Надо отдать должное Суханову, его лицо не дрогнуло, он спокойно сообщил:
– У меня нет никакой причины лишать Сергея Валерьевича жизни. Я всего лишь наемный работник, получаю зарплату.
– Ну так ты ее лишился, – взвизгнул Павел, – собирай шмотки и сваливай из моего поместья!
– Земля и дом принадлежат Алевтине Федоровне, – напомнил Семен, – и нет никакой уверенности, что Сергей отравился рыбой. Василий, можете рассказать, где взяли чавычу?
– В семь утра мне позвонил Денис, владелец торговой точки на фермерском рынке, – начал управляющий, – сообщил: «Получил роскошную чавычу. Оставить вам кусок? Рыбу вмиг разберут!» Я сообщил хозяйке, та велела брать. Поехал к Денису. Получил заказанное, повез в поместье, как всегда, в специальном холодильнике. Разрешите уточнение?
– Конечно, – кивнул Семен.
– Никогда не беру рыбу без пробы, – начал объяснять Суханов, – всегда прошу отрезать малую толику именно от того куска, на который глаз положил. И сегодня так поступил.
Рассказчик смутился.
– Чавыча оказалась очень вкусной. Ну и попросил Дениса сделать мне бутерброд.
Павел хлопнул ладонью по подлокотнику кресла.
– Во! Простота хуже воровства! Слышали? Он еще жрет за наш счет деликатесы! Мало ему дармовое жилье, машину, так еще и хавчик прихватывает.
Василий медленно моргнул.
– Денис меня всегда угощает бесплатно. Он так поступает со всеми постоянными покупателями.
– Не свои деньги на покупки тратишь, – взвизгнул Павел, – наши! Какого … ты жрешь просто так! Платить должен.
– Василий, вы хотели что-то рассказать, – повысил голос Собачкин, – слушаем внимательно. Павел, попрошу вас не перебивать управляющего.
– Сами откуда взялись? – пошел в разнос музыкант. – Кто вас нанял?
– Алевтина Федоровна, – уточнила я, – мы уже представились, показали документы. Госпожа Зубарева попросила приехать, дабы помочь вам. Поэтому сейчас здесь находимся.
– Почему рассказал про бутерброд? – продолжил Василий. – Я купил потом тот кусок, от которого отрезали рыбу для моего сэндвича. Не ощутил никакого постороннего вкуса, отличный продукт. Сейчас жив и здоров. Может, не в рыбешке дело? Вероятно, Сергей съел нечто отравленное, а потом сел завтракать. Поэтому все сейчас винят чавычу. Но надо иметь несколько версий произошедшего.
Потом управляющий повернулся к Павлу:
– Вы знаете мою историю. Я бесконечно благодарен Алевтине Федоровне за все, что она сделала для воспитанника детдома. И у меня нет ни малейшего повода для плохого отношения ни к Сергею Валерьевичу, ни к вам! Простите, что рассказал про бутерброд, но сыщикам надо знать правду, иначе они не докопаются до истины. Я ел ту же чавычу. Я здоров. В пути еда не могла протухнуть. Два варианта. Или яд попал в деликатес, когда он оказался в доме. Или металлический вкус у покойного во рту возник от другой причины. Есть ряд лекарств, принимая которые постоянно можно приобрести такое ощущение.
– Они просто частные детективы, – возмутился Павел, – не полиция. Дилетанты! Не пойму, какого черта мать их позвала!
– Наш руководитель, Александр Михайлович Дегтярев, полковник, – затараторила я, – много лет служил в уголовном розыске.
– Чего же он подался в частное агентство, – захихикал Павел, – за пьянку вышибли?
На Бестужева обрушились болезни, тоска. Недавно еще петушился, читая, что Марлинского равняют с Пушкиным, европейскими знаменитостями. Чушь! Выйти бы из разряда средних; два-три человека скажут: «это не худо», он умиленно заплачет.
