной интерпретации до конкретного социального выражения в институте фогства. Показывается роль литургии в формировании новых военных традиций, возникновение нового типа воинов - \"святых воителей\", а также развитие культа военных святых, над которым возвышается культ мессии-заступника. Собственно, происходит \"милитаризация\"

Рыцарь сражался ради славы, но не всегда ее приносила только победа. Героическая смерть в честном бою считалась достойным завершением его жизни. Рыцарские идеалы отчасти противостояли этическим принципам, диктовавшимся христианством. Гордыня, провозглашенная церковью главнейшим из смертных грехов, считалась важнейшим достоинством рыцаря. Месть за оскорбление (нередко мнимое) была законом его этики, в которой не оказалось места для христианского всепрощения. Рыцари мало ценили человеческую жизнь, свою и особенно чужую. Они привыкли проливать кровь, и война казалась им естественным делом. Пренебрежение к чужой жизни усугублялось тем, что свой этический кодекс рыцари считали необходимым выполнять только в рамках своей социальной группы. По отношению к другим - крестьянам, горожанам, купцам и им подобным - не было и речи о каком-то \"рыцарском\" отношении, напротив, грубость, пренебрежение, даже грабеж в таком случае считались у рыцарей \"хорошим тоном\".

В рыцарской культуре возникает культ дамы, бывший необходимым элементом куртуазности, придававшей исключительное значение любви как чувству, возвышающему человека, пробуждающему в нем все лучшее, вдохновляющему на подвиги. Эта любовь, горячая и земная, но в то же время поэтическая и идеализированная, бросала открытый вызов церковному аскетизму. Она вдохновляла авторов рыцарских романов и трубадуров, поэтов-рыцарей, появившихся в Провансе в конце XI в. В XII в. поэзия поистине становится \"повелительницей\" европейской словесности. Из Прованса увлечение ею распространяется в другие страны. На севере Франции появляются труверы, в Германии - миннезингеры, куртуазная поэзия расцветает на Пиренейском полуострове.

Любовное служение стало своего рода \"религией\" высшего круга. Не случайным представляется и то совпадение, что в это же время в средневековом христианстве на первый план выдвигается культ девы Марии. Мадонна царила в небесах и сердцах верующих, подобно тому как дама царила в сердце влюбленного в нее поэта-рыцаря.

При всей своей привлекательности идеал куртуазности далеко не всегда воплощался в жизнь. С упадком рыцарства он становится элементом модной игры. На излете средневековья усиливается моральное осуждение рыцарства, цеплявшегося за чисто внешние проявления этикета, рыцарская честь уступает место выгоде, рыцари подчас превращаются в объект насмешек, а рыцарский роман вырождается в пародию.

Однако лучшие черты рыцарского эпоса и рыцарской культуры были восприняты и переосмыслены последующими поколениями, вошли они и в духовный мир XX века. Образ настоящего рыцаря, пусть даже и весьма идеализированный, остается привлекательным и для наших современников. Думается, что книга Ф. Кардини не разочарует их в этом.

В. И. Уколова

Часть 1

Шаманы, воины, миссионеры

Глава 1 Из глубины времен

Месть кентавра.

О чем мог думать император Валент утром 9 августа 378 г., когда от предместий фракийской столицы пустился в путь навстречу своей судьбе?

В великой спешке покинул он Антиохию, где заключил с парфянами хрупкое перемирие. В Константинополе было неспокойно. Однако ему надо торопиться, чтобы закрыть новую брешь, которую пробили вестготы Фритигерна [2] , угрожающие заполонить всю Фракию.

Предчувствия императора-августа тревожны. Ему известно, что войска устали, в них полно всякого сброда, боевой дух сомнителен, дисциплина оставляет желать лучшего. Знает он также и о том, что к вестготам примкнули отряды остготов, аланов и, конечно же, гунны. На этой выжженной солнцем и пожарами равнине должна была разыграться драма заката Рима. С одной стороны, пришедшие из Сирии арабские всадники под началом одного сармата и иберийские лучники. С другой - скопище ужасных и таинственных обитателей степи. А сам Валент, август, кто он, собственно, такой? Уроженец Паннонии, потомок древних ариев, как и те готы, с которыми ему предстоит сражаться. От римских границ почти не осталось и следа. Варвары повсюду: по ту и другую сторону. Они и впереди - в наступающих ордах, и позади - под знаменами римских легионов и штандартами конницы...

И все же магия имени \"римлянин\" была такова, что некогда небольшой город на берегах Тибра, набирая мощь на протяжении столетий, постоянно обретал новых сыновей в самых отдаленных уголках мира. И родившийся у Иберийских гор, и увидевший свет в долинах Дуная или там, где начинается великая африканская пустыня, считал себя римлянином. Но что значит быть римлянином, быть императором римлян в наступивший час заката? Валент обращается мыслями в прошлое, но его взору являются лишь призраки поражений. Рим страдал от них на протяжении четырех столетий, с тех пор как его рубежи достигли степи и пустыни. Быть может, поражений в общей сложности было и не так уж много, но каждое из них становилось вехой, неумолимо отмечавшей ход времени. Каждое врезалось в память. Да, общий счет поражений был не так уж велик, но все они наносились одним и тем же врагом, явившимся из безбрежных пространств и неизведанных далей. Враг восстал из таинственной и безмолвной земли - матери кочевников.

При Каррах [3] в 53 г. до н. э. сеющие страх парфянские копьеносцы, поддержанные конными лучниками, используя тактику молниеносной атаки и небольшой собранный из роговых пластин лук, который обладал необычайной пробивной силой, разгромили римскую пехоту и вспомогательную галльскую конницу Красса. Неумолчный мерный гнетущий гул парфянских кимвалов ознаменовал поражение триумвирата.

Рим познал горечь и других унижений. Во время кампании 244 г. император Гордиан III бесславно погиб, император Деций пал в бою с готами на границе с Мёзией в 251 г., император Валериан был взят в плен в 260 г. и подвергнут унижению Сасанидом [4] Шапуром. Император Юлиан, победитель аламаннов в 357 г., погиб, сражаясь с парфянами в 363 г. Теперь же аламанны и франки обрушились на укрепленную северную границу и взломали ее. Число германских и иранских племен, стоявших за Дунаем, опасно росло.

На поле боя близ Адрианополя события развивались с катастрофической быстротой. Казалось, что Валент просто не успевал думать. Императорские лучники поддались на провокационную вылазку противника. Из-за смятения в их рядах готская конница, поддержанная аланами, вторглась в расположение римских войск, \"подобно грому, грянувшему с горных вершин\", как свидетельствует Аммиан [5], все круша на своем пути. В какой-то момент левый фланг римлян, казалось, возьмет верх и прорвется в самую сердцевину неприятельских войск поставленные в круг колесницы - традиционное укрепление степняков. Но конница не поддержала маневра. Манипулы пехотинцев были зажаты в такие тиски, что воины не могли пустить в ход свои мечи. Римляне гибли под градом сыпавшихся на них стрел. Пыль, дым, слепящее солнце делали стрелы и копья невидимыми, войска охватила паника. Внезапно конница варваров бросилась в атаку с фланга, взломала римские ряды, топча копытами поверженные тела. В тесноте невозможно развернуться и отступить. Можно только бежать кто куда, побросав оружие. За спиной стук копыт, горячее дыхание разъяренных коней его ощущаешь затылком,- свист вражеских стрел и копий, угрожающе пролетающих над самой головой.

Какие мысли мелькали тогда в головах обезумевших от страха солдат? Быть может, возникали образы, внушаемые той или иной религией? Фракийский бог-всадник, юный и бесстрашный Гор, побеждающий Сета [6], Митра [7], торжествующий над темными силами, галльская Эпона [8]- все эти божества космополитического пантеона римского воинства в ту сумеречную эпоху, какой был IV в., все они были всадники. Их лютый враг - пеший. И гибнущий солдат уже в плену мрачных предчувствий. В отчаянии мерещится ему, что смерть - кара за грехи, что он проклят и раздавлен самим богом. Вот он - юный бог верхом на коне, в клубах пыли и сиянии солнца, словно осененный нимбом славы. Бог явился из степи, чтобы уничтожить пешего солдата. На умирающего легионера нисходит прозрение - будущее не за Римом. Недра Азии исторгли этих божественных чудовищ, этих ужасных богов. Такова месть, которую творит кентавр.

Валент мечется в толпе, карабкается по горам трупов. Он уже бессилен что-либо сделать. Батавы - вспомогательный резерв - разбежались кто куда. Один за другим дезертируют офицеры. Сражение превратилось в беспощадную бойню. Римляне падают на землю, даже не пытаясь защищаться. Они не могут предугадать, откуда обрушится на них смертельный удар.

Безлунная ночь положила наконец предел катастрофе. Валент куда-то исчез. Считают, что он погиб на поле брани. Тело его так и не было найдено.

Весть из Адрианополя вызвала в Риме бурную реакцию со стороны общественного мнения. Всеобщее замешательство и растерянность сменились вскоре, как всегда в подобных случаях, жаждой найти виновного. Христиане, ортодоксально настроенные и ариане, и язычники - все обвиняли друг друга. Во всяком случае, поражение, которое потерпел император-арианин от варваров, исповедовавших ту же веру, предвещало закат римского арианства [9] как такового. Подобного рода ересь впредь приличествовала только варварам. Положение ариан и союзников-федератов как бы уравнивалось. И те и другие оказались как бы на полпути между римским и варварским миром.

Своим успехом среди варваров арианство было обязано близостью к природе, в нем было не так много отвлеченностей, как в других верованиях. Арианство не слишком далеко ушло от древних языческих корней и было близко некоторым формам родоплеменной обрядности. В какой-то момент даже казалось, что на волне энтузиазма и чувства облегчения, вызванного успехами Феодосия [10], которого Грациан избрал восприемником тяжкого наследия Валента, споры между язычниками и христианами утихли. Казалось, те и другие примирились перед лицом опасности, нависшей над родиной.

Феодосии, собрав остатки восточной армии, сумел очистить Мёзию. Памятуя об адрианопольской катастрофе, он повел себя осторожно; в отношении готов им применялась двойственная тактика: он проводил политику устрашения варваров, пользуясь славой непобедимого вождя, силу которого уже довелось испытать сарматам, и в то же время играл роль их покровителя. \"Любящий готский род\"так называл его Иордан [11], излагавший историю с точки зрения гота.

Феодосии усвоил и военный урок Адрианополя. В армии он усилил конницу и отряды лучников. Вегеций, чьи сочинения проникнуты христианским духом, полагал, что Адрианополь стал началом исчезновения тяжеловооруженной римской пехоты. Из панегирика, написанного язычником Пакатом, нам известно, что в армии Феодосия служили готы, аланы, скифы, гунны. Это свидетельство заслуживает внимания. Правда, не следует забывать о неточности употребления всех этих этнических терминов. Римскому христианскому автору Вегецию, однако, не нравилось, что Феодосии желал всех воинов наделить добычей, большая часть которой, по его мнению, причиталась римским легионерам. В приеме на службу наемников-варваров он усматривал непоправимую ошибку. Язычники же, Фемистий или тот же Пакат, считают Феодосия примирителем всех народов, видят в нем друга человеческого рода, в его действиях усматривают новый и соответствующий духу времени способ управления империей римского народа. По мнению язычников, то был верный способ установить связи между новой империей, где господствовало христианство, и традициями золотого века Рима. Напротив, христиане, одержав победу внутри империи, с трудом переносили тяжесть поражений даже тогда, когда система была в состоянии подсластить их горечь, а имперская дипломатия готова превратить поражения в победы. Амвросий [12]- \"совесть\" сначала Грациана, а затем и Феодосия- взывал к христианам, призывая их поддерживать империю, усматривая в том промысел божий, позволивший церкви завоевать мир. Адрианопольское поражение потрясло общественное мнение. Благодаря ему возродилось древнее гражданское чувство. Оно заставило христиан, по крайней мере часть из них, осознать наконец опасность, которая нависла над империей, и тот факт, что судьба Рима и христианства теперь слились воедино.

Не следует думать, что все сказанное выше - очередная неуклюжая попытка поднять на щит так называемую \"батальную историю\". Все эти попытки неприемлемы сами по себе, в данном же случае они и бесполезны. Можно сделать два наиболее веских вывода: несчастье 378 г. вовсе не знаменовало собой наступление необратимой военной отсталости Рима перед лицом варваров, как это было принято считать несколько десятилетий назад; более никто не верит разговорам некоторых историков о том, будто Адрианополь означает крушение империи. Процесс перестройки ее структуры начался раньше Адрианополя и продолжался после него. Более того, это поражение для римского общества стало отрезвляющим ударом, не лишенным положительных последствий.

Обратимся к первому из выводов. Второй вряд ли нуждается в пояснениях. В работах по военной истории средневековья, по праву считающихся уже классическими, Адрианополю отводится роль начального или даже в известном смысле причинного события, которая в истории религии того же времени принадлежит, например, Миланскому эдикту 313 г. [13] (мы оставляем за пределами нашей работы дискуссионные вопросы, связанные с этим событием) или же, если сравнивать с политической историей, низложению Ромула Августула [14]. Все эти даты - символические точки отсчета. Их цена нам известна - они всего лишь своеобразные условные указатели на пути истории. Поражение Валента не означало окончательного разгрома пехотной армии, разогнанной кавалерией. Конница была как с той, так и с другой стороны, а у варваров также имелась пехота. Римляне потерпели поражение в результате стечения целого ряда обстоятельств. Известную роль сыграла и случайность - успешная атака готско-аланской конницы была предпринята отдельным отрядом, вступившим в бой в самый последний момент, неожиданно даже и для самого Фритигерна,- немаловажно и то, что римская пехота утратила дисциплину и устала от почти непрерывных сражений.

В некоторых научных работах встречаются утверждения, что предположение, будто эпоха рыцарства берет начало в IV в., и прежде всего с Адрианополя,это довольно опасное заблуждение.

В свете подобной категорической оценки наши размышления, касающиеся истоков средневекового рыцарства, чьи корни, как мы считаем, именно в Адрианополе, могут показаться возвращением к идеям, которые уже давно отжили свой век. Тем не менее нам кажется, что крайняя осторожность необходима и при опровержении представлений, которые еще вчера были традиционными. Те же исследователи, которые решительно заявляют, что говорить, мол, о начале средневекового рыцарства до наступления эпохи Меровингов - Каролингов [15] не имеет никакого смысла, вдруг начинают испытывать потребность всмотреться в даль времен и посвятить немало интереснейших наблюдений военно-технической \"предыстории\" рыцарства, обратиться к археологии, культуре народов степи и древнейшим этапам развития конного воинства. При этом они, правда, подчас проявляют склонность более подчеркивать то, что отличает их от западных \"преемников\", чем то, что их объединяет.

Такого рода суждения и, следовательно, целесообразность или нецелесообразность использовать Адрианополь для их доказательства качественным образом отличаются от тезиса, который мы намерены здесь развернуть. Да, мы могли бы согласиться с тем, что касается соображений этих исследователей насчет тактического и стратегического значения Адрианополя, а также и с оценкой, которую они дают техническому оснащению воина-всадника того времени. И все же имеется один крупный и неоспоримый факт: военная история поздней Римской империи со всей драматичностью свидетельствует, что с этого момента способ ведения боевых действий и экипировку римлян в сравнении с таковыми у степных народов необходимо было изменить и что эти вынужденные изменения имели принципиальное значение для будущего. Однако, несмотря на неоспоримый технический прогресс, они все еще не носили характер качественного переворота в ведении войны вообще. О нем можно говорить лишь после того, когда снова, но уже на ином качественном уровне, пришло время массового использования пехоты, когда было изобретено огнестрельное оружие, то есть речь идет о двух последних столетиях средневековья. Имеется и другой неопровержимый факт: хотя, объективно говоря, Адрианополь и не был катастрофой, но именно так его восприняло тогдашнее общественное мнение. Ошибки в оценке того или иного исторического события, которые допускают современники, во всяком случае, более показательны и интересны, чем суждения далеких потомков, основывающих свой приговор на точных критических изысканиях.

\"Великий ужас\", объявший Рим сразу же после 9 августа 378 г., древние историки охотно сравнивают с тем огромным трагическим потрясением, которое испытали римляне после разграбления их города в 410 г. Аларихом. Сравнения обычно делаются для того, чтобы лучше понять происходящее. В римской истории не было военного поражения более тяжкого, чем нарушение неприкосновенности померия - городской черты Рима. Посягательство на эту черту ломало вековой порядок, вдребезги разбивало равновесие античного космоса, \"социальным\" центром которого в течение многих веков был Рим, настежь распахивало дверь, за которой была пропасть. Вот почему сама возможность подобного сопоставления двух событий представляется нам симптоматичной. До трагедии 410 г., превосходящей обычные несчастья, к которым римляне уже давно привыкли, не было в римской истории ничего, что могло бы сравниться по своей зловещей значимости с Адрианополем. Доказательством тому служит тот факт, что в связи с Адрианополем римляне вспоминают злополучный день битвы при Каннах [16], от кровавого призрака которого тщетно пыталась избавиться их коллективная память.

Само по себе поражение при Адрианополе, быть может, и не было событием вселенского масштаба. Но велико было его значение как символа повторяющегося несчастья, подтверждения бессилия Рима, неспособного уже подняться вверх по наклонной плоскости, стремительно ведущей к гибели. Кроме того, Адрианополь же был последним и самым кровавым в череде поражений, обрушивавшихся на Рим на протяжении IV столетия. Поражения терпела \"непобедимая\" армия империи. Били ее пришедшие с Востока кочевники. Поражения вынуждали римское воинство менять свой облик, \"обращаться в варварство\", отказываться от монолитных квадратных легионов, приобретая черты чуждые и безобразные (не только во внешнем и эстетическом смысле, но лишенные столь привычного для римлян порядка, то есть без-образные.-Ред.) по мнению тех, кто все еще рядился в тогу ревнителей древних традиций квиритов [17]. Адрианополь стал той каплей, которая переполнила кубок, наполненный до краев несчастьями. И в этом смысле он - мера целой эпохи. В этом же самом смысле он и по сей день остается точкой отсчета в размышлениях историка, чья цель исследовать не столько непосредственный процесс возникновения, сколько истоки и корни средневекового рыцарства.

Далеки эти корни. Они уходят в глубь истории техники и истории ментальности. Наверное, так сказали бы мы, если бы придерживались обветшалой дихотомии в изучении истории. Но постараемся отойти от нее. Наша цель заключается в том, чтобы попытаться выработать действительно единый общий подход к проблеме. Парфянин, \"подлый и злобный\", каким ощущает его вся \"классическая\" эпоха начиная с великого греческого историка Геродота, парфянин, атакующий исподтишка и стремительно исчезающий за горизонтом на мчащей галопом лошади, обрушивающий на преследователей град смертоносных стрел; парфянин и сармат, закованные в стальные латы (лучшего качества и закалки, чем были у римлян),- вот кто одержал победу. Пресветлый и божественный символ величия при совершении триумфальных шествий, конь окончательно переходит в разряд залитых потом и кровью средств, при помощи которых обеспечивается вполне конкретный перевес над силами противника во время сражения. Конь был известен греко-римской религиозности как животное и солярное [18], и хтоническое [19], героическое и погребальное. В коллективных представлениях надвигающегося железного века он все более приобретает сотерические [20] и внушающие страх черты reitende Gotter (бога-всадника.Ред) германцев, сливаясь с образами скачущих верхом выходцев с того света, участников мистерий, родина которых Древний Египет, Сирия и Персия.

На протяжении нескольких столетий человек Запада будет испытывать восхищение и страх при виде князей войны, восседающих на крупных и сильных животных. Прежде он отдавал должное их изображениям в языческих захоронениях на вересковых пустошах Севера. Теперь - возносит их на алтарь, превратив в св. Георгия и св. Мартина. Юный и наивный Парцифаль, заслышав из из глубины дремучего леса звон рыцарского оружия, на первых порах полагает, что все это бесовское наваждение. Но затем, увидев воинов-всадников во всем их великолепии и могуществе, проникается уверенностью, что перед ним ангелы, посланные самим господом. Он падает ниц. Парцифаль обожествляет их и в то же время постигает свою собственную сокровенную сущность и призвание, перевернувшее всю его жизнь. Юный Парцифаль силами души и тела ответствует на мощный зов архетипа. Откликается на этот зов и его мать, повиновавшаяся своему духовному опыту и разделившая священный трепет сына. В смятении обняла она свое дитя, оплакивая его: \"Верю, ты видел ангелов, о которых стенают люди, ибо смерть настигает всякого, к кому прикоснутся\".

Этот пример взволнованного и острого религиозного переживания, христианского всего лишь на поверхностный взгляд,- ключ, раскрывающий перед нами превосходство средневекового рыцаря над людьми той эпохи. Но ключ этот, чтобы правильно его употребить, следует повернуть в замке не только социальной, военной и технической истории, но и истории ментальности, если угодно - психологической истории, способной представить нам человека того времени. Кретьен де Труа [21], тяготевший к достоверности, хотя и своеобразный толкователь XII воинственного и землепашеского столетия, имел свои критерии, свои ментальные, не в меньшей степени, чем материальные, структуры. Его герой, прекрасный и внушающий страх, ангелоподобный и одержимый бесом рыцарь, спаситель и погубитель,- отражение повседневного опыта того времени, равно как и коллективной памяти, составлявшей основу этого опыта и его формирующее начало.

Бросим же взгляд и мы на предысторию того, как формировалось превосходство человека-всадника. Прежде проследим, как оно складывалось на азиатском Востоке, а затем перекочевало на европейский Запад. Сначала необходимо выяснить его первоначальные характерные черты, так сказать, на техническом уровне. Нам нужно составить себе представление о конкретной основе, чтобы перейти в дальнейшем к наблюдениям над религиозными представлениями и мифами. Наконец, мы увидим, как параллельно или одновременно с ростом значения боевых действий кавалерии меняет свое название, форму, качество и связанную с ним идеальную ценность оружие. Правда, это всего лишь некоторые аспекты проблемы, в действительности гораздо более сложной, чем принято обычно думать. Что ж, наши размышления по необходимости фрагментарны. Но хотелось бы верить, что в конечном итоге цель, поставленная нами, будет достигнута. В дальнейшем на этой основе можно будет перейти к более широкому исследованию средневекового рыцарства. Пока же заключим, что для своего времени рыцарь был необычайно надежно вооружен. Это воин, обладающий авторитетом, который он снискал себе благодаря отличной воинской выучке и тому, что принадлежал к группе избранных. Конный воин символизировал героико-сакральные ценности, связанные прежде всего с победой над силами зла, а также с целым комплексом верований, относящихся к потустороннему миру, путешествию в царство мертвых и бессмертию души.



Меж двух стен.

Наше повествование начинается в безграничных просторах степей и пустынь, раскинувшихся между Дунаем и Желтой рекой в Китае. Представьте схематический план геоисторического развития Евразийского континента: четырем сторонам света соответствуют четыре неподвижных монолитных массива. В силу своеобразного оптического обмана они выглядят малодоступными и изолированными. Но это только на первый взгляд. Итак, на севере - непроходимая тайга и негостеприимные пространства ледяного безмолвия. На западе - Римская империя. На востоке - Китайская империя. На юге - Персия, связующее звено между двумя империями. По территории Персии проходят великие караванные пути, совершаются великие переселения народов, передаются религиозные культы. В центре этого исторического космоса огромная пустынная территория - ковыль, камень, песок. На этих просторах обитают гордые кочевые народы - охотники, пастухи, скотоводы, воины. Здесь царство лошади.

С опаской взирают оседлые народы, земледельцы и ремесленники, обладающие высоким уровнем организации и острым чувством государственности, на подвижные, как морской прибой, племена \"варваров\", жителей пустынь. Желая оградить себя от опасной стихии, они сооружают стены-волноломы. В легенде об Александре, замкнувшем за железными воротами чудовищные орды Гога и Магога [22], выразился вековой страх и такое же извечное стремление оседлых народов, привыкших к упорядоченной жизни, поставить под контроль грозную непоседливость кочевников, в любой момент готовых двинуться в путь. Причины тому самые разные: продолжительная засуха, междоусобицы, мор. Солнце опалило пастбища, начался падеж скота - этого достаточно, чтобы толпы обнищавших, впавших в отчаяние, изголодавшихся пастухов появились вдруг возле рубежей, за которыми простираются тучные нивы, прекрасно орошаемые поля. Голодная свирепость бедняков всегда выглядит безумием, недостойным человеческого звания, в глазах тех, кто живет в достатке и вовсе не намерен поделиться с другими собственным благополучием. Два разных вида жестокости - вооруженное насилие кочевников и гражданский эгоизм оседлых - пришли в столкновение.

Оседлая цивилизация - это города, дороги, государственный аппарат, более разнообразное и полноценное питание, крепостные стены, пехота. Цивилизация кочевников - стойбища, тропы, племенная солидарность, невозможность наесться досыта, главным образом белковое питание и животные жиры, бесконечные расстояния, тесное общение с животными, и прежде всего с лошадью. Мирным и относительно процветающим оседлым народам кочевники представляются людьми жестокими, скрытными, асоциальными, бесчеловечными, у них нет веры, они жертвы мрачных адских культов. В глазах кочевников оседлые безвольны, изнеженны, растленны, крайне сластолюбивы, в общем - недостойны тех благ, которыми они обладают. Поэтому было бы справедливо, чтобы блага эти перешли в руки более сильного. Железные врата Александра всего лишь легенда. Вполне документирована история римского оборонительного вала (limes et valla} и Великой китайской стены В пределах этих фортификационных сооружений и находится особый мир. Но несмотря на кажущуюся монолитность, он переменчив. Этот мир иранских и азиатских кочевников имеет свою нищенскую экономику, свои исполненные гордости традиции, свою шаманскую культуру, свое причудливое отношение к более рафинированной цивилизации. Она их манит, но в то же время вызывает презрение.

Над этим текучим миром, где царствуют лошадь и шаман, только сейчас понемногу начинает приоткрываться завеса времен, и прежде всего благодаря археологическим находкам - оружию, драгоценной утвари, останкам людей и животных, конской упряжи, шумовым инструментам, которые обладали якобы магической силой.

С IX-VIII вв. до н.э. Европа начинает проявлять интерес к народам-всадникам, расположившимся в бассейнах Вислы и Днепра. По другую сторону великого степного и пустынного моря по направлению к Китаю волнуются беспокойные монголо-тюркские племена. Вся жизнь их связана с неустанным перевозом с одного места на другое войлочных юрт. Они гонят пред собой в направлениях, определяемых чередованием времен года, стада лошадей, овец, коз, ослов и верблюдов из долин в горы или наоборот. Разбойники, охотники, колдуны. Они вооружены роговым луком, тонкие стрелы, пущенные из него, обладают чудовищной пробивной силой. Кроме того, у них на вооружении копье и меч. Умелые металлурги, они научились выплавлять из драгоценных металлов и сплавов удивительные фигурки животных, схлестнувшихся в схватке.

Оседлые народы, живущие по противоположным берегам великого степного моря, покрытого травами и каменистыми россыпями, испытывают ту же тревогу. Но эллины - наследники Гомерова восхищения чудесными конями, которыми поэт населил \"Илиаду\" и \"Одиссею\", троянцами - \"укротителями лошадей\", Фракией \"кормилицей лошадей\", Фессалией - легендарной родиной человеко-коней. Побережье Черного моря и южная зона Балкан - западный берег степной культуры. На восточном ее берегу китайские хронографы ханьской эпохи с растущим беспокойством всматриваются в передвижения кочевников, которых охватило какое-то таинственное волнение. Их орды вступают в столкновение, угрожают уничтожить друг друга, пытаются уже пересечь рубежи Китайской империи. Великая стена, воздвигнутая в конце III в. до н. э., соединяет непрерывной линией пограничные укрепленные пункты. Но сдержать натиск кочевников, как оказалось, стена не помогла.

Джозеф Гис, Фрэнсис Гис

Необходимость борьбы с кочевниками привела китайский двор к сближению с тохарами, чей язык был индоевропейским. Благодаря тохарскому влиянию китайцы отказались от использования боевых колесниц, приняв на вооружение легкую кавалерию. Тохары под давлением кочевников оставляли насиженные места и переселялись в Бактрию. При посредничестве тохаров Китайская империя смогла установить контакт с миром, который ранее был ей неведом: она открыла для себя эллинизированный Иран. Быть может, от жителей Ферганской долины в верховьях Сырдарьи китайцы приобрели познания в виноделии, им стали известны новые корма для лошадей и новые их породы. Частично китайцам удалось усвоить этот опыт.

Жизнь в средневековой деревне

Парфяне также испытывали беспокойство: на их северо-восточной границе кочевники пришли в движение. Миграция тохаров, согнанных со своего места кочевниками, на первых порах привела к изгнанию саков, тоже кочевников, обитавших к северу от Амударьи. Аршакид[23] Фраат II (ок. 138-128 г. до н.э.) был вынужден принять беспокойных переселенцев как гостей. Он использовал их в качестве наемников. В военном отношении эти миграционные потоки дали неожиданно важный результат.

Frances Gies and Joseph Gies

Тактика ведения боя, известная до I в. до н.э., претерпела подлинную революцию. На западе парфяне и сарматы стали применять тяжелую кавалерию. Всадник и его конь были теперь закрыты латами. Высокий остроконечный шлем защищал голову конного воина. Атакующее оружие - длинное тяжелое копье и меч. Ряд вооруженных таким образом конных воинов сминал толпы легковооруженного противника. Сарматы без особого труда разбили скифов в черноморских степях, парфяне остановили наступление римских легионов, отбросив их от Тигра и Евфрата.

LIFE IN A MEDIEVAL VILLAGE

Императорский чиновник, посланный для переговоров к тохарам, рассказал императору Ву-ди (Wu-ti) (140-87 до н.э.), что в стране Та-юань есть \"добрые боевые кони, ведущие свой род от небесных лошадей, ибо кровавым потом потеют они\". Происхождение небесных лошадей описано следующим образом:

Copyright © 1990 by Frances Gies and Joseph Gies

Published by arrangement with Harper Perennial, an imprint of HarperCollins Publishers

\"В царстве Та-юань высокие горы. На их склонах пасутся кони, которые не даются в руки. Поэтому сгоняют кобылиц и оставляют у подножия, чтобы совокупились они с жеребцами, сходящими с горных круч. От них и рождаются жеребята, потеющие кровавым потом. Их называют небесными\". Император повелел доставить во что бы то ни стало жеребцов из Та-юаня и вывести в Китае породу \"небесных лошадей\".

All rights reserved

В интересе, который Сын Поднебесной проявил к Фергане, заметен элемент магии. От \"небесных лошадей\" китайский император ожидал собственного бессмертия. Но заботило его не только это. Он искал и практической выгоды. Конкретно: император стремился к достижению военно-политического превосходства. Укрепление стены, поддержание на должном уровне легкой кавалерии и конных лучников - вот круг его забот. Кроме того, он хлопотал и о новой, тяжелой кавалерии, составленной из наемников-кочевников, только что поступивших на службу в китайскую армию. Тяжеловооруженные конные воины применяли длинный обоюдоострый меч, длинное копье. У них было стеганое седло, благодаря которому можно уверенно удерживать равновесие при обращении с оружием. Эта новая кавалерия вскоре превратилась в непобедимую. Затем она стала закрытым для посторонних образованием. Конные воины гордились своей избранностью.

© В. А. Петров, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство КоЛибри®

По этой причине и в это время \"небесные лошади\" перестают быть достоянием легенды. Тяжеловооруженному воину нужен был конь, в котором скоростные качества сочетались бы с силой, необходимой в атаке и обороне, чтобы выдержать встречный натиск. Туземная китайская лошадь, быть может происходившая от дикой лошади Пржевальского и имевшая короткую шею, короткие конечности, низкую бабку, мало подходила для этой цели. Низкорослая и недостаточно выносливая, медлительная и нестойкая, она не выдерживала никакого сравнения с сильной и выносливой лошадью гуннов. Поэтому в китайском войске на смену туземной пришла новая порода, судя по всему, та самая \"небесная лошадь\", о которой столь много говорили. Долгое время считалось, что ее следует относить к \"западным\" породам. Однако характерные особенности указывают на сходство этой лошади с нынешними туркестанскими скакунами. Первые экземпляры новой породы были импортированы в Китай где-то около 116 г. до н.э. Они были родом из парфянских конюшен. Высокие, сильные, мощные, эти лошади вполне соответствовали новым требованиям. Что касается доспехов, то китайским конным воинам тоже пришлось позаимствовать иранские образцы, сочетавшие кожу и металл.

* * *

Таким образом, Китай получил от \"народов степи\" как дар тяжелую кавалерию. Монголо-тюрки заставили китайцев создать новый род войск, парфяне предоставили образец для подражания, \"страны Запада\" поставили соответствующую породу лошадей. Прошло несколько столетий, и снова Персия, где Аршакидов сменили Сасаниды, преподала урок Римской империи,- урок, который заставил римлян тоже взять на вооружение тяжелую кавалерию. Перед нами пример параллельного развития одной и той же военной доктрины: одновременно двумя оседлыми цивилизациями, китайской и римской, взят курс на оборону. Главное - защитить себя от набегов кочевников. Для этой доктрины характерны два важнейших момента: создание пограничных оборонительных сооружений и формирование отрядов тяжелой кавалерии.

Посвящается Дороти, Натану и Рози
Тем не менее возникновением средневекового рыцарства Запад обязан не только парфянам, но прежде всего иранским народам, находившимся к северу от Кавказа - скифо-сарматам. Благодаря их всепроникающему влиянию, распространявшемуся по всем уровням, которое они оказали на восточных германцев, в особенности на готов, средневековая военная структура запечатлела в себе только им одним свойственный оригинальный облик. Нет сомнений, что это особенно проявилось на техническом уровне. Однако нам представляется, что это утверждение применимо и к сфере духовного влияния.

Изъявления благодарности

С VIII-VII вв. до н. э. фракийские племена, обитавшие в районе Трансильвании, Восточных Карпат и Черноморского побережья, обретают организационную стабильность. В их культуре уже заметны следы первых нашествий воинственных кочевников - предшественников скифов, тех самых \"доящих кобылиц\", о которых упоминает Гомер. Их следы - орнамент на ювелирных изделиях, предметы шаманских культов. Высказывалось предположение, что это наследие киммерийцев. Однако, опираясь на Геродота, можно полагать, что в VI в. до н. э. это уже были агафирсы, скифское племя, которое основательно смешалось с фракийцами.

При написании книги мы пользовались Исследовательской библиотекой имени Харлана Хэтчера (Мичиганский университет). Выражаем признательность профессору Дж. А. Рэфтису из Папского института средневековых исследований (Торонто), который прочитал рукопись и сделал ценные замечания. Хотим также поблагодарить Алана Кларка из Элтона и Кейт Чантри из Государственного архива Кембриджшира (Хантингдон).

Пролог. Элтон

В IV-III вв. до н. э. балкано-дунайский регион подвергся нашествию кельтов, применявших в сражениях конные колесницы. На это указывают главным образом находки в Галиции и Бессарабии. Греки, малосведущие во всех этих перемещениях и смешениях народов, полагали, что население Северной Фракии, откуда нередко к ним шел приток рабов, относится к двум родам - дакам и гетам. Но даки и геты занимали более обширную территорию, от среднего течения Дуная, Вислы до Днестра и даже несколько далее. И те и другие говорили на общем фракийском языке, хотя и испытывали влияние культуры кочевого народа - скифов. Происходившие от иранского корня скифы оказывали сильное воздействие на фракийцев, перенявших у них немало военных приемов, научившихся, например, стрелять из лука не сходя с коня. Фракийцы отчасти заимствовали и религиозные обряды скифов: так, они доводили себя до состояния экстаза, вдыхая дым сжигаемой конопли. Скифы также передали гето-дакам свои верования, основа которых была иранской и в которых особое место занимала идея бессмертия. От скифов же гето-даки узнали о железном оружии. Но геты поддерживали контакт и с сарматскими племенами - языгами и роксоланами. От них, вероятно, они научились использовать отряды тяжелой кавалерии, атаку которых готовили и поддерживали лучники. Овидий был бы наверняка поражен стойкостью и быстротой гетских коней не меньше, чем ловкостью гетских лучников [24].

В округе Хантингдон есть деревня, которой в стародавние времена дали имя Этелинтон, – писал в XII веке монах, хронист аббатства Рэмси, – в превосходном месте, рассекаемая водным потоком, посреди благословенной равнины, где вдоволь травы для скота и плодородных полей¹.

Итак, скифы в определенный момент оказались двигателем прогресса в беспокойном понтийском и закавказском мире. Первое тысячелетие до н. э. ознаменовалось появлением в степях между Дунаем и Уралом скифских племен. Они пришли с территории, находящейся где-то на границе Европы с Азией. Породнившись с киммерийцами, скифы вскоре вытеснили их из района обитания. Живя в азиатских степях, скифы овладели двумя главными искусствами: верховой ездой и обработкой металлов. В последнюю четверть VIII в. до н. э. скифские племена продвинулись в Анатолию, заполнив ее территорию от границ с Ассирией вплоть до Лидии и Фригии. К середине следующего столетия они уже растеклись по территории северо-западного Ирана. Потерпев поражение от мидийцев, скифы были вынуждены отступить на север и обосноваться в регионе, который затем на протяжении нескольких столетий славился как страна гордых всадников. Это Кубань, расположенная между Северным Кавказом и Азовским морем.