– Валерий Николаевич тщательно охранял личную жизнь, – примкнул к беседе Сеня, – журналисты ничего не знали и до сих пор обладают лишь небольшой информацией о личной жизни бизнесмена. Смерть Нины не стала обсуждением ни в соцсетях, ни в газетах. Алевтина Федоровна ведет себя, как супруг. Она не желает радовать любопытных людей сообщениями о том, как сейчас дела у семьи, поэтому, изучив рынок услуг, приехала в наше агентство. Вдова не желала, чтобы ее сыновья узнали: мать опасается, что смерть Валерия Николаевича и Нины результат чужого злого умысла, где-то в доме находится Захоронка Мрака. Она причина преждевременной кончины супруга и дочери.
Скованный немотой, думал о Пушкине иначе, нежели в часы поднебесного парения. Тогда больше уповал на себя, теперь — на него. Только бы Пушкин не почивал на лаврах; у лавров для гения свои шипы, они мягки для посредственности, для Загоскина и Булгарина…
– Что? – расхохотался Павел. – Захоронка Мрака? Держите меня семеро! Мать совсем офигела?
Собственный дар его — такая же химера, как и возвращение в Россию. Не видать ему снегов родины, за которые отдал бы весь виноград Кавказа, все розы Адербиджана.
* * *
Глава семнадцатая
Летом заказал надгробный камень Ольге Нестерцовой. На лицевой стороне фамилия и даты, на обратной — сломленная роза с оторванными лепестками, пораженная молнией. Под розой — единственное слово: «Судьба».
– Какая чушь, – веселился Павел.
– Вы слышали от мамы про Захоронку Мрака? – задала я свой вопрос.
* * *
Павел вытер пледом слезы, которые выступили у него на глазах.
Полгода Бестужев почти не притрагивался к бумаге. Натолкнувшись на свой псевдоним в списке авторов какого-либо журнала, заходился бешенством: отыскали приманку…
– Конечно нет! Мамахен любит пошутить. Чувство юмора у нее специфическое. Когда-то к нам приезжала убирать дом Олеся. Отец тогда еще не свихнулся окончательно, не велел нанимать разных слуг. Олеся из-за своей хромоты носила ортопедические ботинки. Мать к ней обращалась: «Золушка!» Понимаете тонкую издевку? Хрустальные башмачки, принц и грубая, страшная обувь для инвалида!
Инженер Гене, снаряжая горную экспедицию, звал с собой Бестужева, уломал Васильева («Лучшего толмача нет»). Бестужев ехал под видом татарина. Вместе с солдатской амуницией оставил дома все тяготы. Будет слушать горные ручьи и любоваться зеленью листьев, глаза отдохнут на белоснежных вершинах…
– Все не так! – возмутился Василий. – У Олеси имелся жених, он служил полотером в музее, который до большевистского переворота дворец. Здание принадлежало то ли какому-то графу, то ли князю. Там имелся наборный паркет, такой нельзя ни в коем случае покрывать лаком, мыть тряпкой, требуется человек с мастикой и щетками. Жених Олеси там работал и жил во флигеле. Когда Валерий Николаевич беседовал с девушкой, то спросил у нее: «Вы замужем?» Претендентка смутилась: «Нет, но есть жених. У нас все серьезно!» Господин Зубарев продолжил: «Его имя, фамилия». И услышал: «Принц…». Дальше девушка не договорила, а Валерий Николаевич засмеялся: «Принц?» – «Фамилия такая», – уточнила Олеся. «И, наверное, живет он во дворце», – пошутил хозяин. «Да, – изумилась горничная, – откуда знаете?»
Но глаза шарили по земле.
Повадки туземцев, обычаи ханов наводили на мысль о русских князьях — сходный, думается, образ жизни…
Суханов повернулся ко мне:
– Ни до, ни после не слышал, чтобы господин Зубарев так смеялся. Потом ему рассказали, что парня зовут Иван, он полотер во дворце-музее. И с тех пор Валерий Николаевич Олесю стал Золушкой называть. А уж потом так пару раз сказала хозяйка.