Деревня Этелинтон (она же Этелингтон и Аделинтун) в XIII столетии была известна как Эйлингтон, сегодня же мы называем ее Элтон. То была одна из тысяч сельских общин, разбросанных по Европе и Британским островам в раннее Средневековье. В них проживало более 90 % населения. Обитатели этих деревень были предками большинства сегодняшних европейцев и североамериканцев.

И по сей день огромные курганы скифских вождей свидетельствуют об их богатствах, основную часть которых составляли умело обработанные металлические изделия. У скифов были великолепные лошади, тучные стада. Скифский костюм полностью соответствовал образу жизни народа, значительную часть времени проводившего верхом на коне: долгополый облегающий кафтан, широкие шаровары, застегнутые у щиколотки, удобные сапожки. Этот костюм заимствовали парфяне и китайцы, как только в их армии появилась кавалерия. Своей вершины скифская цивилизация достигла в VI-III вв. до н.э. в районе нижнего течения Днепра, Буга и в Крыму. Но влияние скифов было намного шире и распространялось на соседние народы вплоть до Дуная, Закавказья и Сибири. На столь обширном пространстве кони, упряжь, оружие, украшения были скифскими. Через Дунайский бассейн, нижнюю Мёзию и Трансильванию скифы вступали в контакты с кельтами, иллирийцами, македонцами.

Многие крестьянские поселения были хуторами или состояли из нескольких хижин, но кое-где, в самых развитых регионах, существовали и настоящие деревни, где сложилась своя система земледелия. Самые ранние – а также самые полные – источники по истории средневековой деревни сохранились в Англии. Это разнообразные описи, счета, постановления поместных судов. Поэтому мы уделим первостепенное внимание английской деревне.

К сожалению, и по сей день мы продолжаем смотреть на храмы, народы и страны сквозь кривое стекло эллинской \"классики\", для которой скифы всего лишь бесчеловечные варвары, страна их - мрачное и туманное место рождения таинственных сказаний. Киммерийцы \"сторожили\" вход в царство теней. Колхида - край колдунов и колдовского зелья. Одним словом, Меотийское болото [25]. Однако мы воздадим должное богатой и гордой скифской цивилизации, стране отважных конных воинов, гениальных ювелиров и шаманов - провожатых в царстве мертвых.

Средневековые деревни различались по численности населения, площади, конфигурации, социальным и экономическим особенностям. Элтон принадлежал богатому аббатству Рэмси, расположенному в Восточном Мидлендсе: в этой области Англии деревни были многочисленны, а сельское хозяйство «открытой равнины» процветало. Поэтому на примере Элтона можно изучить многие характерные особенности деревень периода их расцвета.

Что касается истории материальной культуры, то должно быть ясно искусством верховой езды мы обязаны скифам. Сосуд, найденный в Чертомлыкском кургане в районе нижнего течения Днепра и хранящийся ныне в ленинградском Эрмитаже, датируется первым-вторым десятилетием IV в. до н.э. На нем изображены скифы, ухаживающие за лошадьми. Работа мастера столь тщательно передает малейшие подробности, что ее приписали греческим мастерам. Кое-кому даже показалось, что на нем видно не только седло, но и самое раннее изображение стремени, хотя и особого типа: стремя, предназначавшееся лишь для того, чтобы вскочить на коня. Подобное прочтение чертомлыкской находки давно уже отвергнуто специалистами. Теперь они пришли к выводу, что первое изображение стремян найдено в Индии и относится ко II в. н.э. Нам же хочется лишь подчеркнуть: мастерство скифов, скотоводов и конных воинов, - это неопровержимый исторический факт.

Сегодня население Элтона – он расположен на северо-востоке Кембриджшира, в ста десяти километрах от Лондона, – около шестисот человек. Деревне больше тысячи лет. Дома из серого камня сосредоточены в основном вдоль двух осей. Одна – это главная дорога, что ведет из Питерборо в старинный рыночный город Ондл. Другая, перпендикулярная ей, – улица, упирающаяся в общинный луг, за которым, на берегу реки Нин, стоит мельница XVIII века. Обе пересекаются улочками и переулками. Деревня делится на две части – Верхний конец и Нижний конец. К Нижнему концу относятся луг и стоящая неподалеку методистская часовня. Когда здесь, возле реки, в 1977 году стали сооружать дамбу от наводнений, то наткнулись на остатки главного здания средневековой усадьбы. Центром Верхнего конца является церковь, к которой примыкают церковная школа и дом приходского священника. У южной границы Верхнего конца стоит главная достопримечательность деревни, величественный Элтон-Холл. Ворота с башней и часовня относятся к XV веку, остальное построено значительно позже.

Изучение предметов, обнаруженных в погребениях, дает основание предположить, что уже к V в. до н.э. скифы вступили в полосу экономического упадка. Само собой разумеется, подобные выводы следует принимать с изрядной долей осторожности. Прежде всего следовало бы удостовериться, что имеющиеся в нашем распоряжении археологические находки достаточны для воссоздания общей картины того времени. Но удостовериться в этом практически невозможно. Кроме того, не повредила бы и уверенность в том, что гипотетическое уменьшение значимости и ценности обнаруживаемых в курганах предметов действительно было вызвано наступившим обнищанием. А может быть, это вызвано изменением обычаев, например культурными нововведениями? Как бы то ни было, если согласиться с гипотезой обнищания, основанной на списке археологических находок, то можно предположить, что причиной послужили войны, которые вел против скифов персидский царь Дарий I. В следующем столетии экономическое процветание, поддержанное экспортом зерна, возобновилось. Однако на горизонте показался народ, брат и недруг скифов,- сарматы.

Деловой центр Элтона образуют два паба, почта, совмещенная с бакалейной лавкой, и гараж. По дороге, ведущей из Ондла в Питерборо, мчатся автобусы и легковушки. Некоторые коттеджи, спрятавшиеся посреди ухоженных садов, увенчаны живописными соломенными крышами. Вдали от улиц, в лугах, пасется скот. Но Элтон, как и многие другие деревни Англии, больше не живет за счет сельского хозяйства. Большинство элтонцев работают в близлежащем Питерборо или даже в Лондоне. Правда, владельцы Элтон-Холла держат сельскохозяйственное предприятие, есть один независимый фермер в самой деревне и еще два – в окрестностях (но в границах прихода). Несколько потомков батраков обитают в муниципальном жилье.

Они тоже кочевники, иранского рода и племени, также говорившие на иранском наречии, родственники киммерийцев и скифов, отчасти смешавшиеся с меотийскими племенами, о чем свидетельствует, правда проблематичная, гинекократия [26]. На запад их теснили шедшие буквально по пятам азиатские племена. Сарматский авангард, по всей вероятности, составляли языги, первоначально обитавшие в районе, имевшем выход к Азовскому морю, о чем свидетельствуют источники, использованные Аммианом Марцеллином. Изгнанные оттуда, языги в течение первой четверти II в. до н.э. заселили степи, расположенные между Доном и Днепром, и несколько продвинулись на запад. Их первыми назвали весьма неопределенным именем: сарматы.

Кроме овец, от Средневековья в современном Элтоне не осталось, пожалуй, ничего. В северо-восточном углу церковного двора, скрытые в тени высокой квадратной колокольни, стоят два англосаксонских креста – древнейшие предметы в Элтоне. Они были найдены в XIX веке, при реставрации церкви². Сегодняшний храм – это постройка XIV–XV веков, лишь камни в своде над хором датируются XIII столетием.

Причиной похода на запад, точнее его было бы назвать отступлением с востока, было, вероятно, появление на территории нынешней южной России новой волны ирано-язычных кочевников, сарматов, где-то на исходе II в. до н.э. Страбон [27], вторя традиционным взглядам, отождествляет две ветви одного племени, которое появилось в степях к северу от Кавказа, западную и восточную.

Старейший элтонский дом относится к 1690 году. Средневековый Элтон исчез. Нет больше домов, дворов, сараев, садов, кузницы, общинных печей, возделанных полей, даже лугов, болот и лесов. Средневековые жилища все время перестраивались, кроме того, появлялись новые методы ведения хозяйства и формы собственности, отчего менялись поля и луга. Мы знаем о том, как такие деревни выглядели в Средние века, не столько по сохранившимся остаткам прошлого, сколько благодаря недавним раскопкам. Работающие в Англии археологи обнаружили подлинную сокровищницу – деревни, заброшенные из-за сокращения численности населения, упадка сельского хозяйства и огораживаний. Процветающие земледельческие общины уступили место почти пустынным пастбищам для овец. Было выявлено более двух тысяч таких объектов. Это стало возможным после применения методов, внедренных в Англии Герхардом Берсу, немецким археологом, вынужденным эмигрировать незадолго до Второй мировой войны. Пользуясь ими, археолог Джон Херст и историк Морис Бересфорд в 1950-е годы обнаружили в Йоркшире знаменитую ныне деревню Уоррем-Перси. В результате раскопок и аэрофотосъемки удалось восстановить средневековый облик многих деревень, места расположения домов и изгородей, а также расположение полей, улиц, дорожек и набережных³.

К сожалению, от покинутых деревень почти не осталось письменных источников. Зато во многих поселениях, обитаемых и поныне, они имеются в изобилии. Нам известно о домах и земельных участках, более того, до нас дошли имена жителей, сведения об их трудовом распорядке, питании, отдыхе, конфликтах и правонарушениях. Многое можно почерпнуть из записей, которые велись в деревнях аббатства Рэмси (включая Элтон), и в архивах современных землевладений, светских и церковных. Эти документы читаются с огромным интересом, хотя иногда вызывают щемящее чувство. Вместе с археологическими данными они позволяют составить ясное представление о деревне «открытой равнины», которая возникла в раннее Средневековье, достигла расцвета в конце XIII века и оставила след в европейском ландшафте, а также в истории западной и мировой цивилизации.

Первая ветвь, ведомая роксоланами, шла по следу языгов и осела между Доном и Днепром. Вторая, состоявшая в основном из аорсов и сирахов, остановилась между Доном, Азовским морем и Каспийским побережьем Кавказа. Наконец, с I в. н.э. римские наблюдатели, с растущей обеспокоенностью следившие за коловращением варварских народов, отмечают появление самого известного среди так называемых сарматов народа - аланов. Из китайских источников известно, что они вышли из района, примыкающего к Аральскому морю, следовательно, хозяйничали на \"шелковом пути\". В своем движении аланы сметали прочие племена, среди них - аорсов. Они вплотную подошли к каспийско-кавказским степям. Вероятнее всего, аланы были близкими родственниками тохаров. Можно предположить, что прийти в движение заставили их те же события, которые со второй половины II в. до н.э. вынудили некоторые степные племена потеснить соседей, а китайских императоров строить укрепления и обзаводиться тяжелой кавалерией. Северные иранские племена двинулись на запад. Среди них были и аланы.

Глава I. Появление деревни

Современная деревня – это, по сути, небольшой город, часто пригород мегаполиса, всегда являющийся частью внешнего мира. «Старая» американская деревня XIX века выполняла более специфическую функцию: жившие в ней торговцы и ремесленники обслуживали близлежащие фермерские усадьбы.

Между I-II вв. н.э. аланы пытались проникнуть на юг от Кавказа, совершая экспансию в район римской Патрии и Каппадокии [28]. Путь, по которому они пришли в Каппадокию, пролегал по территории нынешнего Азербайджана и до сих пор еще называется \"аланским перевалом\". Быть может, под воздействием их динамизма роксоланы поглотили языгов. В результате этого слияния они превратились в реальную угрозу для дунайских рубежей Рима. Опасность объединения сарматов с даками и бастарнами (германским племенем) возникла во второй половине I и просуществовала в течение II в. Начиная с Марка Аврелия многие римские императоры включали в свою титулатуру и наименование \"сарматский\". Это означало лишь одно - все их победы над степными народами были в действительности иллюзорными и недолговечными.

Средневековая деревня не была ни тем ни другим. В ней могли обитать торговцы и ремесленники, но лишь от случая к случаю. Обычно же население состояло из крестьян, обрабатывавших землю и выращивавших скот. Их дома, амбары и сараи сосредоточивались в центре, окруженном полями, пастбищами и лугами. То была община – в социальном, экономическом и политическом смысле.

Сегодня в деревнях Европы и Америки проживает лишь малая часть обитателей этих частей света. В средневековой же Европе, как и почти во всех нынешних странах третьего мира, жители деревень составляли подавляющее большинство населения. В современной деревне живут, но не обязательно работают (и даже, скорее всего, работают в другом месте). А в те времена деревня удовлетворяла едва ли не все нужды ее обитателей. В ней они трудились, общались, влюблялись, женились, варили и пили эль, грешили, ходили в церковь, платили штрафы, рожали детей в браке и вне его, занимали и одалживали деньги, орудия труда и зерно, ссорились и дрались, болели и умирали. Вместе они составляли единое целое, постоянную общину, образованную в целях сельскохозяйственного производства. Чувство общности отразилось в особых терминах, которые встречаются в записях: communitas villae – «деревенское сообщество», tota villata – «совокупность всех жителей деревни». Тогда эти выражения воспринимались как новые, необычные. Английские слова «vill» и «village» обязаны своим происхождением римской вилле, которая в раннесредневековой Европе зачастую была центром поселения. Самым близким эквивалентом слова «деревня» в латинском языке будет «vicus», обозначающее сельскую область.

Из всех сарматов историки Рима выделяли аланов, говоря об их воинственности, отмечая их \"жестокость\" (оценка, как известно, весьма субъективная...), чрезвычайную эффективность их тяжелой кавалерии. Именно конный воин, \"катафрактий\", называемый также \"контарием\" или \"клибанарием\", в период поздней античности и раннего средневековья оказывал влияние на военную историю Рима, Византии и Западной Азии. Катафрактий были облачены в куртку-колет, обшитую пластинами наподобие рыбьей чешуи. Пластины делались из железа или бронзы, иногда они могли быть роговыми или кожаными. Колет облегал тело и был достаточно эластичен, не стеснял свободу движений. На голову катафрактий надевал высокий остроконечный шлем.

Средневековая деревня была особым и для своего времени прогрессивным видом общины. Ее появление ознаменовало начало нового этапа в развитии крестьянской экономики, старейшей из всех известных, – она существовала в неолите, в бронзовом и железном веках, в эпоху древних цивилизаций. Ни одному из вышеперечисленных обществ, однако, не был до такой степени свойствен деревенский образ жизни. Места обитания были очень разнообразными: отдельные усадьбы, временные поселения, плантации с рабами, хутора, где жили несколько семей (возможно, связанных родственными узами), крепости, обнесенные стенами города. Но деревни встречались редко.

По правде говоря, понятие «деревня» едва ли поддается определению. Историки, археологи и социологи с трудом разделяют деревню, хутор и простое скопление домов. Эдвард Миллер и Джон Хэтчер, авторы книги «Средневековая Англия: Сельское общество и экономические изменения, 1086–1343», признают: «Задавшись вопросом, что такое деревня, мы сразу же сталкиваемся с трудностями». По их утверждению, «хутор – это часто поселение первопроходцев, возникающее в ходе поиска новых земель для возделывания», его внутреннее устройство – «более простое и элементарное», чем у настоящей деревни⁴. Тревор Роули и Джон Вуд в книге «Заброшенные деревни» предлагают «широкое определение» деревни: «группа семей, живущих в близко расположенных домах и обладающих чувством общности»⁵. Жан Шапло и Робер Фоссье в своем труде «Деревня и дом в Средние века» выделяют следующие «характеристики деревенского поселения»: «Концентрация населения, организация труда на земле в пределах ограниченной территории, наличие общественных зданий, таких как церковь и замок, постоянное проживание внутри долговечных зданий и… присутствие ремесленников»⁶. Постоянство, многообразие, организация и сообщество – вот ключевые слова и идеи, позволяющие отличить деревню от сельскохозяйственных поселений, которые в меньшей степени ориентированы на долговременное достижение общей цели.

Происхождение этих доспехов неясно. Одни исследователи считают, что они появились около IV в. до н.э. среди земледельцев Хорезма, вынужденных защищаться от кочевников-масагетов. Куртка из металлических или кожаных пластин должна была спасти их от стрел. Страх земледельца перед лучниками пустынь, действительно, убедительная причина, чтобы эта в общем-то не очень удобная куртка стала пользоваться огромным успехом. Данную гипотезу, кажется, подтверждают находки из могильников нижнего течения Сырдарьи. Другие исследователи полагают, что доспехи первоначально появились в Бактрии. Есть, правда, специалисты, которые утверждают, что доспехи были созданы азиатскими народами в связи с появлением в их пределах македонских фаланг. В любом случае на Запад эти доспехи попали вместе с кочевниками-сарматами.

Оружие катафрактия - длинный тяжелый меч и контос - длинное копье, которое можно было пустить в ход только двумя руками сразу. Удивительно, каким образом катафрактий сохранял при этом равновесие, не имея стремян и лишенный возможности пользоваться поводьями. Как мог он удержаться в седле? Эта эквилибристика поражала и римлян. Несомненно, она была результатом продолжительной и упорной тренировки воина и его коня. Требовалось такое тесное взаимодействие между конем и всадником, при котором конь подчинялся только голосу и коленям воина. Но существует и предположение, что в иранской технике верховой езды и упряжи было нечто, что могло заменить стремя и обеспечивало равновесие всадника. Нам ничего не известно об этом. Римские источники молчат. Мало надежды и на археологию, и на иконографический анализ. Вероятно, у иранских всадников был способ фиксировать копье на теле лошади при помощи привязей и особых ремней, или же равновесие достигалось благодаря тому, что всадник сильно прижимал колени к бокам лошади, опираясь при этом на колчаны, привязанные сзади к седлу. При столкновении с противником хитрость, быть может, состояла в том, чтобы развернуть торс правым плечом вперед и цепко обхватить ногами тело лошади. Копье было хотя и неудобным в употреблении, но зато грозным оружием. Наконечники копий, найденные на Кавказе,- тяжелые, в форме резного листа - дают основание предполагать, что контос был длиной от четырех до четырех с половиной метров.

Археологи обнаружили места многих доисторических поселений в Северной Европе и на Британских островах. Памятники бронзового века (примерно 3000 лет до н. э. – 600 лет до н. э.) включают остатки каменных стен, окружающих скопления хижин. От железного века (600 г. до н. э. – I в. н. э.) остались круги от столбов: здесь стояли дома и сараи. Камни и рвы – признак того, что тут были поля. Здесь мы можем впервые обнаружить наличие пахотного земледелия, ставшего заметным достижением по сравнению с подсечно-огневым, когда расчищали участок, обрабатывали его, затем бросали и уходили на новое место. Поля, границы которых обозначались межевыми знаками или изгородями, засевались по очереди теми или иными культурами и, возможно, периодически находились под паром⁷. Так называемые кельтские поля, неправильные квадраты, площадь которых часто составляла менее одного акра (около четырех тысяч квадратных метров), обрабатывались с помощью рала – заостренного сука с железным наконечником, – которое тянули один или два вола. Почва взрыхлялась на глубину, достаточную для посева. Среди других орудий труда железного века были мотыги, небольшие серпы и лопаты. Для помола зерна использовалась ручная мельница, состоявшая из двух соединенных штырем камней: верхний вращался, тогда как нижний оставался неподвижным. Выращивали различные виды пшеницы (полбу, двузернянку), ячмень, рожь, овес, вику, траву на корм скоту, лен и растения, содержащие красящие вещества. Из живности держали крупный рогатый скот, свиней, овец, лошадей, домашнюю птицу и медоносных пчел⁸.

Сарматы действительно повлияли на военную историю Рима, сасанидской Персии. Кавалерия катафрактиев - навязчивый мотив римской литературы и иконографии. Недавние подсчеты показали [29], что, наверное, около одной десятой персидской армии составляли катафрактии.

Редкую возможность узнать о сельском хозяйстве железного века дает труд римского историка Тацита «О происхождении германцев и местоположении Германии» (98 г. н. э.). По римским представлениям, земледелие германцев было примитивным:

Эти внушавшие страх воины входили в состав персидской кавалерии, которая, стремясь восстановить прежние пределы державы Ахеменидов [30], в 230 г. вторглась в Месопотамию, угрожала Сирии и Каппадокии. Римляне смогли противопоставить им несколько легионов, вспомогательных отрядов и, как свидетельствует один поздний армянский источник, \"сброд\", собранный по пустыням. Вероятно, речь идет о лучниках из района близ Эдессы и кавалерии из Пальмиры. Поражения римлян, приведшие к утрате Армении в 252 г. и постыдному унижению Валериана в 260 г., в основном можно объяснить фактором неожиданности. Римляне, привыкшие вести местные войны с Аршакидами, были застигнуты врасплох, когда Сасаниды предприняли неожиданное наступление. В столкновении с римской пехотой и легкой кавалерией, использовавшей устаревший к тому времени метод вольтижировки, иранская военная тактика, состоявшая в длительной подготовке поля боя конными лучниками, сначала рассекавшими пехоту противника плотной и непрерывной стрельбой, а затем пропускавшими тяжелую кавалерию, которая вклинивалась через широкие бреши в глубину расположения пехоты, оказалась чрезвычайно эффективной.

Земли для обработки они поочередно занимают всею общиной по числу земледельцев, а затем делят их между собою, смотря по достоинству каждого; раздел полей облегчается обилием свободных пространств. И хотя они ежегодно сменяют пашню, у них всегда остается излишек полей. И они не прилагают усилий, чтобы умножить трудом плодородие почвы и возместить таким образом недостаток в земле, не сажают плодовых деревьев, не огораживают лугов, не поливают огороды. От земли они ждут только урожая хлебов. И по этой причине они делят год менее дробно, чем мы: ими различаются зима, и весна, и лето, и они имеют свои наименования, а вот название осени и ее плоды им неведомы[1].

Конечно, ударные отряды иранской кавалерии не были вообще непобедимыми, вернее сказать - были непобедимыми при определенных условиях и на определенной местности. Так, в ходе кампании 271 г. знаменитые пальмирские клибанарии были разбиты римской легкой кавалерией, состоявшей из мавров и далматинцев, которые пустили в ход старую парфянскую военную хитрость: сначала притворное бегство, затем неожиданная атака на утомленного преследованием противника. Всякие разговоры о непобедимости того или иного рода войск - старая сказка. История неизменно опровергает ее, будь это македонские фаланги или римские легионы, ландскнехты или гитлеровские танковые дивизии. Периодическое возрождение мифа о непобедимости показывает лишь, сколь глубоко засели в человеческой натуре первобытные мечты и страхи. Не оттого ли и возрождается время от времени этот миф? Мы не станем вдаваться в подробности истории военного искусства. Сейчас нам не так уж и важно, что иранские катафрактии были непобедимы ничуть не больше любого другого воина. Важнее то, что их представляли как непобедимых. И сами они желали, чтобы другие считали их непобедимыми. Для этого они прибегали к различного рода мистификациям, заимствованным из давно известного фольклорного набора традиционного общества и пропагандистского обеспечения военных операций. Не случайно Персия слыла родиной \"бессмертных\" [31].

Как видно, Тацит описывает систему пахотного земледелия, при которой землей сообща владеют члены племени или клана. Но из текста ясно следует, что постоянных деревень у германцев в то время не было:

Разумеется, мы допустили бы ошибку, если бы стали оценивать кавалерию катафрактиев, только исходя из силы ее фронтального удара. Оценка должна быть комплексной. Следует принимать во внимание и тактическое сочетание вольтижировки лучников с атакой, предпринимаемой кавалерией, чрезвычайную ловкость как тех, так и других и тщательный отбор лошадей. Поскольку об оружии нам еще предстоит говорить в следующих главах, сейчас целесообразнее уделить некоторое внимание лошади, хотя бы вкратце сказать о тех породах, которые тогда были в ходу, и об упряжи. Затем хотелось бы затронуть тему, специально нас интересующую: переход азиатской лошади в Европу, совершившийся благодаря своеобычному алтайско-иранско-германскому ее окультуриванию. Начиная с V в. этот факт отмечается и в римских источниках.

Хорошо известно, что народы Германии не живут в городах и даже не терпят, чтобы их жилища примыкали вплотную друг к другу. Селятся же германцы каждый отдельно и сам по себе, где кому приглянулись родник, поляна или дубрава. Свои деревни они размещают не так, как мы, и не скучивают теснящиеся и лепящиеся одно к другому строения… Строят же они, не употребляя ни камня, ни черепицы; все, что им нужно, они сооружают из дерева, почти не отделывая его… Впрочем, кое-какие места на нем они с большой тщательностью обмазывают землей… У них принято также устраивать подземные ямы, поверх которых они наваливают много навоза и которые служат им убежищем на зиму и для хранения съестных припасов.

Исторические сведения по поводу коневодства и селекции лошадей в средиземноморской и западноазиатской древности и немногочисленны, и неясны. Разумеется, специалисты по этому вопросу восполняют пробел, используя иконографические источники и археологические находки. Известно, что с ахеменидского периода не только Иранское, но и Анатолийское нагорье, географически очень похожие друг на друга, были районами коневодства. Сарматы использовали две породы - ферганскую, соответствовавшую, как мы видели, задачам тяжелой кавалерии, и малорослую, резвую, с трудом поддающуюся одомашниванию лошадь, судя по всему, предком которой является монгольский тарпан; скорее всего, именно эту лошадь использовали для вольтижировки лучников, охоты и путешествий.

Тацит имеет в виду два основных типа домов, которые преобладали в раннее Средневековье. Дома первого типа состояли из деревянного каркаса, нередко покрытого глиной («землей»), как описано у римского историка. Обычно глину клали на сплетенные ветки. Что касается внутреннего устройства, то чаще всего встречался «длинный дом», или «дом с хлевом», в одном конце которого помещались животные, а в другом – люди, причем во многих случаях обе половины разделялись только канавой, заполненной навозом. Второй тип – земляная хижина (grubenhaus), уходящая в землю на глубину от полуярда до ярда и площадью от пяти до десяти квадратных ярдов. В ней могли жить люди, содержаться животные, храниться припасы. Иногда такая хижина служила для ремесленного производства⁹.

Эти выводы стали возможны благодаря открытиям русских археологов, изучивших досарматские и сарматские курганы VI-IV вв. до н.э. на Урале и Алтае. Alanus ueredus - конь, на котором император Адриан любил поохотиться на кабана, скача по холмам и болотам Тускии,- вероятно, относится к этой второй породе, если, конечно, полагаться на словесные описания. Термины вроде ueredus, paraveredus восходят к галло-германскому корню и, будучи сопоставлены с латинской военной терминологией, означают: конь, не приспособленный к боевым операциям. То же значение у немецкого слова Pferd, итальянского palafreno и французского palefroi. Поступив на службу в римскую армию, сарматы по-прежнему использовали свои породы лошадей, особенно первую, без которой клибанарию было не обойтись. Не следует, однако, думать, что такого рода выбор был обусловлен только физиологией лошади. Дело в том, что ферганская порода как нельзя более поддавалась дрессировке, слушалась команды, подаваемой голосом или музыкальными инструментами, например барабаном. Лошадь горячая, но в то же время не слишком впечатлительная и раздражительная. В общем, \"интеллигентная\" лошадь. Характерно, что античная, а за нею следом и средневековая поэзия необычайно чувствительны к \"мудрости\", превращавшейся подчас в божественнный дар пророчества и речи, и \"безумию\" лошадей.

Широкое и разнообразное применение кавалерии в римской армии повлекло за собой развитие коневодства в границах империи. Хорошей славой пользовались табуны Тамани на Черном море. При Флавиях и Антонинах коневодство развивается в Южной Фракии, то есть регионе, испытавшем глубокое скифское влияние. Надпись, найденная между Адрианополем и Филиппополем, на границе нынешней Турции и Болгарии, свидетельствует, что здесь располагалось крупное, возможно императорское, поместье, где выращивали великолепных лошадей для фракийских когорт.

В результате завоевания римлянами Галлии (начиная с I в. до н. э.) и Британии (со II в. до н. э.) на северо-западе Европы появились сельские общины двух видов. Первый – это вилла с рабами, плантация площадью от 450 до 600 акров; центром ее было каменное здание – резиденция владельца. Община второго вида была похожа на первую, но на земле в этом случае трудились зависимые крестьяне, которые обрабатывали собственные участки и хозяйские угодья¹⁰. К исконным культурам железного века – пшенице, ячменю, льну и вике – римляне добавили горох, репу, пастернак, капусту и другие овощи, а также фрукты и виноград¹¹. Плуг стал совершеннее – его оснастили железными сошниками (вертикальными лезвиями перед лемехом) и деревянными отвалами, которые переворачивали почву и делали ненужной поперечную вспашку (когда борозды пересекаются под прямым углом), практиковавшуюся ранее. Помимо орудий железного века, теперь использовались также большие серпы и косы¹².

Все более распространявшаяся тяжелая кавалерия требовала привести селекцию лошадей в соответствие с насущными военными задачами. Производство лошадей в Италии, откуда, например, было запрещено вывозить их в Галлию, пока ее не завоевали римляне, судя по всему, не соответствовало новым требованиям. Не соответствовали им ни галльские, ни африканские лошади, хотя североафриканская легкая кавалерия неизменно пользовалась большим престижем в римской армии.

Римлянам был свойствен не только ремесленный, но и инженерный подход к земледелию, подразумевавший сооружение колодцев и ирригационных систем, научное применение удобрений, даже учет влияния преобладающих ветров на постройки. Заметно увеличилось количество овец и лошадей¹³. Однако основные методы ведения сельского хозяйства не поменялись, и настоящие деревни по-прежнему отсутствовали. В Британии, Галлии, по всей империи люди проживали в городах, на плантациях, на крошечных хуторах, в изолированных друг от друга скоплениях домов.

Интерес к различным породам лошадей в Риме был весьма оживленным еще до того, как произошла \"конная реформа\" благодаря ввозу лошадей из Азии. Из бельгийской Галлии римляне получали сильную массивную лошадь, правда не очень-то резвую. Страбон тем не менее свидетельствует, что его современники, римляне, привозили лучших своих лошадей именно оттуда. Аналогичную оценку высказал и Цезарь: самые ценные породы лошадей, самые опытные всадники происходили из бельгийской Галлии,- мнение, совпадающее с оценкой Тацита, обычно весьма резко отзывавшегося о германских лошадях и конных воинах. Тем не менее он полагал, что батавы и тенктеры лучшие среди германских конных воинов. Укажем только, что батавы и тенктеры среди прочих германских племен были наиболее близки к бельгийской Галлии.

Иногда небольшие группы первопроходцев занимали какую-либо территорию, некоторое время обрабатывали землю, а затем покидали ее – из-за недостаточно совершенных методов земледелия, снижения численности населения, набегов или по всем трем причинам сразу. Археологи исследовали поселение в Вейстере (Нидерланды), датируемое примерно 150 годом: четыре отдельные фермы и семь зданий, включая четыре больших дома и три менее крупных строения. Еще через столетие больших домов стало девятнадцать, малых – семь, а к середине V века – тридцать пять и четырнадцать соответственно; все они стояли вдоль дорог, образовывавших сеть. Вейстер многими своими чертами напоминал настоящую деревню, но, в отличие от нее, не был долговечным. В конце V века Вейстер оказался заброшен. Еще одно место, где велись раскопки, – Феддерсен-Вирде на берегу Северного моря, где в I веке до н. э. располагалась небольшая группа ферм. В I веке н. э. его обитатели возвели искусственную насыпь ввиду подъема уровня воды; в III веке здесь насчитывалось тридцать девять домов, один из которых, возможно, принадлежал хозяину земли. В V веке люди ушли оттуда. Такие же протодеревни, существовавшие вплоть до IX века, обнаружены в Англии и в континентальной Европе¹⁴.

Конная техника и выучка римлян, кельтов, западногерманских племен значительно отличались от азиатской и восточногерманской. Вероятно, германцы, прежде чем они столкнулись на Востоке с иранскими народами, заимствовали у кельтов немало обычаев, связанных с лошадью: как религиозных, например погребение человека вместе с лошадью, так и технических. В \"Описании Эллады\" Павсаний [32] свидетельствует, что на древнем кельтском языке marka означает \"лошадь\", точнее, речь идет о лошади, которую Тацит именует bellator equus - \"боевой конь\". В этом значении Lex Bajuvariorum и Lex Alamannorum[33] станут позднее употреблять термин marach для обозначения дорогостоящего боевого коня, который был в шесть раз дороже, согласно уложению о штрафах, обычной лошади. Lex Bajuuariorum проводит различие между \"боевым\", \"посредственным\" и \"подлым\" конем, то есть непригодным к боевым действиям. И по-кельтски такую лошадь называют презрительно angargnago. Это кельтское заимствование свидетельствует о том, что боевые кони и соответствующая экипировка поступали к германцам от кельтов. Еще Ксенофонт [34], а следом за ним и латинские авторы проводят тщательное различие между боевым конем - hippos polemistes или bellator equus и kaballes или caballus - лошадью, имевшей незначительную ценность, пригодной ко всем видам тяжелых работ. Боевой конь и конь для охоты, venator equus, мало чем отличались друг от друга. Сарматский veredus, следовательно, был нововведением, кстати одновременным с возникновением тяжелой кавалерии. Этих коней подвергали тщательной выучке, не давали им физической нагрузки вплоть до 3-4-летнего возраста, дожидаясь, пока они войдут в полную силу.

Картина сельской местности в Западной Европе оставалась, по словам Шапло и Фоссье, «неопределенной, полной теней и контрастов: изолированные, лишенные всякой организации островки обрабатываемой земли, территории под непонятно чьей властью, разрозненные родовые группы, окружающие патриарха, вождя или богача, – расселение остается анархическим; короче говоря, мы видим мир, который человек, похоже, не в состоянии контролировать или подчинить себе»¹⁵. Плотность населения составляла всего от двух до пяти человек на квадратный километр в Британии и в Германии, чуть больше – во Франции¹⁶. Земли было много, людей – мало.



Конечно, все эти тонкости мало чем могут помочь, чтобы с известной долей достоверности или определенности судить о том, какие именно породы лошадей были в ходу в те времена. На этот вопрос не дают исчерпывающего ответа даже археологи. Но можно предположить, что существовало несколько пород, подвергавшихся селекции в различных регионах этнического и географического Средиземноморья и Евразии. Несмотря на лаконичность и неопределенность, дошедшие до нас античные свидетельства достаточны для того, чтобы констатировать наличие практической возможности выбирать между породами, отличавшимися друг от друга телосложением, темпераментом, качественными показателями. Имелись резвые и выносливые фракийские лошади, низкорослые и мощные германо-дунайские, медлительные и тяжеловесные галльские, послушные и работоспособные африканские, высокие и гордые, но не слишком выносливые (изъян \"небесных лошадей\" Ферганы?), несмотря на всю свою мощь, персидские.

В Х веке в Европе появились первые деревни, которым предстояло долгое существование. Они были компактными – скопления жилищ, окруженных обрабатываемой землей. Их появление совпало со становлением сеньориальной системы, образованием поместий, которыми владели могущественные местные феодалы.

Появление сарматских лошадей и массовое их использование в военных целях римлянами не могло не ознаменовать собой наступление подлинно поворотного момента.

В Средиземноморье деревня обычно располагалась вокруг замка, стоявшего на вершине холма и окруженного стеной; внизу, на равнине, были поля, виноградники и загоны для скота. В Северо-Западной Европе и Англии прообраз будущей деревни возникал рядом с церковью и усадебным домом, в месте, где имелась вода (источник или ручей)¹⁷. Дома расползались во всех направлениях и в большинстве своем относились к одному из двух типов, описанных еще Тацитом, – «длинный дом» и «земляная хижина». Каждый стоял на небольшом участке, обнесенном живой изгородью или забором либо обведенном канавой. Однако большая часть земли, принадлежавшей жителям деревни, лежала за ее пределами: это были не только поля, но и луга, болота, леса. Основное историческое достижение заключалось в приспособлении этих земель для выращивания различных культур и установлении отношений определенного типа между жителями деревни и феодальным сеньором.

Знания и опыт сарматов в производстве боевых пород высоко ценились западными авторами. Кони, считавшиеся непригодными к воспроизводству, подвергались кастрации. Так, в каждом поколении выбраковывались второсортные экземпляры. Этот сарматский обычай перешел и к германцам. Впрочем, судя по всему, у них селекция была уже на высоте. Лучшие образцы различных пород использовались в военных и производственных целях. Великолепный конь Марка Аврелия, по сей день украшающий площадь, созданную Микеланджело на Капитолийском холме в Риме, считавшийся в средневековье одним из чудес Вечного города, вполне бы мог выдержать гораздо более тяжелые труды, чем просто нести своего всадника, императора-философа, к тому же безоружного и без доспехов. На Марке Аврелии всего лишь легкая парадная лорика. Тяжеловесные массивные кони с вьющейся гривой и завитым хвостом, по мнению археологов, обычное явление в римской армии и германских вспомогательных отрядах. Мало чем отличаются от них лошади сасанидского Ирана и ханьского Китая.