Зачем ему старинные князья? Он гнал прочь рождающиеся в уме сцены исторического романа. Для повести о современном Кавказе тоже не годилось. В письмо Ксенофонту Полевому вкраплено кое-что о записках, походя сделанных в экспедиции: «…едва ли могут быть скоро гласны, ибо я вижу Кавказ совсем в другом виде, как воображают его власти паши».
У Василия зазвонил телефон, управляющий вынул из кармана трубку:
– Да. Спасибо.
Ему знакомы два Кавказа: Кавказ страстного Аммплат-бека, Кази-Муллы, сраженного осколком гранаты, и Кавказ, где властвовали скука, дикость, водка.
Потом он обратился к Павлу:
Он воспевал романтический горный край, но сейчас кочевал по унылой местности. Не обманывал, скорее, обманывался, давая волю воображению, сверкающим краскам.
– Номер в отеле вас ждет. Если пожелаете, могу сесть за руль вашего автомобиля. А вы, когда решите вернуться домой, сами управлять машиной станете.
– Не смей говорить, как мне следует себя… – начал Павел, замолчал и произнес: – Сыщики, если вас наняла мать, не могу ничего поделать. Только какая-то фигня. Похоронка Мрака!
Один из зачарованных ими, Яков Иванович Костенецкий (выгнан из Московского университета за участие в Сунгуровском тайном обществе и направлен рядовым в Куринский полк), отыскал Бестужева в Дербенте. Кумир оказался человеком радушным, охотно открывающим свои сочинительские карты.
– Захоронка, – не пойми зачем уточнила я.
Взяться за повести, обличающие свет? Гнева достанет, сюжетов не занимать. Однако обязан досконально знать сегодняшние моды, покрой платья, убранство квартир.
Щеки и лоб парня начали краснеть. Василий быстро взял мужчину под руку.
Во «Фрегате «Надежда» описываются плафоны Александрийского театра, созданные после того, как он покинул столицу. Не словишь на неточности, а у автора под рукой были только письма…
– Павел Валерьевич, не гневайтесь на меня, но вам надо отдохнуть. Поехали в гостиницу. Для господина Зубарева приготовили наилучшие апартаменты, разделали ваше любимое манго, в холодильнике мороженое. И есть особый номер телефона, который шепнул управляющий. Девушки все красавицы, со справкой от доктора. Все уже оплачено.
В переписке Полевой невзначай заметил, что уже не носят чёрных галстуков; Бестужев схватился за голову: «Смешно мне было, что я так отстал от модного света и сделал подобную ошибку».
Когда бы только галстуки и плафоны!
– Не отдавал деньги, – тихо удивился сын Алевтины.
В университетских аудиториях, кажется, возобладали новые настроения; Костенецкий дружил со студентами Герценом и Огаревым. Имена эти ничего не значили для Бестужева. Но чем-то тревожили: мужают иные властители дум, его кавказский ореол тускнеет. Это было тем вероятнее, что и Кавказ тускнел для Бестужева.
– Из хозяйственных взял, – объяснил управляющий, – разрешите вас под левую руку взять, а господин Собачкин за правую поддержит.
Живописные горцы — все больше невежды и разбойники. Но глупо ждать приветливости, идучи к ним с картечью и штыками.
– Собачкин, – улыбнулся Павел, – так просил в детстве щенка. Вот все имел, кроме пса. И сейчас не могу завести, у матери аллергия.
Политика подкупа старшин и ханов близорука, как близоруки, ненавистны ему всякие полумеры.
Павел пошатнулся, Василий и Сеня подхватили его под руки.
Не упоминая декабрьскую неудачу, Бестужев связывал ее с паллиативными действиями. Но и правительство во многих пунктах бранил за половинчатость.
– Мать она… ну… вообще… – заговорил музыкант, – вроде похвалит, а на самом деле обосрала! Вася, спасибо. Ты один меня поддерживаешь!
Перед оторопевшим Костенецким развертывалось небывалое по дерзновению полотно.