Севооборот и оставление под паром были хорошо известны еще римлянам, но неясно, как их применение привело к возникновению сложно устроенной деревни на «открытой равнине». Теория о том, что система развилась в Германии в раннем Средневековье, достигла там зрелости, укоренилась во Франции и была принесена в Англию англосаксами, сегодня ставится под сомнение, но никто не предложил сколь-нибудь удовлетворительной новой концепции, которая устроила бы всех. В Англии закон короля Уэссекса Ине (конец VII в.) содержит упоминание об «общем луге и прочих землях, разделенных на полосы», во многих других законах и грамотах англосаксонского периода также встречаются слова, связанные с земледелием на «открытой равнине». Недавние исследования показали, что уже в Х веке на стерне, оставшемся после сбора урожая, пасли скот все жители деревни. Попробуем перечислить факторы, сделавшие возможными такие изменения. Обычай раздела земель между детьми (или только между детьми мужского пола), вероятно, приводил к появлению множества мелких наделов, что затрудняло выпас скота без взаимных договоренностей. Сотрудничеству мог способствовать и рост населения. Все более острая нужда в земле порождала такой феномен, как «раскорчевывание»: несколько соседей-крестьян объединялись для валки деревьев, корчевки пней и вырубки кустарника, получая новый участок пахотной земли, который делили между собой. Этот участок – совокупность полос, обрабатываемых каждым крестьянином, – становился новым «фурлонгом» в системе общинного землепользования. Если сеньор был могущественным и дальновидным, он зачастую возглавлял процесс¹⁸.

Что касается сбруи, то можно высказать предположение, что степные иранские и тюрко-монгольские народы (за исключением хеттов)- главные изобретатели и активные пропагандисты самых разнообразных нововведений. Уздечка, например, выглядит в \"классическую\" греко-римскую эпоху так же, как и многие годы спустя. \"Подвижный трензель\" [35], досконально описанный Ксенофонтом, практически без изменении дошел до наших дней. Полагают, что уздечка получила распространение на Западе раньше, чем на Востоке. Находкам в Апулии в кельтских захоронениях IV в. до н.э. соответствуют иранские находки, датируемые не ранее III в. н.э. Правда, по данному вопросу специалисты еще спорят.

Очевидно лишь то, что в некоторых крупных регионах постепенно сложилась уникальная организация сельскохозяйственного производства. «На большей части североевропейских равнин и в Англии в полосе, идущей на юго-запад от Северного моря, через Мидлендс к Ла-Маншу, лежали обширные поля, разделенные деревьями и прижавшимися друг к другу деревенскими домами»¹⁹. То была «открытая равнина» с компактными деревнями, в отличие от «лесного края» – Западной и Юго-Восточной Англии, Бретани и Нормандии. В «лесном краю» поля, как правило, были небольшими, возделывали их семьи, жившие в отдельных усадьбах или на хуторах. Но ни один из видов ландшафта не исключал полностью другого: на «открытой равнине» встречались хутора и отдельные усадьбы, а в «лесном краю» – компактные деревни.

Кроме уздечки - шпоры из бронзы или железа. Они появляются в Средиземноморье (у греков, римлян, кельтов) с IV-III вв. до н. э. Позднее они распространяются и на Востоке. То были массивные шпоры с коротким прямым острием, их часто находят археологи.

На «открытой равнине» (от слова «champagne») возникла сложная система, особенностью которой было сочетание индивидуального землевладения с обязательным и единодушным сотрудничеством в том, что касалось вспашки, посадки, прополки, сбора урожая и выпаса скота²⁰. Дискуссии исследователей о зарождении этой системы немного напоминают спор о том, что возникло первым – курица или яйцо. Под действием таких естественных причин, как рост населения, обычаи наследования и традиционные методы ведения хозяйства, община стала делить свои пахотные земли на два (а позже – зачастую на три) больших поля, одно из которых в течение года оставалось под паром. Жителю деревни принадлежало несколько длинных полос в пределах каждого поля; он вспахивал и засевал их, так же поступали и его односельчане.

Что касается седла, то обычай верховой езды без него вообще или на кожаной или матерчатой подстилке, несомненно, сохранялся в течение весьма долгого времени. Попоны, которыми пользовались ассирийцы еще с IX в. до н. э., быть может, служили скорее декоративным, чем функциональным целям. Этого, однако, не скажешь о персидских чепраках - многослойном покрывале, которое производило большое впечатление на греков. Тканевые седла, относящиеся к IV-III вв. до н. э., были обнаружены на Алтае. Тем не менее весьма распространенное еще недавно мнение о том, что древние греки якобы не знали никаких седел (оно, думается, появилось из-за поверхностного прочтения ряда источников, в частности из-за чрезмерного доверия к иконографическим свидетельствам), не так давно было поколеблено исследованиями Поля Виньерона. Быть может, и в самом деле греческий ephippion - это седло, а не чепрак. Недаром ведь греки так следят за тем, чтобы на теле лошади не было ни язв, ни ран.

Общинники вместе решали, какое из больших полей оставить под паром, а какие засевать осенью и весной. Для выпаса скота на стерне требовалась согласованная уборка урожая. Эксплуатация этого не слишком обширного пастбища облегчалась благодаря сотрудничеству обитателей деревни, которое позволяло свести к минимуму число изгородей.

Разумеется, некоторые народы, например нумидийцы, мавры, свевы, в эпоху Цезаря по-прежнему предпочитали обходиться без седла, в крайнем случае пользовались простым ковриком, германцы же вообще считали подстилку признаком женской изнеженности. На другом конце Евразии, судя по всему, пользуются седлом уже в ханьский период. К тому же без седла не могло быть и речи о развитии тяжелой кавалерии. Римляне переняли у греков термин ephippium. Однако неясно, называли ли они этим словом тот же самый предмет. Во всяком случае, наверное, следует пересмотреть тезис, согласно которому римляне уже в I в. н. э. пользовались седлом с лукой, хотя и без боковых арчаков. Лука удерживала всадника от падения назад. Ведь только благодаря восточным конным воинам в римскую армию между III и IV вв. проникает тяжелое кожаное седло, которое и вытеснило полуседло или легкое седло.

К началу XIII века земледелие «открытой равнины» было уже вполне развитым, хотя его эволюция не закончилась. В тысячах деревень, как в Англии, так и на континенте, жизнь крестьян определялась сотрудничеством в обработке земли и выпасе скота.



От имени придунайского народа скордисков и произошло название этого седла - scordiscus, то есть скордийское седло. Заметьте: сам термин \"седло\" (sella) указывает на чувство уверенности, устойчивости, удобного равновесия. Так и оценили его римляне. В 321 г. Назарий в панегирике императору Константину говорит о \"седалище\" (sedile) столь удобном и прочном, что с него не упадет и раненый всадник, закованный в латы. Седло в те времена предмет роскоши.

Значительный экономический и демографический подъем, начавшийся в XI веке, продолжался почти без перерывов на протяжении двух следующих столетий. Повсюду возникали поселения – усадьбы, хутора, деревни. Крестьяне, составлявшие подавляющее большинство населения, выращивали пшеницу, а кроме нее – рожь, ячмень, овес, бобы, горох и другие овощи. Урожаи были низкими и нестабильными, поэтому большая часть свободной земли отводилась под зерновые, необходимые для выживания. Ценность навоза как удобрения была известна, но имеющиеся пастбища позволяли держать так мало животных, что возникал порочный круг: нехватка ресурсов в одной отрасли сельского хозяйства негативно отражалась на другой.

Эти заметки, конечно, слишком лаконичны и фрагментарны, чем того заслуживает тема, но тем не менее из них можно сделать два вывода, которые будут использованы нами в дальнейшем изложении. Во-первых, в период поздней Римской империи, особенно начиная с III в., римско-германско-кельтский Запад был охвачен рядом нововведений, касавшихся верховой езды, коневодства и т.д. Это прогрессивное развитие, длившееся вплоть до Х в. благодаря таким этапным изобретениям, как стремя и подкова, осуществляется как бы волнообразно в соответствии с импульсами, поступавшими из евразийских степей, связанными с переселением народов. При этом и западные народы - греки, но - главным образом кельты - вносят свой практический вклад в развитие конной техники. Во-вторых, роль посредника между Западом и азиатской степью принадлежит арийско-европейским народам. В районе, расположенном к югу от Кавказа, они продемонстрировали римлянам свое превосходство, применив тяжелую кавалерию, а также сочетание тяжелой и легкой кавалерии. К северу от Кавказа иранские народы вошли в соприкосновение с восточными германцами и через них установили прямые и чрезвычайно глубокие отношения с римским Западом. С точки зрения обновления Запада и появления в будущем средневекового рыцарства, равно как и технического развития, ирано-германские культурные влияния представляли одно из значительнейших событий истории. Рассмотрим же их более пристально.

Тем не менее технологии заметно усовершенствовались. Тяжелые, часто влажные почвы Северной Европы требовали более тяжелого плуга и более сильных тягловых животных, чем почвы Средиземноморья, содержащие больше песка. Появившийся в результате этого большой плуг с сошником и отвалом, в который запрягали нескольких пахотных животных, стал «одним из самых важных сельскохозяйственных достижений доиндустриальной Европы»²¹. Система земледелия «открытой равнины» еще больше укрепилась – нововведения требовали как раз длинных, узких полос земли.



Римляне так и не решили проблему упряжи для тягловых лошадей. Мягкий хомут, изобретенный в Азии и постепенно распространявшийся на Западе, был дополнен другими новшествами – подковами, кнутом и постромками, – и лошадь превратилась в сельскохозяйственное животное. Более быстрая и длинноногая, она конкурировала с сильным, послушным, но неповоротливым волом, когда надо было тянуть плуг, и оказывалась вне конкуренции, когда надо было тянуть повозку. Одно из самых ранних изображений рабочей лошади можно видеть на гобелене из Байё (ок. 1087 г.). Вол также выиграл от технических новинок, получив усовершенствованное ярмо²², и продолжал играть свою роль в сельском хозяйстве; его способность двигаться медленно и равномерно давала преимущества при тяжелой работе. Еще во времена королевы Виктории сельские жители вели споры о достоинствах этих двух тягловых животных. Но все же лошадь понемногу одержала верх. Потребность лошади в корме стимулировала выращивание овса, яровой культуры, которая вместе с ячменем, горохом, бобами и викой идеально вписывалась в севооборот «открытой равнины». Распространилось кормление в стойлах, что позволило шире использовать удобрения, а благодаря бобовым восстанавливался уровень содержания азота в почве²³.

Ветер степей.

Юлий Цезарь, вождь армии, в которой лошади была отведена второстепенная роль, будучи человеком образованным, читателем Гомера, не мог не обратить внимания на \"гомеровский\" характер того факта, что среди бриттов многие предпочитают воевать верхом на коне, самые же знатные - на конной боевой колеснице, хотя у бриттов имелась и хорошая пехота. Что касается гельветов, то не ускользнуло от Цезаря, что их легковооруженные пехотинцы были подчинены конным воинам. Пехота воевала среди конных воинов, пользуясь их защитой.

Сотрудничество между крестьянами определяло «деревенскую» сторону их жизни, но была еще одна сторона – «поместная». В Северной Европе и в Англии после Нормандского завоевания сельская местность была разделена на особые единицы землеустройства – поместья (manors). Поместье принадлежало сеньору и состояло из земли, непосредственно эксплуатируемой им (demesne), а также крестьянских наделов, с которых он собирал ренту и подати. Деревня могла совпадать или не совпадать с поместьем, включать два или более поместья либо составлять часть одного поместья.

Но кельтский пехотинец или конный воин был вооружен легко, особенно если говорить об оборонительном оружии. \"Гомеровский\" способ ведения боя, склонность к личному героизму и поединкам не могли не навести на размышление насчет характера воина-кельта вообще - беспокойного, индивидуалистического, скитальческого.

Хозяин земли и держатели – это сочетание восходит к поздней Римской империи, но впервые упоминается в северофранцузских документах IX века; для Х века оно зафиксировано в Центральной Италии и Англии. В XI веке оно стало повсеместным²⁴.

Сегодня мы бы назвали такой характер \"принадлежащим странствующему рыцарю\". Заметим при этом, что литературный источник, осветивший фигуру странствующего рыцаря в XII в.,- это как раз \"бретонский\" роман, имеющий кельтские корни. Правда, историческая почва, на которой основываются подобные утверждения, чересчур скользкая. Мы предпочитаем иной путь. Не вызывает сомнения, что кельты у Цезаря изображены чуть-чуть симпатичней, чем германцы. Многие подробности его сочинений указывают на это. Даже описывая лошадей. Цезарь постоянно подчеркивает свое отрицательное отношение к свевской породе: она, мол, пригодна только для транспортных целей, но отнюдь не для боя. Прискакав верхом к месту сражения, свевы, как и прочие германцы, слезают с лошадей и воюют в пешем строю.

Что ж, может быть, все это было верно для середины I в. до н. э. Но уже в I в. н. э. германцы выглядят несколько иначе. Во всяком случае, мы располагаем об этом точными данными. Тацит имел возможность пользоваться не только сведениями из первых рук, но и обширной литературой, ныне отчасти утраченной, в том числе мемуарно-исторической (Полибий, Посидоний, тот же Цезарь, \"божественный Юлий - высочайший автор\", Октавиан Август, Веллий Патеркул), а также естественнонаучной и географической (Страбон, Помпоний Мела, Плиний Старший). Тацит сообщает, что лошадь у германцев окружена священным почитанием, она характеризует социальный статус своего владельца. Но и германцы Тацита, как и их предки во времена Цезаря, по-прежнему пехотинцы. Несомненно, Тациту больше знакомы те германцы, которых ныне принято называть \"лесными\" (то есть населявшие территории приблизительно современной Германии). \"Степных\" же германцев он знает не так основательно. Сколь по-римски и республикански в устах Тацита-\"легионера\" звучит восхваление, обращенное к хаттам, населявшим правобережье Рейна вдоль южной границы Герцинского леса, и превозносящее их силу и постоянство в военном деле, высокие качества, проявляемые ими во время пешего боя:

Эта формула удачно вписалась в военно-политический порядок того времени, известный как феодализм. Развивавшийся в средневековой Европе на протяжении долгого времени и завезенный в Англию нормандцами, феодализм объединил европейскую элиту, сделав ее чем-то вроде общества взаимопомощи. Сеньор предоставлял землю вассалу в обмен на военную помощь и другие услуги. Оба давали взаимные клятвы: сеньор – в том, что будет защищать вассала, вассал – в том, что будет верен сеньору. Вассал получал в качестве фьефа, или вознаграждения, условленное количество земли, чтобы «держать» ее и получать с нее доход. В прошлом историки, включая Маркса, использовали термин «феодализм» для обозначения средневекового общественного порядка в целом, при котором военно-землевладельческая аристократия господствует над массой населения, по преимуществу крестьянского. Сегодня под «феодализмом» обычно понимают отношения вассалитета в среде аристократии. Система, регулирующая отношения крестьянина и сеньора, – экономическая основа средневекового общества – чаще всего называется манориальной системой. Феодализм много значил для сеньора и мало – для крестьянина.

\"Про других ты сказал бы, что они идут на битву, а про хаттов, что они идут на войну. Редко у них бывают набеги и случайные стычки. Особенность кавалерийских войск та, что они скоро побеждают и скоро отступают, но быстрота граничит со страхом, медлительность ближе к прочной уверенности в себе\".

По соседству с хаттами на правобережье среднего Рейна обитают тенктеры. Они славятся умением выращивать лошадей и искусством верховой езды. По свидетельству Тацита, хатты - ловкие наездники, тенктеры - умелые конные воины. С раннего детства овладевают они искусством верховой езды, а в юности это их излюбленный вид соревнования. Да и в старости они не сходят с коня. Лошади для них - высшее мерило благосостояния. Они передают их по наследству, почитают как символ традиции и семейного культа с той только разницей, что, в то время как на остальное наследство распространяется право перворожденного, конь наследуется самым доблестным отпрыском. Восхваляет Тацит и хавков, которые, захватив область Нижней Германии, осели в устье Везера и повели мирную жизнь, сохранив, однако, постоянную готовность выступить на войну. Они тоже почитают боевого коня. О другом Тацит, любивший краткость, не поведал.

Отношения внутри феодальной и манориальной систем в теории были несложными: в манориальной системе крестьянин работал на сеньора, получая от него землю, в феодальной же сеньор владел землями, пожалованными королем или вышестоящим феодалом, обязуясь отправлять им воинов по первому требованию. На практике же они никогда не были такими простыми и со временем лишь усложнялись. Появлялись всевозможные местные разновидности, а крестьянские повинности и рыцарская служба все чаще заменялись денежными платежами.

Но и без того ясно, что для Тацита пеший бой является главной характерной чертой германцев, отличающей их от прочих народов, например от кельтов и тем более сарматов. Так, говоря о певкинах или бастарнах, Гацит колеблется, относить ли их к германцам или к сарматам, на которых они похожи своим внешним обликом. Тацит в конце концов решает считать их все-таки германцами, и не только по сходству языка и одежды, но и по характеру вооружения, степени оседлости, а главным образом потому, что они любят ходить пешком и умеют быстро бегать. Сарматов же он называет \"живущими в кибитке и на коне\".

Нарисованная Тацитом картина претерпела глубокие изменения начиная со II в., особенно же в III-IV вв., под воздействием двух факторов: состоялась встреча восточных германцев с иранскими племенами и произошла эмиграция восточных германцев на Запад. Главным действующим лицом как в первом, так и во втором случае были готы.

Как бы ни взаимодействовали эти две накладывавшиеся друг на друга системы, они не мешали процветанию деревень, пока тех не начало становиться слишком много. Там, где некогда царила тишина и встречались лишь волки и олени, теперь хлопотали крестьяне, рубившие дрова, собиравшие орехи и ягоды, рылись в земле свиньи, паслись коровы и овцы. По всей Европе жители деревень договаривались со своими соседями о границах, которые указывались в грамотах; напоминанием о них служила красочная ежегодная церемония. Каждой весной, во время так называемых молебственных дней – в сельской местности они получили название Gangdays, или «дни ватаг», – все обитатели деревни обходили ее по периметру. Маленьких мальчиков окунали в пограничные ручьи, стукая задом о деревья и камни, чтобы те запомнили, где заканчивается их деревня²⁵. Европейцы XIII века могли иметь сколь угодно смутное представление о рубежах своего государства, но прекрасно знали, где пролегают границы их поселения.

Действительно, готская культура играла роль своеобразного полюса притяжения, привлекавшего многие германские народы (бастарнов, бургундов, тайфалов, эрулов), а также иранские (аланов) и тюрко-монгольские (гуннов). В состав готского народа влились или вокруг него вращались все варварские народы, населявшие в III-IV вв. территорию между Балканами и Дунаем. Когда порой приходится слышать сетования на недостаточно строгий этнический подход римских авторов к описанию всех этих племен, хочется сказать: да, вы правы, но только с точки зрения стереотипного рассмотрения этнических различий. В данном случае стереотипы антиисторичны. Дело в том, что \"недостаточная строгость\" римских авторов отражает живой и важный исторический факт объективное смешение народов. Они имели дело с такой мешаниной народов, которая затем принесла обильные плоды. Необходимо, как пишет один из крупнейших авторитетов в этом вопросе, П. Скардильи, в своем капитальном труде \"Язык и история\", подходить к данному вопросу \"с центростремительной, а не с центробежной позиции, то есть рассматривать готов в качестве типичного, хотя и раннего феномена сплочения и реорганизации германских племен вокруг одного народного имени и группы, способной задавать развитию определенное направление, привлекать прочие разнородные элементы, пусть даже и негерманские, например гуннов\".

Народы, населявшие русско-мадьярские степи в течение I тысячелетия до н.э., поглощены легендами. Нам мало что известно о киммерийцах, молчаливых стражниках умерших из \"Одиссеи\", которых считали то скифами, то кельтами, а то и вовсе германцами. Конечно, фонетическая близость племенных названий \"киммерийцы\" - \"кимвры\" весьма соблазнительна, однако вопрос о возможности их близкого сопоставления по-прежнему не ясен.

Глава II. Английская деревня: Элтон

Фактом же является следующее: в VII в. до н. э. главенство киммерийцев на Понте подошло к концу, в это же время с Востока начинается проникновение в черноморский регион скифов. На берегах Черного моря процветают первые греческие колонии: Тирас, Ольвия, Пантикапей. К концу IV в. на смену скифам приходят сарматы, также двигавшиеся с Востока. Волны племен захлестывают одна другую. Сарматы восприняли богатейшее культурное наследие скифов.

К XIII веку плодородные речные долины Хантингдоншира, как и большинство лучших сельскохозяйственных земель Англии, были заселены уже не менее пяти тысяч лет. История их обитателей в течение этих пяти тысячелетий – это история постоянных вторжений других народов, миграций или завоеваний, которые затрагивали местное население на разных уровнях и в разной степени²⁶.

Охотники эпохи палеолита, проживавшие здесь изначально, были вытеснены на рубеже II и III тысячелетий до н. э. пришельцами с континента, которые стали выращивать зерновые культуры, создав первые в Британии сельскохозяйственные общины. Те, кто пришел сюда в бронзовом и железном веках, расширили обитаемую территорию, освоив возвышенности и леса с их более скудными почвами. К I веку н. э. образовался небольшой избыток сельскохозяйственной продукции, позволивший наладить вывоз зерна в римскую Галлию. Это, возможно, побудило римлян в 43 году переправить через Ла-Манш – без особых на то причин – войско, призванное захватить Британию. Сеть одинаковых, квадратных в плане укреплений, построенных легионерами, обеспечивала безопасность в стране и способствовала подъему экономики наряду с римскими дорогами, каналами и городами.

К III в. до н. э. на Севере приходят в движение различные германские племена и устремляются на Юг, к Черному морю. Первыми пошли скифы, за ними бастарны. Затем эрулы, готы, бургунды, вандалы, гепиды, руги. Если судить по греческим и латинским источникам, готы появляются в Дакии к исходу II в. н. э., во Фракии - в начале III в. Именно в понтийском регионе термин \"гот\" приобретает подлинно этническое значение. Этимологически термин, очевидно, восходит к корню \"вождь, глава\", \"муж доблестный\" (быть может, сравнимому с латинским vir - \"муж\"?), иначе говоря - \"герой\", \"вожатый\". Может статься, что готы с самого начала были не одной из многих племенных групп, а руководящим ядром среди мигрирующих германцев, их военной аристократией. Если дело действительно обстояло так, то суть вопроса прояснилась бы в этом необычном ракурсе: роль гегемона, которую готы играли в отношении восточных германцев, настолько очевидна, что даже Прокопий [36] не ставит готов в один ряд с вандалами, гепидами, ругами и скифами.

Одна дорога, позже названная Эрмин-стрит, шла в северном направлении, из Лондона в Йорк. Там, где она пересекала реку Нин, возник город Дуробривы. Множество печей римского времени, найденных в этих местах, свидетельствуют о хорошем развитии гончарного дела. Хозяева окрестных вилл продавали в городе керамические изделия. Одно время считалось, что собственниками таких вилл были римские магистраты; сейчас установлено, что большинство их принадлежали местной романизированной знати. Гораздо более многочисленными были крестьянские хозяйства, преимущественно изолированные, но иногда существовавшие в виде групп – вероятно, земледельцы состояли в родстве друг с другом²⁷.

Готы вобрали в себя скифо-сарматскую культуру. Они сумели ассимилировать многое из содержательной стороны этой культуры, усвоили ее технические приемы, прежде всего ведение боя верхом на коне. Элементы шаманства, мистерии, хтонических культов, присущие древней германской культуре и сгруппированные в мифокультурный комплекс бога Вотана, как нам представляется, имеют не только рунический источник, но понтийско-германское, или \"алано-готское\", как предпочитают выражаться иные историки, происхождение. Научившись верховой езде и коневодству благодаря контактам со степными культурами, восточные германцы усвоили также наиболее подходящий для такого рода занятий костюм. Одежда их состояла из штанов для мирных поездок и охоты и доспехов, покрытых железной чешуей (кольчуги?), на случай войны. Одежда имела культовое значение, неотделимое, впрочем, от функционального: так одевались шаманы. Но мы еще вернемся к этому вопросу, как вернемся и к религиозному значению коня и металлургии, которые тоже были заимствованы у народов степи.

Следы эксплуатации сельскохозяйственных угодий в римскую эпоху обнаружены в Хантингдоншире вдоль границы болот, а также на реке Оуз. Дальше, в Бедфордшире, на реке Айвел, благодаря аэрофотоснимкам стали видны очертания римских полей. Урожайные земли, примыкавшие к болотам, стали основной житницей для легионов, расквартированных на севере Англии. Зерно перевозилось по рекам и каналам, прорытым римлянами²⁸.

Когда Римская империя стала переживать трудные времена, легионы были выведены из Британии (410 г.). Торговля и города пришли в упадок, дорогами некому было пользоваться, новосозданные города уменьшились в размерах или вовсе исчезли, как случилось с Дуробривами.

Постепенно перед нашим взором раскрывается \"теневая сторона\", таинственный и тревожный смысл корней явления, которое позднее нарекут \"средневековый рыцарь\". Нам привычно видеть его возникающим из глубин железного века \"варварских\" нашествий и набегов. Мы как бы уже заранее согласны с тем, что неотделимо от представлений о нем: преклонение перед его мощью, красотой, чуть ли не религиозный трепет при виде его великолепия, при звоне его оружия и доспехов, преклонение безоружного и нищенствующего населения, вынужденного трудиться на полях. Сколь ни романтичны подобные представления, тем не менее они отвечают действительности. И не только по той причине, что воин, восседающий верхом на коне и закованный в железные латы, уже сам по себе вершина могущества в эпоху жалкого существования живущих впроголодь людей и скота, дефицита металла. Но также и потому, что он олицетворяет древние, но все еще хранимые памятью мифы, насилие, свершавшееся еще вчера, сегодняшние чудеса и вселяющие в души страх религиозные видения.

Позже, в V веке, на этих землях вновь появились непрошеные гости, осевшие здесь. Речь идет об англосаксах. На первом этапе вторжения – отличавшемся особой жестокостью – они заняли Южную Англию, уничтожив коренных жителей и основав собственные поселения. То был полный разрыв с прошлым: старые римские города и деревни, например в Уэссексе и Суссексе, стали «лабиринтом из поросших травой курганов»²⁹. Позже, по мере продвижения англосаксов на север и запад, занятие территорий приобрело более мирный характер: новые поселенцы трудились на земле бок о бок с британцами³⁰. Как полагают исследователи, некоторые римские модели землепользования сохранились и в Средние века, особенно на севере Англии. Там было немало поместий, объединенных в группы и управляемых как единое целое – «множественное поместье», как его называют³¹.

Средневековая церковь указует рыцарям небесные образцы для подражания: св. Георгий, архангел Михаил и пр. Но сколь необычными и внушающими страх должны были казаться крестьянину раннего средневековья - впрочем, не исключено, что и позднего тоже,- эти святые воины-всадники. Ведь крестьян так мало затронул процесс христианизации. О нет, сегодня, разумеется, никто не настаивает на прямом происхождении христианских военных святых от германских божеств войны. Теперь для многих очевидно - особенно на уровне текстовой, житийной, литургической, иконографической традиции,- что их происхождение, вероятнее всего, коптско-византийское, а их культ был, так сказать, \"спущен сверху\", соответствовал четким церковным и политическим директивам. Он не шел \"снизу\" от коллективной памяти поверхностно христианизированных германцев. Коллективная память - хранилище старых ценностей. Она не годится для создания новых. Коль скоро в верованиях ощущается воздействие культурного фона, то вряд ли их можно считать спонтанными. Чаще всего в этом случае они рассчитаны и \"запрограммированы\". Здесь мы имеем дело с ловкой миссионерской техникой, - а не с каким-то самостоятельным \"народным\" творчеством, всегда естественным и неожиданным.

В VII веке потомки тех и других, составившие «английский» народ, приняли христианство. Начался так называемый саксонский период в истории Англии, почти не отмеченный изменениями – кроме, возможно, частичной утраты римских технологий. Английские земледельцы выращивали те же зерновые и пасли тех же животных, что и их предшественники в течение римской эпохи, железного века и неолита. Что касается домашнего скота, то преобладали свиньи, способные сами прокормить себя. Коров держали в основном для того, чтобы получать волов для пахоты; овцы и козы давали молоко и сыр. Самой распространенной культурой был ячмень: в молотом виде он использовался для выпечки и варки, а также производства солода – «англосаксы выпивали целые моря пива», по замечанию Х. П. Р. Финберга³².

Как бы там ни было, именно этим народам, пришедшим с территории Дунайского бассейна на Запад и достигшим Италии и Испании, в значительной степени принадлежит заслуга выработки долговременной мифологической и практической основы европейского средневековья. Особенно это относится к готам, их чрезвычайной способности синтезировать. Благодаря этой способности они сначала через сарматов установили контакт с великой иранской цивилизацией, затем, ближе познакомившись с гуннами, включили в свою культуру элементы азийской цивилизации. Ветер степей шумит в ветвях древа средневекового рыцарства. Степной чернозем вскормил глубокие и древние корни. Тяжеловооруженный конный воин одержал победу на Иранском нагорье и в долинах Балкан. Его влияние ощущается даже в римской армии, противостоящей ему. Он господствует на исторических подмостках, где совершается переход от античности к средневековью.

Предвестником новой волны вторжения стал пиратский набег датчан в 793 году. В следующем столетии датчане пришли с намерением остаться. В «Англосаксонской хронике» тех времен упоминается о высадке в Восточной Англии (865 г.) «великого языческого войска», которое в следующем году продвинулось на запад – до Ноттингема и на север – до Йорка. В 876 году вождь викингов Хальфдан «разделил владения нортумбрийцев, и [датчане] принялись распахивать землю, чтобы доставить себе пропитание». В 877 году «датское войско ушло в Мерсию и присвоило часть ее, а часть отдало Сеовульфу», местному сеньору (thegn)³³. Среди прочего датские силы заняли будущий Хантингдоншир. Поначалу датчан было немного, но к ним прибывали родственники из Дании, а также воины из Норвегии и Фризии. В конце Х века Альфред Великий, король Уэссекса (849–899 гг.), успешно сопротивлялся датчанам, но все же был вынужден заключить мир, отдав им большую часть Восточной Англии.

От рубежей Персии до самой Италии зреет в эти годы предчувствие Роланда [37]. Обращаясь к цивилизации Сасанидов, Буркхардт [38] некогда писал:

Датчане приняли христианство, и при них в Англии было основано несколько монастырей. Около 970 года святой Освальд, архиепископ Йоркский, и Этельвин, олдермен (королевский представитель) Восточной Англии, пожертвовали участок земли для строительства аббатства Рэмси – лесистый остров на озере Рэмси, где у Этельвина был охотничий домик.

\"Образ этих персидских воинов, закованных в латы, с перьями на шлемах, вооруженных копьем и мечом, восседающих на великолепно украшенных конях, во всем напоминает образ их собратьев, наших средневековых рыцарей. Неизменна побудительная причина их деятельности: дух авантюры, будь то в любви или войне. Легенда очень скоро превращает воина Бен-Гура в прекрасный символ, идеал всей их жизни...\"

С момента основания аббатства и до своей смерти в 992 году Освальд и Этельвин передавали ему свои наследственные владения, добавляли земли, полученные путем покупки и обмена, и поощряли пожертвования от других. Аббатство стало собственником обширных территорий в Хантингдоншире (включая, разумеется, остров на озере Рэмси) и трех соседних графствах³⁴.

Близость персидского Востока и понтийских степей, хотя и разделенных Кавказом, была столь очевидна для римлян, что Аммиан Марцеллин мог написать:

Среди имущества, которое аббатство получило через несколько лет после смерти его основателей, были поместье и деревня Элтон. Происхождение названия поселения, которое выросло рядом с исчезнувшими Дуробривами, не вполне ясно. Суффикс tun или ton («ограда» или «забор») со временем приобрел более широкое значение – «усадьба», затем «скопление усадеб» или «деревня»; суффикс inga в сочетании с личным именем обозначал последователей или родственников вождя либо правителя. Название «Элтон» первоначально писалось как «Этелингтон» или «Эйлингтон», и его расшифровывали как «деревня Эллы», либо «деревня Этелингов», либо «деревня людей Этели»³⁵.

\"...Аланы очень заботливо относятся к лошадям. В их стране травы растут круглый год. У кочевников всегда в достатке пропитание и для себя, и для скота благодаря влажности почвы и изобилию рек. Те, кто по возрасту или полу слабы, передвигаются на колесницах, для этого не нужна особая физическая сила. Юноши, с малолетства привыкшие к верховой езде, почитают бесчестием ходить пешком. Все они занимаются разнообразными военными упражнениями. Они отличные воины. Воинской доблестью скифы обязаны своему происхождению\".

Элтон был пожертвован аббатству неким прелатом по имени Этерик, который одним из первых прошел обучение в Рэмси. Во время пребывания там Этерик и трое других мальчиков решили забавы ради позвонить в большой колокол на западной башне и повредили его. Монахи гневно требовали наказать виновных, но аббат заявил, что мальчики – высокого происхождения и, вероятно, стократно возместят ущерб, когда «достигнут зрелости»³⁶.

О переносе до- или проторыцарского \"этоса\" с плоскогорий и степей Востока в мир возделанных полей и дремучих лесов Запада сказано в следующем отрывке из Прокопия Кесарийского, где повествуется о гордом и тщеславном готском короле Тотиле, пытающемся произвести впечатление на своего противника накануне сражения, которое оказалось для него роковым:

Хронист аббатства Рэмси сообщает, что так и вышло. К тому времени (начало XI в.) Элтон стал процветающим селением, сеньором которого был англосакс; когда он скончался, его вдова вышла за знатного датчанина Дакуса. В 1017 году Этерик, сделавшийся епископом Дорчестера, состоял при короле Кнуте, отправившемся «к пределам королевства». Одна из ночевок была в Нассингтоне, в нескольких милях к северо-западу от Элтона, и Этерик вместе с четырьмя королевскими секретарями расположился в элтонском усадебном доме Дакуса.

\"...И вот что стал он делать. Сначала он немало постарался, чтобы показать противнику, какой он великолепный воин. Он облачился в доспехи из золотых пластин и украсил себя всего от шлема до кончика копья лентами и пурпурными подвесками, так что совсем преобразился и стал похож на короля. Сидя верхом на прекрасном коне, он прошествовал между двумя армиями и, как на воинском ристалище, показывал, на что он способен, гарцевал на коне, подбрасывал в воздух копье, подхватывая его на лету. Играючи перекидывал его из одной руки в другую. Он гордился своей ловкостью в этих делах. Владел конем так, как это умеет только с малолетства привыкший к ристалищу. Так миновала первая половина дня...\"

За ужином царило веселье. Дакус долго говорил о коровах и овцах, которые паслись на его лугах, о крестьянах, которые трудились на его полях, и о плате, которую он получал с жителей деревни. Этерик сказал, что хотел бы купить поместье. Дакус не собирался его продавать, но из озорства сообщил гостю: «Если завтра на рассвете ты дашь мне пятьдесят золотых марок, деревня твоя». Епископ призвал в свидетели королевских секретарей и спросил, согласна ли на это жена Дакуса. Та ответила утвердительно. Хозяин и гости удалились, а Этерик сел на коня и поскакал в Нассингтон, где король играл в шахматы, «чтобы не так скучать долгой ночью». Кнут сочувственно выслушал его и приказал отправить в Элтон золото. На рассвете торжествующий Этерик разбудил Дакуса и вручил ему деньги. Дакус попытался уклониться от выполнения уговора, сославшись на то, что тот причиняет ущерб наследнице – его жене, – а потому недействителен. Но свидетели подтвердили под присягой, что женщина дала согласие. Дело передали на рассмотрение короля, и Кнут вынес решение в пользу Этерика. Жена стала возражать – две деревенские мельницы, по ее словам, не входили в сделку и стоили еще две золотые марки, – но безрезультатно. Взяв все, что было в доме, и животных, обманутые супруги уехали, так что новому хозяину достались «голые стены».

Поистине страница, достойная пера самого Фруассара [39].





Нам неизвестно, что Этерик первоначально собирался делать со своим приобретением, но вскоре он нашел ему применение. С разрешения короля он оставил его и направился в Рэмси, где, к своему ужасу, обнаружил полный беспорядок. Тогдашний аббат не следил за дисциплиной среди монахов и позволил им впасть в «заблуждение» (хронист не приводит подробностей). Этерик вошел в монастырь, «угрожая, крича, стращая отлучением, если они не исправятся». Монахи «бросились к его ногам в слезах и мольбах». В награду за покаяние Этерик отдал им деревню Элтон «навечно для их пропитания»³⁷. Так Элтон стал одним из «конвентуальных», или «домашних», поместий аббатства – тех, которые служили для содержания монахов.

Глава 2 Подземными путями

Датское господство в Англии закончилось в 1042 году, но датчане оставили след в языке и обычаях страны. Датские суффиксы – orpe (деревня), toft (усадьба), holm (пойменный луг) – часто встречались в окрестностях Элтона и входили в названия лугов и полей, относившихся к Элтону. Местная административная единица называлась Норман-Кросс-Хандред, в честь креста, стоявшего на Эрмин-стрит в центре сотни, или округа (hundred). Вероятно, на этом месте, под открытым небом, собирался суд. Сотня была частью шира, или графства: такая система управления сложилась в IX–X веках. Теоретически сотня включала в себя сто гайд (hides) – фискальных единиц – площадью около ста двадцати акров каждая и состояла из «виллов» – деревень. Деревня представляла собой физическую реальность, а поместье сеньора – реальность институциональную. Первая не обязательно совпадала со вторым: так обстояло дело, например, в Элтоне. В Хантингдоншире только 29 из 56 деревень соответствовали поместьям³⁸. Деревня являлась постоянным государственным образованием, территориальной единицей, подчинявшейся королю в том, что касалось военных дел и обеспечения порядка.