– Павел Валерьевич, очень вас люблю, уважаю, – запел управляющий, – музыку отличную пишете, играете классно. Все у вас будет хорошо.
– И Соня вернется? – неожиданно поинтересовался сын хозяйки.
Русские, как удав, с каждым днем тесней стягивают свои кольца, отнимая у туземцев поле за полем, утес за утесом. Платятся своей кровью, солдатскими головами. Этих жертв, этих трат достало бы вылепить Кавказ из меди на Пулковской горе. Если бы все вложить в один поход (сколько солдат гибнет в два года от поносов, лихорадки!) и завладеть горами со здоровым климатом, Кавказ станет раем…
– Непременно, – пообещал Суханов, – она уже сейчас горько сожалеет о том, что бросила вас. Просто подождите. Прибежит Софья, никуда не денется. А вы тогда подумаете, нужна ли вам баба, которая сплетням верит.
У Костенецкого туманилось в голове, он смиренно ожидал, когда Александр Александрович заговорит о вещах более внятных. О русской старине, например, о кольце, которое выкопал когда-то на Куликовом поле и бережет, как святыню. Или о другом кольце — железном, на большом пальце, для удобного взвода тугих курков…
Купаясь в море, Костенецкий восхищался неутомимостью Бестужева-пловца.
– Вася, – заплакал Павел, – мне так одиноко, плохо, страшно. Нинки нет, но она сама виновата, нечего было наркотой баловаться и с бутылкой дружить! Серега скопытился из-за своего характера. Небось, снова орал, бесился, визжал, скандалил, вот и лопнул какой-то сосуд в башке. Отец ушел, не дожил до шестидесяти. Маман в больнице! Вдруг я следующий? Не верю ни в колдунов, ни в экстрасенсов. Но ты же знаешь, из какой семьи Софья? Понимаешь, кто ей в уши про Катьку насвистел?
Слушая прерывистую речь Павла, мы все вышли из дома.
На берегу Александр Александрович, поигрывая мускулами, вытирал полотенцем блестевшие от воды волосы, отбрасывал их назад, капли падали, скатывались с мощного торса. По-мальчишески, прыгая на одной ноге, попеременно наклоняя голову к правому плечу и левому, он удалял воду из ушей. Костенецкий не видел ничего комичного в тяжеловатых прыжках, не замечал венозных узлов, голубыми гроздьями набрякших на ногах Бестужева.
– Сумеете удержать его? – тихо спросил Василий. – Машину пригоню. Похоже, бедняга заснул.
– Ступайте за автомобилем, – кивнул Сеня, – не дам Павлу упасть.
Молодой поклонник узрел в нем само здоровье, удаль — то, чего и добивался Бестужев, что питало легенду о Марлинском. Легенда эта бродила по столичным салонам, слухи о донжуанских похождениях сменялись вестью о геройской гибели, весть отступала, новые были и небылицы украшали имя Марлинского.
Василий отпустил руку сына хозяйки, а я быстро заменила управляющего. Суханов ушел, мы с Собачкиным остались, между нами висел Павел.
– Почему он вырубился? – тихо спросил Сеня.
По настоянию Бестужева Костенецкий поселился у него на квартире вместе с молчуном Борисом Нероновичем Поповым. Батальонному лекарю Попову известно, что Бестужев страдает едва не всеми хворями, указанными в медицинских пособиях. Тиснение крови дает адские головные боли, рези в животе мешают застегнуть мундир, приступы вялости делают нелюдимым…
Я быстро нашла причину:
– Перенервничал, устал.
Хлопоты о переводе — в любой круг ада, только прочь из Дербента — увенчались успехом. Но как воспользоваться новым назначением? Слишком плох Бестужев, не сесть в седло. Ахалцых — смертельная скука, траты на устройство. Меняет шило на мыло.
– То жарко ему, то холодно, – не удовлетворился ответом Собачкин, – садись-ка ты с Василием в машину. Поеду на твоей следом, поговорить кое с кем надо.
В Дербенте удалось наконец поладить с Васильевым, обе стороны устали от распрей. И Шнитников под нажимом генерала Байкова протянул руку «этой дубине». На праздничном ужине распечатали шампанское и портер. Но Бестужеву нельзя ничего есть, пить…
После того как мужчины уложили Павла на заднем сиденье, я села на переднее, Василий завел мотор.
У Павла тоже худо со здоровьем, длиннющий список болезней. С образцовой аккуратностью Александр переводит деньги, просьбами докучает редко, но «любезнейший Поль», состоящий теперь при канцелярии начальника артиллерии, забывает о них, делает долги, за которые расплачиваться брату.
– Кто такая Софья? – поинтересовалась я, когда мы выехали на шоссе.
Бестужев жалуется Ксенофонту Алексеевичу на неумение ладить с «мадам цензурой», на тягостность своего положения в литературе.
– Вокруг музыкантов, даже малоизвестных, всегда много девушек, – улыбнулся управляющий, – у Павла постоянно менялись дамы сердца. Ни одна больше недели не продержалась. Потом появилась Софья, она на концерты не ходила, рок-музыкой не увлекалась. Тихая, скромная, очень красивая студентка иняза. Когда Павел с ней в кафе захотел познакомиться, девушка просто встала и ушла, не допила кофе. Официант за ней не побежал, начал убирать посуду. Зубарев удивился. Ну как так? А половой объяснил:
«Не только за критику, да и за сказку страшно садиться — и положительно говорю вам, что это главная причина моего безмолвия… Малейшее слово мое перетолкуют, подольют своего яду в мое розовое масло — и вот я вновь и вновь страдалец за звуки бесполезные!!»
– Софья постоянная клиентка. Она не любит назойливых мужиков, убегает. Завтра придет поужинать, заплатит.
Павел на следующий день вечером в харчевню приехал, но студентка с ним поговорить отказалась. Девушку он полгода обхаживал, все равно до постели не довел. И предложил Соне выйти за него замуж. Мартынова согласилась, Павел ее домой привел. Алевтина Федоровна обрадовалась, начала расспрашивать красавицу. Та объяснила: имеет свою личную квартиру, бабушка ей завещала свою трешку. Живет одна, зарабатывает репетиторством. Год ей до диплома. Про родителей ответила кратко. Отец Феофилакт Воронцов, ученый. Мать Евдокия, врач. Вроде приличная семья. Понятно, что хозяйка все сообщила мужу, тот навел справки. Да, Феофилакт кандидат психологических наук, Евдокия имеет диплом медвуза, она терапевт. Но у Воронцовых школа «Стань непобедимым», они обещают людям духовный рост, богатство, исполнение желаний. Объясняют, дабы превратиться в успешного, обеспеченного, который сумеет осуществить все свои мечты, следует пройти курс обучения, обряд вступления в общество Магистра…
Он еще не окончил послание Полевому, где последними словами бранил Фаддея, как принесли письмо от Булгарина.
На сайте выложен план занятий, там обучают колдовству, магии.
В сущности, Булгарин — добрый малый, любит Бестужева, еще больше, конечно, любит деньги. Почему, однако, клевещет на Полевого?
– Чушь какая-то, – не выдержала я.
Быстро закончив послание Ксенофонту Алексеевичу, взяв новый лист и не меняя пера, Бестужев пишет к Булгарину.
– Согласен, – кивнул Василий, – но не счесть числа тем, кто верит в глупость. Валерий Николаевич донес информацию до сына. Тот ответил, что Софья не зависит от родителей ни морально, ни материально, живет за счет своих заработков, снимает квартиру.
Слишком откровенничать не станет. Но от защиты братьев Полевых он не отрекается, да будет Булгарину известно: для Бестужева «Московский телеграф» — лучший журнал. Чтобы легче глотать такое, надо смазать строки искупительным елеем. Полезно и для тех, кто будет читать письмо к Полевому.