Конь, сокровенный друг.



Мифические кентавры - результат недоразумения. Люди, никогда прежде не видевшие коня, приняли всадников, тоже никогда прежде невиданных, за чудовище - получеловека-полуживотное. Старое и, надо сказать, малоубедительное объяснение, хотя события, относящиеся к другим временам и случившиеся под другими небесами, казалось бы, его подтверждают.

Вторжения англосаксов и скандинавов сопровождались массовыми переселениями этнических групп. Нормандское завоевание 1066 года было больше похоже на римское – в страну пришла кучка хорошо вооруженных воинов. Англосаксы и датчане вытеснили целые группы населения из обширных областей, нормандцы же поначалу почти не вмешивались в жизнь крестьян. Однако в конечном счете вызванные ими социальные и политические изменения затронули почти всех жителей Англии.

Вероятно, ассоциативная связь человек - конь производила во всех цивилизациях, к подобной ассоциации не привыкших, весьма сильное впечатление. И древние египтяне, и ацтеки попросту не могли обойти вниманием этот факт. Конечно, столь сильное впечатление можно объяснить заурядным страхом пешего при виде единого существа человек-конь, тем более что в бою за последним полное превосходство. Но этого недостаточно. Ведь превосходство конного над пешим воином проявляется только при особенных исторических и технических обстоятельствах, а почитание человека, сидящего верхом на коне,факт повсеместный.

Ко времени завоевания в Англии присутствовали обе системы, феодальная и манориальная, хотя в неодинаковой степени и не во всех регионах; нормандцы бесцеремонно скомбинировали их и навязали всей стране. Вильгельм Завоеватель присвоил себе все земли Англии и сделал своих приближенных главными ленниками. Таким образом, они управляли большей частью страны от его имени – вместо англосаксонской знати, как было до нормандцев.

Всякий, кому довелось посетить археологический музей во Фриули [40] , бывал поражен, сколь часто среди собранных там экспонатов, относящихся к богатой материальной культуре лангобардов, встречается удлиненная фибула, украшенная двумя шаровидными глазами. Она известна под названием \"лошадиная голова\". В самом деле, геометрический рисунок с большим мастерством и доходчивостью воспроизводит очертания лошадиной головы. Изображения вооруженных богов и героев верхом на коне - скачущих, охотящихся, сражающихся - непременный атрибут античной религиозной иконографии, будь то в Египте, долине Дуная или на острове Готланд. Святые рыцари в христианской иконографии принадлежат к тому же самому экспрессивному модулю, развивая его не в культовом, а в типологическом смысле. Конь - молчаливый спутник умершего в княжеских захоронениях. Он изображен как средство передвижения зотерических героев. Конь Сида, несущий на себе своего уже мертвого сеньора и приносящий ему в дар торжество последней победы, и конь Бертрана, несмотря на смертельные раны, встающий, чтобы засвидетельствовать человеческим голосом свою верность хозяину,- все это рыцарское отражение давней традиции, уходящей корнями в цивилизацию, которую народы-всадники распространили постепенно на весь мир.

Большие церковные владения, как у аббатства Рэмси, оставались неприкосновенными, если только их владельцы не оказывали помощь сопротивлявшимся англосаксам, как соседние аббатства Эли и Питерборо. Что касается Рэмси, то его имущественные права были ясно подтверждены: «Вильгельм, король английский, приветствует архиепископа Ланфранка, и его епископов, и аббата Болдуина, и шерифов, и некоторых своих верных слуг, французов и англичан. Знайте, что я уступаю Герберту, аббату Рэмси, права на пошлины, сборы и некоторые судебные доходы в городе и за его пределами и подтверждаю все кутюмы, которые имелись у его предшественника во времена короля Эдуарда. Свидетели: Роджер Биго за Роберта, графа Мортайна»³⁹.

Королевские ленники, в свою очередь, назначали ленников второго порядка. Сочтя манориальную форму землевладения удобной для себя, они сохраняли поместья там, где они были, устраивали поместья там, где их не было, и насильственно вводили новшества с полным пренебрежением к страдавшим от этого местным жителям. «Многие из новоприбывших нормандцев находили, что у поместий часто не было земли в непосредственном распоряжении хозяина, – пишет Барбара Додуэлл, – или наделов, владельцы которых несли бы круглогодичную трудовую повинность. Им пришлось иметь дело со множеством мелких арендаторов и батраков: одни были свободными, другие – полусвободными, третьи – полностью зависимыми»⁴⁰. В таком случае новый хозяин выбирал землю для собственного надела и нанимал необходимую рабочую силу. Основополагающий правовой принцип нормандцев – «Нет земли без господина» – был сформулирован и наполнен содержанием именно благодаря манориальной системе.

Конь как мифорелигиозный символ в культурах, внесших свой вклад в становление западного средневековья, двулик. Одна ипостась его героическая, солярная. Другая - погребальная и хтоническая. В качестве действующего и содействующего персонажа мифов с сотерической подоплекой его облик глубоко теллуричен [41], связан с адскими силами, подземным оплодотворяющим могуществом. Сочетание двух ипостасей - солярной и хтонической - может показаться обескураживающим только на первый взгляд и только тому, кто привык изучать подобные вопросы с дуалистической точки зрения. В действительности связь, существующая между смертью, апофеозом героя и воскресением из мертвых в таких верованиях, как, например, орфико-пифагорейские, оказавшие на то же христианство глубокое влияние, помогает высветить \"узел\" символических определений коня: он и спутник в странствиях героя, и его помощник во время испытаний, например убийства чудовища (да не ускользнет от нашего внимания инициационное начало странствия и борьбы с чудовищем - Tierkampf), и советчик, обладающий даром речи, и животное, которое необходимо пожертвовать усопшим и использовать как вожатого душ в загробном мире (и вновь перед нами психагогическая ориентация странствия), и обличье, принимаемое божеством, хотя позднее теофания [42] и была сведена к божественной атрибутике.

Известно, что в начале II тысячелетия до н. э. группы индоарийских кочевников, носителей культуры, в которой важную роль играли колесница, имевшая колеса со спицами, и кони, вышли из закаспийского региона и, дойдя до северных рубежей центральной пустыни Ирана, разделились на две ветви. Одна последовала на восток в направлении Бактрии и вступила в долину верхнего течения Инда. Другая на запад, выйдя к Месопотамии и Сирии. Многие индоарийские имена правителей Митании [43] этимологически содержат корень \"колесница\" и \"конь, лошадь\".

Поскольку Вильгельм передавал поместья королевским ленникам, а те, в свою очередь, своим вассалам, возникло множество землевладений и с ними – иерархия военных обязательств. По какой-то причине аббатство Рэмси, будучи четвертым богатейшим церковным землевладельцем Англии, выставляло только четырех рыцарей. Эти рыцари (или те, кто отправлялся на службу вместо них) содержались за счет нескольких поместий аббатства⁴¹.

Как выяснилось потом, лучше было бы сразу снабдить рыцарей землей в обмен на обязательство нести службу – образовать так называемые «рыцарские фьефы». Отсутствие их побуждало рыцарей незаконно селиться на землях аббатства. Две деревни, которые пожаловал аббатству, вместе с Элтоном, епископ Этерик, были захвачены рыцарем по имени Паган Певерель, участником Первого крестового похода. Аббатство подало иск, рассмотренный в Слипе, деревне, где был похоронен святой Иво (вскоре после этого деревню назвали в честь него). Автор жития святого с удовлетворением отмечает, что справедливость восстановили, имущество возвратили аббатству Рэмси и, более того, по дороге домой Пагана Певереля настигла кара: «В тот же день, прежде чем Паган добрался до своего жилища, лошадь, на которой он ехал, трижды поскальзывалась и падала на землю… а бывший при нем ястреб вырвался из его руки и стремглав полетел в лес, откуда уже не вернулся. Лошадь священника, который ехал с ним, тоже поскользнулась и упала, сломав шею, – хотя священник остался невредим, – после чего испустила дух. Был там и управляющий Пагана по имени Роберт, понесший более заслуженную кару, ибо… будучи верен хозяину, он поддерживал его и помогал в совершении злодеяний».

Вероятно, только на исходе II тысячелетия началось использование лошади для верховой езды. Однако на этот счет мнения ученых разделились. Согласно давнему тезису, необходимо проводить четкое различие между народами, которые имели конных воинов, и народами, которые применяли боевую колесницу. Сегодня же с этнологической точки зрения этот тезис более не представляется оправданным. Согласно другим авторам, верховая езда известна еще с III тысячелетия до н.э. в Месопотамии и Эламе. Но использовалась ли она в военных целях? Фиванский рельеф египетского фараона Сети I (ок. 1300 до н.э.) показывает хеттов, сражающихся на колеснице. Воины, находящиеся в колесницах, однако, безоружны и по своему виду скорее напоминают нынешних \"офицеров связи\", \"гонцов\", \"разведчиков\". Использование лошади как тяглового и вьючного животного, вероятно, было общепринятым. С XXI в. до н.э. шумеры, обычно использовавшие для этих целей осла, называют лошадь \"горным ослом\" либо \"восточным ослом\", что может служить указанием на происхождение лошади - Загрос или Иранское нагорье.

Серьезно заболев, Роберт исцелился после молитвы перед мощами святого Иво⁴².



В Вавилонии лошадь и колесница появляются в первой четверти II тысячелетия с приходом индоевропейских племен гутеев и касситов. Благодаря арийской волне, пришедшей в Индию, лошадь приобретает четко выраженное сакральное значение. В Ригведе жертвоприношение лошади связано с самым священным ритуалом. С теми же индоевропейцами накануне II тысячелетия до н.э. лошадь попадает и в Европу, причем не только как военное и транспортное средство, но и в качестве священного животного. Однако здесь, как это случилось на Востоке, она столкнулась с другим доиндоевропейским священным животным-быком (или коровой).

Через двадцать лет после нормандского вторжения, к великой радости историков, была выпущена так называемая «Книга Страшного суда», которую один исследователь назвал «вероятно, самым выдающимся статистическим документом в истории Европы»⁴³. Составленная по распоряжению Вильгельма Завоевателя, чтобы улучшить сбор налогов, она содержала сведения обо всем имуществе в пределах Англии. Все, что было до нее, покрыто для нас мраком; Англия этого времени освещена ярким светом. Затем свет опять гаснет. Лишь в конце XII века появляются манориальные описи, а в середине XIII века – протоколы манориальных судов.

Можно предположить, что функциональный и сакральный аспекты культуры лошади развивались параллельно. И все-таки центром распространения культа лошади остается место ее первоначального окультуривания - степное сердце Евразии. Именно отсюда культ лошади проникает как на Запад, так и на Восток, из Европы, занятой индоарийцами, чей высший класс - \"аристократия колесницы и коня\", в Китай, где обычай захоронения лошади целиком вместе со сбруей и колесницей, украшенной бронзой, датируется II тысячелетием до н.э.

В «Книге Страшного суда» перечислено около 275 тысяч глав домохозяйств. Следовательно, население Англии составляло полтора-два миллиона человек – намного больше, чем в раннее Средневековье (правда, некоторые считают, что в позднеримскую эпоху эта цифра была еще выше). Повсюду уже были поселения – усадьбы, хутора, деревни. В Йоркшире пять шестых всех хуторов и деревень существовали ко времени составления «Книги Страшного суда».

Сборщики сведений, передвигаясь от деревни к деревне, опрашивая господ и крестьян, столкнулись с тем, что поместье не обязательно соответствовало деревне (по-английски – manor и village; в «Книге», написанной на тогдашней латыни, – соответственно manerium и villa). Каким именно словом обозначать деревню, было не так уж важно, и переписчики решили обойти проблему, отнеся почти все данные к поместьям. Тем не менее в «Книге» перечислено около тринадцати тысяч деревень: это показывает их важность как центров расселения. Церкви упоминаются нерегулярно – в одних графствах больше, в других меньше, – но достаточно часто, чтобы сделать вывод: церковь стала привычной чертой сельского пейзажа, хотя имелась не в каждой деревне.

Итак, принимая во внимание место первоначального окультуривания лошади, следует ли считать ее культ индоевропейским или тюрко-татарским? По правде говоря, вопрос абстрактный. В глазах историка - это даже образец псевдонаучного вопроса. С социологической и экономической точек зрения, как подчеркивал М. Элиаде в своем фундаментальном исследовании по шаманизму [44] , сближение протоисторических индоевропейцев с тюрко-татарами было неизбежно. Оба общества обладали патриархальной структурой, предполагающей огромный престиж главы семейства. Хозяйственная жизнь как тех, так и других держалась в основном на охоте и пастушестве-скотоводстве. Религиозное значение, которое имеет лошадь у тюрко-татар и индоевропейцев, было замечено давно... В греческом самом древнем жертвоприношении - олимпийском - не так давно были выявлены следы жертвоприношения, характерного также и для тюрко-татар, угров и арктических народов. Речь идет о жертвоприношениях, типичных для исконных охотников и пастухов-скотоводов.

Элтон фигурирует – с орфографическими изменениями – в перечне имущества, принадлежащего аббату Рэмси в Норман-Кросс-Хандред: «П. [Поместье] в Аделинтуне у аббата Рэмси было десять гайд [обложенных] гельдом [налогом]. Кроме вышеупомянутых гайд, в господском наделе есть земля для четырех плугов. Сейчас в господском наделе четыре плуга, а у двадцати восьми вилланов – двадцать плугов. Есть церковь и священник, и две мельницы [приносящие] сорок шиллингов, и луг в 170 акров. Во времена короля Эдуарда [1042–1066] оно стоило четырнадцать фунтов, сейчас – шестнадцать фунтов»⁴⁴.

В шаманской практике и связанных с нею мифах, остатки которых еще можно выявить у индоевропейцев, лошадь играет важную роль, если, конечно, можно говорить о шаманской идеологии и практике, хотя бы в самом узком значении этих слов: \"вознесение\" на небо, \"спуск\" в преисподнюю затем, чтобы вывести душу больного или сопроводить душу умершего, вызов и воплощение духов с целью экстатического путешествия, власть над огнем и т. п.

Обратимся для начала к психагогической стороне шаманства \"путешествию\" с соответствующей конной символикой и экстатической техникой. Хтонический по своей основе шаманский культовый комплекс обладает тем не менее и \"ураническим\"[45] аспектом: отсутствие или относительная незначительность женского элемента (хотя шаман иногда и использует женскую ритуальную характеристику, например одежду), культ огня, ковка металла и, следовательно, изготовление оружия. Более того, металл и огонь, а точнее, оружие, в определенном смысле наиболее типичный результат взаимодействия огня и металла, наряду с лошадью являются точкой, где осуществляется синтез между небесной и огненной сферами, с одной стороны, и земными недрами - с другой. В этой главе нам хотелось бы показать, как позднее средневековый рыцарь станет использовать в военных целях те элементы, которые все без исключения - конь, оружие, доспехи - обладали первоначальной религиозной ценностью и были связаны общим сотерическим и героическим происхождением. Это-то и превратит рыцаря в спасителя и одновременно в человека, который способен умереть и воскреснуть, то есть достойного смерти и бессмертия. Но осознавал ли он это? Конечно же, мы ответим: нет, не осознавал, если под осознанием понимать индивидуальное и \"рациональное\" самосознание. Мы ответим: да, если учесть, что сакрализация оружия, самого коня, морального превосходства и, следовательно, высшего рыцарского долга восторжествовала над препятствиями, которые воздвигла культурная среда эпохи Великого переселения народов. Сакрализация позднее облеклась уже в христианские одеяния нашего средневековья.

Мы не знаем точно, какова была площадь «десяти гайд», приписанных к Элтону. В «Книге» число гайд под каждой записью, как правило, округляется до пяти, десяти или пятнадцати. Для графств перечисляются деревни с количеством гайд, но не дается точных измерений. К тому же, хотя нам известно, что гайда равнялась ста двадцати акрам, сам акр не был постоянной величиной.

Но вернемся к лошади и шаманству. Убедимся еще раз, что у различных занимающих наше внимание народов лошадь играет важнейшую роль, неизменно связанную с циклом смерть - возрождение - бессмертие. Следует также помнить, что в культурной среде, описываемой нами, ни один из этих трех элементов не может быть экстраполирован и рассмотрен в отрыве от остальных. В противном случае будет искажена система ценностей. Только при соблюдении этого условия функция лошади в качестве триумфального и погребального, солярного и хтонического, божественного и бесовского животного не будет противоречить сама себе.

Лишь в описи 1160 года мы находим новые данные об Элтоне. Затем – молчание до середины XIII столетия, когда сведений становится довольно много.

Вряд ли стоит напоминать, что миф об Орфее пришел к нам из Фракии и что во фракийской религии важную роль играло путешествие в загробный мир, примером которого как раз и является сам Орфей, выполняющий психагогическую функцию. Не во всех вариантах этого мифа путешествие Орфея завершается неудачей. Тот же Орфей - укротитель диких зверей. С этой целью он использует магическую музыкальную технику. Фракийцы, в античности известные объездчики коней, отводят в своих погребениях место для колесницы и коней. У фракийцев же бытовал обычай достигать транса посредством курения конопли. Хотя у этого обычая в основном мантическая функция, он, вероятно, был также связан с загробными \"путешествиями\".



Обычай вдыхать конопляный дым, чтобы впасть в экстатический транс, засвидетельствован, как мы помним, и у скифов, отчасти смешавшихся с фракийцами в балкано-дунайском регионе. Этот обычай, несомненно, был связан с культовым комплексом смерти и потусторонней жизни. Геродот оставил нам описание скифского погребального обряда. Когда умирал вождь, скифы умерщвляли пятьдесят его рабов и пятьдесят его самых красивых коней. Затем, посадив мертвецов на кол, укрепляли их на спинах коней. Мертвые всадники на мертвых конях несли охрану вокруг могилы вождя. Если покойник не был царских кровей, то по совершении похорон скифы принимали участие в обряде очищения, опьяняя себя при этом дымом горящего конопляного семени. От этого они впадали в экстаз и кричали по-звериному.

Опираясь на собрание документов, известное как «картулярий аббатства Рэмси», на королевскую опись 1279 года, счета и судебные записи поместья, а также на результаты археологического изучения заброшенных деревень, мы можем дать довольно правдоподобное описание Элтона последней четверти XIII века.

Это место у Геродота стало предметом весьма оживленных научных споров. Было замечено, что причастие настоящего времени agamenoi, которым обозначен крик наслаждения, плохо сочетается с настоящим временем изъявительного наклонения глагола oryontai, то есть \"кричать\" в радости, гневе либо боли. Было выдвинуто предположение, что текст Геродота испорчен и нуждается в проверке и исправлении. Рассуждали следующим образом: ошибка, мол, вызвана тем, что текст Геродота истолковывают чересчур буквально. Ведь он, думая как грек и обращаясь к грекам по-гречески же, объяснял через катарсис (очищение) смысл ритуала: очищение после совершения погребального обряда. Говорили также, что Геродот свел воедино два самостоятельных обычая: скифские паровые бани и заключительный эпизод погребального обряда, когда совершалось-де не столько очищение живых, сколько проводы покойника в новое его обиталище, чтобы дух его не беспокоил живых.

Согласно королевской описи 1279 года, в «поместье и деревне» Элтон было тринадцать гайд пахотных земель по шесть виргат каждая. Первоначально виргата соответствовала количеству земли, необходимому для содержания семьи, но позднее ее площадь сильно варьировалась. В Элтоне виргата составляла 24 акра; таким образом, общая площадь пахотной земли достигала 1872 акров. Аббатский участок включал три гайды пахотной земли. Еще аббату принадлежали луг площадью в шестнадцать акров и пастбище в три акра. Как мы помним, в 1017 году жена Дакуса претендовала на две мельницы, теперь же в этих краях стояли две водяные мельницы и одна сукновальная, служившая для изготовления тканей. Все три также принадлежали аббату⁴⁵.

Но как знать, быть может, на самом деле все обстояло иначе? Используя два глагола с различным, однако не обязательно противоположным значением, греческий историк, вероятно, был намерен дать представление об особом состоянии одурманивания, в которое в конце концов ввергают себя курильщики конопли. Ритуальный характер подобной сцены нельзя не заметить. Глагол oryontai означает предположительно не беспорядочные выкрики, а carmina обрядовые песнопения, которые скандировались громкими голосами согласно строго регламентированному ритуалу. Конопляный дым использовался как вспомогательное средство для путешествия в загробный мир, чтобы проводить туда мертвого. Песнопения окончательным образом закрепляют мертвеца в его новом состоянии. Возможно, была и паровая баня, но, помимо своей прямой очистительной функции, она служила и целям экстатическим: находки в скифских курганах, где есть и останки коня, и жаровня, на которую бросали конопляное семя, прочно связаны друг с другом. Быть может, и конь, и жаровня тоже два средства совершения \"магического полета\" на тот свет?

Мифорелигиозные представления, относящиеся к смерти и напоминающие скифские, сохранившиеся у других иранских народов, например сарматов, и сегодня еще бытуют в кавказском фольклоре, особенно среди осетин - прямых потомков аланов. И здесь тоже наличествуют два базовых элемента шаманского транса: некромант-психопомп, сопровождающий душу покойника к месту его нового обитания, и конное \"путешествие\" покойного с непременным наличием \"авантюрных\" эпизодов (в том смысле, в каком термин \"авантюра\" употребляется в средневековом рыцарском романе, то есть подвига-приключения), например: переход через мост, который становится шире либо уже в зависимости от заслуг умершего,- под мостом разверста адская пропасть...

По сравнению с современной английской деревней чистоты и опрятности не наблюдалось вовсе. Дома не обязательно выходили фасадом на улицу: они могли стоять под каким угодно углом, при этом вдоль улицы тянулся забор или вал⁴⁶. Деревня была центром сельскохозяйственного производства, царством суеты, беспорядка, разнообразных запахов, небрежения, пыли, а большую часть года – еще и грязи. В ней никогда не было тихо. Возьмем сохранившиеся проповеди, где упоминается множество деревенских звуков: визг тележных колес, плач младенцев, крики забиваемых свиней, возгласы торговцев и лудильщиков, звон церковных колоколов, шипение гусей, стук молотилки. Сверх того – голоса обитателей деревни, крик петуха, лай собаки и другие звуки, производимые животными, стук лошадиных копыт, звон кузнечного молота, плеск от вращения водяного колеса на мельнице⁴⁷.



В осетинской легенде о путешествии Сослана [46] в Страну Мертвых уже известные нам элементы обозначены предельно четко: мудрый говорящий конь, скачки на конском чучеле (сходство с трупом лошади в скифском погребальном обряде очевидно).



Провожатый умерших - конь играет в шаманской культуре и параллельную роль. Он провожает душу шамана в загробное царство. Шаман путешествует с тем, чтобы вырвать из лап смерти душу больного, узнать о будущем и пр. Вспомним следующий факт: бубен алтайских шаманов - средство достижения транса - называется \"лошадь\"; буряты вводят себя в состояние экстаза неистовой пляской под звуки бубна, скача при этом верхом на палочке, украшенной изображением лошадиной головы. Эту палочку они называют \"лошадка\". Лошадь или же дух, обретающий ее форму, считается слугой (famulus) шамана.

Каменные строения в Англии все еще встречались редко, не считая областей вроде Котсуолдса, где камня было много, а древесины мало. Элтонские дома в XIII веке, по всей вероятности, имели деревянный каркас и стены из дубовых, ивовых или ореховых прутьев, обмазанных глиной. Каркас был усовершенствован благодаря заимствованной с континента изогнутой несущей конструкции (cruck), увеличивавшей внутреннее пространство. Основу ее составляли распиленные вдоль стволы или толстые ветви дерева. Две-три пары таких стволов или ветвей, вкопанных в землю или заделанных в фундамент, могли поддерживать коньковый брус. Их изгиб позволял сделать крышу достаточно высокой, и пол перестали устраивать ниже уровня земли. Так закончилось долгое и печальное существование «земляной хижины». Развитие плотницкого дела дало возможность возводить стены с опорными квадратными стойками, которые вкапывали в особые ямы или траншеи, что повышало устойчивость дома к атмосферным воздействиям⁴⁸.

Таков набор верований, которые народы-всадники степей, Кавказа, Иранского нагорья берегли, чтобы не потерять возможность общения с потусторонним миром. Так хранили они связь между живыми и мертвыми. Исконный их друг и товарищ, ужасное орудие войны, конь также был средством общения и шаманской связи с миром покойных предков. Через Фракию и Фессалию этот гипоцентристский мир проник в конце концов и в Грецию. Кентавры играют роль наставников в инициационном сообществе юношей, наряду с ней они выполняют психа-гогическую функцию - вводят подростка в мир мужественной силы и мудрости. Миф о Хироне, учителе Ахилла, парадигматичен.

Теперь закономерно возникает вопрос следующего рода: \"шаманское\" течение греческой культуры, характеризующееся практикой предсказания будущего в состоянии транса, набором терапевтических средств, мистическим и магическим использованием музыки и т.д., казалось бы, находится в зависимости от культового цикла Аполлона, в то же время связь с хтоническими силами и таинством смерти и воскрешения тяготеет к культу Диониса. Две религиозные ветви, конечно, следует различать, тем более что они не преминули вступить друг с другом в конфликт. Однако есть между ними и точки соприкосновения. Мы, дети сегодняшнего дня, пожалуй, слишком преувеличиваем контраст, существующий между аполлоновым солярным началом и дионисийским пафосом, его хтоникой.

Как и в древности, дома крыли соломой, дроком или вереском, а в болотистых местах – тростником или камышом (так было и в Элтоне). Соломенные крыши имели серьезные недостатки: они начинали гнить от чередования влажной и сухой погоды, в них селились мыши, крысы, шершни, осы, пауки и птицы, но главное – они горели. Тем не менее даже в Лондоне таких крыш было больше всего. Говорят, что Симон де Монфор, взбунтовавшись против короля, решил поджечь город, выпустив цыплят, к которым привязали горящие головни⁴⁹. Притягательно-дешевая, простая в изготовлении соломенная крыша переходила из столетия в столетие, венчая большинство домов средневековых крестьян и горожан⁵⁰.

Откуда же явился Аполлон-лучник, \"стреловержец\", повелитель табунов белоснежных коней? Дельфийский миф указывает на его происхождение и первоначальное место обитания - Север, Гиперборейский край, куда, по словам Пиндара [47], \"не пристать кораблю, не дойти путнику\". Но и в гиперборейской традиции заметен след, уводящий в азиатские степи. Туда же ведет и срединная тропа фракийской культуры. Прекрасно прижились в ней заветы Диониса, которые были обнародованы во Фригии и, как полагают ныне, в самой Греции. Геродот свидетельствует, что дионисийский культ натолкнулся на сопротивление в скифской среде. Однако замеченная им самим практика коллективного экстаза, достигаемого благодаря курению конопли, указывает, быть может, на дионисийский энтузиазм. Связь Диониса, по крайней мере фракийского Диониса, с культурой лошади не может не произвести значительного впечатления. Вспомним хотя бы фракийского царя Реса, прославившегося своими конями и ставшего подземным богом, пророком Диониса-Вакха. Обращает на себя внимание и роль хтонического Диониса, предводителя (и в этом близкого Артемиде \"повелительнице коней\") шумной и внушающей страх свиты, родственной \"воинству бесноватых\" (Wutendes Нееr) германского фольклора, \"бесовской дикой охоте\" многих европейских мифологических традиций. Дионисийские фиады во многом напоминают иранские и тюрко-монгольские погребальные церемонии. Достаточно вспомнить функцию затемнения, использование тимпана, само опьянение (правда, при помощи вина, а не конопли), наконец, сатиров и силенов, которые вопреки более поздним изображениям первоначально представлялись конеподобными существами, демонами, близкими к кентаврам. Неважно, что конь не был участником свиты Диониса, оставаясь привычным спутником Аполлона. Все равно и властелин виноградной лозы, Дваждырожденный (вспомним шаманское путешествие в потусторонний мир), предстает в окружении лошадиной символики, наделяемой загробным смыслом.

Некоторые деревенские дома были довольно большими, десять-пятнадцать метров в длину и три-пять в ширину, другие – крошечными хибарками⁵¹. Но все они были непрочными. Грабители «взламывали дома» в буквальном смысле слова. В записях коронеров говорится о злоумышленниках, пробивавших стены «лемехом» или «сошником»⁵². В Элтонском манориальном суде жителя деревни обвинили в том, что он унес дверные косяки из соседского дома⁵³; разбиралось и другое дело – разгневанный наследник, еще несовершеннолетний, «разгромил и унес» дом, стоявший на участке его покойного отца, и ему «велели восстановить его»⁵⁴.

Погребальное значение символа \"лошадь\" у \"классических\" эллинов, впрочем, достаточно очевидно. Конь - атрибут загробных богов, посланник с того света, средство для совершения последнего путешествия мертвого. Конь личина, принятая душой покойного.

При большинстве домов имелись двор и сад. Часть усадьбы, выходившая на улицу и занятая домом с хозяйственными постройками, называлась toft. Позади дома располагался возделываемый участок, превосходивший toft по размерам, – croft. Toft обычно был окружен забором или канавой, чтобы воспрепятствовать бегству скота, а также сараями или навесами для хранения зерна и кормов⁵⁵. Уборной не было – для отправления естественных надобностей, видимо, пользовались особой канавой или, следуя обычаю, удалялись «от дома на расстояние выстрела из лука», как явствует из более поздних записей⁵⁶.

Для водоотведения служили канавы, проходившие через дворы. В некоторых деревнях жители выкапывали собственные колодцы, но чаще встречался общий деревенский колодец. Был он, видимо, и в Элтоне – одна из семей обозначается в записях словами «atte Well» (у колодца). В передней, меньшей по площади части усадьбы (toft) пасся скот – коровы или быки, свиньи, куры. У многих были овцы, но их не держали там. Летом и осенью овец выводили на болото, где они и паслись, а зимой возвращали в усадьбу, чтобы собирать навоз – ценное удобрение. Те, кто был побогаче, располагали кучами навоза от других животных; двоих элтонцев оштрафовали, когда их навозные кучи попали «на общую дорогу, к общему вреду», а еще один заплатил три пенса за разрешение разместить свою кучу на общей дороге, рядом со своим домом. Задняя часть усадьбы (croft) представляла собой обширный огород площадью приблизительно в пол-акра, который обрабатывался заступом – «ступней», как выражались деревенские⁵⁷.

Обезглавленная Персеем Медуза иногда изображалась с лошадиной головой и крылатым телом. От нее был рожден крылатый конь Пегас - плод любви Медузы и Посейдона. Связь Пегаса с Посейдоном напоминает, что в греческом мифе лошадь связана со стихией воды. Само имя крылатого коня происходит от слова pegai - \"морские воды\". Известно, что морские божества типологически близки хтоническим. Другой знаменитый конь, Арейон, первоначально принадлежавший Геркулесу, затем Адрасту, по одному из мифов, был рожден Посейдону другим хтоническим божеством - Эринией, которая, согласно более позднему варианту, является также родительницей скакунов, запряженных в колесницу бога войны Ареса-Марса. Есть и третье хтоническое божество - гарпия Подарга, породившая Балия и Ксанфа, бессмертных коней, подаренных богами царю Пелею, а им - Ахиллу. Породила она и Арпагона и Флогея, которые, согласно греческому автору Стесикору, были принесены Гермесом в дар Диоскурам [48]. Есть еще одно доказательство первоначального хтонически-загробного характера лошадиного символа: достаточно вспомнить, что самое древнее изображение Деметры - лошадиная голова.

Греческому миру не было чуждо представление о связи лошади с божествами подземного мира. Еще более близко ему сосуществование горнего и дольнего, уранического и хтонического. Лошадь - символ, естественным образом связанный со смертью либо, благодаря пифагорейцам и платоникам, с неким \"высшим\" состоянием, которое, что бы там ни говорили, \"отличается\" от жизни. Согласно \"соннику\" Артемидора, видеть во сне лошадь - к смерти. Представления такого рода сохранились и в европейском фольклоре, главным образом в Центральной Европе.

В Нижнем конце, в конце улицы, недалеко от реки, располагался небольшой деревенский луг, а рядом с ним – усадьба и мельницы. Нынешняя мельница на реке Нин относится к XVIII веку. В XIII веке на этом месте, вероятно, стояли «плотинная мельница», «средняя мельница» и «малая мельница» – по всей видимости, подведенные под одну крышу; «дом между двумя мельницами» был отремонтирован в 1296 году⁵⁸. Здания были деревянными на каменном основании, с соломенной крышей, двором и огородом⁵⁹. Вода, поступавшая из мельничного пруда, приводила в движение три дубовых водяных колеса⁶⁰. Вокруг пруда росли трава и ивы. Трава и ивовые прутья шли на продажу: первая служила кормом для животных, вторые – строительным материалом⁶¹.

Естественно, что существование столь богатой и многозначной религиозной структуры стало проблематичным после обращения Европы в христианство. Сосуществование божественного и хтонического, лучше сказать, сохранение хтонических божеств переводимо в христианскую терминологию с огромным трудом, особенно если учесть, что новая религия определяет как бесовские любые теллурические символы. Отсюда резкий и болезненный разрыв, при котором символика лошади превращается в двуполюсную. С одной стороны, эта символика сотерическая, апотропеико[49]-профилактическая (вспомним римских триумфальных коней, ассимилированных константиновой иконографией), в которой, однако, позитивную функцию несет не само животное, а тот, кто на нем восседает[50]. В этом отношении особенно показательны более поздние изображения св. Георгия и св. Мартина, но, пожалуй, более всего изображение Христа в образе конного воина, убивающего Антихриста, у врат церкви в Лидде (эллинистического Диосполя - на полпути между Яффой и Иерусалимом). С другой стороны-символика демоническая, чреватая смертью, после которой не приходится рассчитывать на воскресение и бессмертие, напротив - это символ либо преддверие духовной смерти.



Все вышесказанное о тесной связи лошади с погребальными культами, казалось бы, должно предопределить негативное отношение к лошадиной символике в христианской среде. Но думать так было бы ошибкой. И не только потому, что в этой символике, напомним, весьма силен уранический элемент, выступающий вполне наравне с элементом хтоническим, но прежде всего потому, что в круге смерти с введением в него лошади появляется вдруг мощный положительный импульс. Конь героизирует усопшего предка, обеспечивая его апофеоз.



Стоит также напомнить, что в древности, особенно греко-римской, лошадь не относилась к рабочему скоту. Будучи достоянием господствующего класса, лошадь служила целям войны, охоты, священных состязаний. В \"Илиаде\" это подчеркивается эпитетами hippeus (конный), hippota (конелюбивый) великих героев. Конь и колесница героя сжигаются на погребальном костре, фракийских и кельтских воинов тоже хоронят с конем и колесницей. Жертвенные кони должны служить своему хозяину в царстве мертвых. Недаром Аид, владыка этого царства, именуется как \"славный своими конями\".

Чуть поодаль от реки располагалась усадьба, в том числе curia (двор) с хозяйственными и другими сооружениями. Curia, площадью в полтора акра⁶², была огорожена стеной или, возможно, забором из кольев и плетеных прутьев. Вокруг некоторых усадеб выкапывали рвы, чтобы скот не убегал, а дикие животные, напротив, не заходили на участок; при раскопках 1977 года в Элтоне были обнаружены следы такого рва со стороны реки. Въездные ворота вели в дом (aula), со стенами из камня и крышей из шифера⁶³. Иногда устраивался цокольный этаж, помещения которого служили хранилищами. В документах поместья Элтон упоминаются также спальня, где следовало «заделывать швы и производить починку», и деревянная часовня с шиферной крышей, примыкавшая к дому⁶⁴.

Конь не обязательно участвует в погребении того, кто при жизни был всадником. Он дается умершему за заслуги, и прежде всего знатным и снискавшим славу покойникам. Конь - средство героизации, на которое, несомненно, оказали влияние пифагорейские верования: избранный переселяется в Эмпирей [51]. Здесь то же ассоциативное единство \"полет-конь\", на которое мы уже обратили внимание, говоря о шаманстве. У эллинов эта ассоциативная связь к тому же обряжена в торжественные одеяния Платоновой символики и \"погребального Пегаса\".

От героизированного покойника до героя-рыцаря всего один шаг. Отсюда рукой подать до бога-рыцаря. Конный воин, атакующий и повергающий противника в прах, противника, олицетворяющего силы зла - теллурику, вскоре получает широкую известность во всем средиземноморском мире. Ясно, однако, что в таком новом контексте конь утрачивает свои прежние хтонические функции. Он теперь становится частью прежних представлений, в которых начинает играть положительную роль. Конный воин, с оружием в руках сокрушающий чудовище, превращается в символ победы над смертью. Конечно, в данном случае в термине \"смерть\" заложено гораздо более широкое содержание, чем просто физическая гибель. Победа одержана над духовной смертью.