Однако хозяин беседовать с предполагаемой невесткой не стал, велел жене гнать ее вон. При очередной встрече с девушкой Алевтина так себя повела, что Софья встала и со словами:
«…Совесть моя чиста против бога и царя, а чистая совесть — копь неизменный».
– Прощайте, – ушла.
Про чистую совесть, про царя и бога вполне уместно.
Павел кинулся за ней, но не догнал. Соня исчезла. Она более не появилась на съемной квартире, не реагировала на звонки, сообщения, не посещала занятия в институте. Исчезла. Сын хозяина поехал к ее родителям, но его к дому не пропустила охрана. Отвергнутый жених решил записаться на курсы колдунов, но его отсеяли. Там требуется фото паспорта. Поэтому Павла сразу вычислили.
«Но талант мой убит в три доли, ибо я не знаю, что писать. Свет далек, историческое невозможно в этой глуши. Цензура пугает меня, а мелочи службы съедают досуг. Смею думать, положительно, что я более принес бы пользы как писатель, чем как гарнизонный солдат…»
– Странная ситуация, – пробормотала я.
Самое время опять насчет царя и бога.
– Всякое случается, – меланхолично ответил Василий, – разные люди пытались всевозможными путями завязать дружбу с Валерием Николаевичем. Возможно, Софья одна из них, или ее наняли для того, чтобы войти в семью, стать своей и начать продавать информацию тому, кто срежиссировал спектакль.
«…Но царь далеко, а бог высоко, терплю больно, но безропотно».
Он устал от вечной необходимости чередовать прямоту и уклончивость, в правду добавлять лукавство.
Глава восемнадцатая
Расстегнул верхнюю пуговицу халата; рядом с цепочкой нательного крестика шнурок из Олиных волос с золотыми зажимами.
Не успели мы все сесть за ужин, как загудел домофон.
Надо, стряхнув усталость, недомогание, обиды, настраивать себя на писательство.
– Кто к нам пришел навеки поселиться? – засмеялся Маневин.
Пламень славы пылает, когда его поддерживаешь. Откуда волочить поленья, никого не касается. Лишь бы свежие, легко загорались; публика любит экзотические породы…
Нина поспешила в прихожую, быстро вернулась и сообщила:
18
– Приехала моя клиентка.
«— Кто идет? — закричал часовой у въезда в Шемаху…
– Кто? – удивилась я.
— Солдат.
– Моя клиентка! – гордо повторил Гарик. – За заказом примчалась. Немедленно впустите.
– Ты дал наш адрес человеку, который решил приобрести выпечку? – уточнила Марина.
— Да кто именно-с? — прибавил часовой, увидя, что я — проезжий.
– Десерты холодные, – объявил подкидыш, – все, что вынуто из духовки, отрава.
— Александр Марлинский.
– Не хочу реагировать на чушь, – отмахнулась Марина, – я тоже делаю на заказ кондитерские изделия. Но даже в страшном сне не привидится раздавать кому попало адрес дома, где живет наша семья.
— Пожалуйте открытый лист!..»
– И как торговать? – начал злиться Гарик.
Унтер-офицерские нашивки для Бестужева недостижимы, но в его власти уступить Марлинскому свою солдатскую шинель и снабдить открытым листом. Ноша на собственных плечах от этого не уменьшалась; Марлинский был слишком возвышен, чтобы брать прозу бытия всерьез; всякие там денежные хлопоты и желудочные рези. Ко времени переезда в Ахалцых его характер сложился, и невинная подстановка оправдывалась, — Марлинский замещал Бестужева. Не в самом путешествии, так в рассказе о нем. Марлинский и рожден, чтобы рассказывать, отбирая у Бестужева все для того годное, используя кое-какие соображения. Кое-какие. Повивальной бабкой при его рождении была цензура.
– Договориться о встрече в городе, передать заказ. Снять помещение под офис, выдавать там, но не звать в дом, – отчеканила Марина.
– Она приличная женщина, – возмутился парень.
Тяжкое путешествие Бестужева Марлинский обратил в ироничный и увлекательный «Путь до города Кубы».
– Ты это по телефону понял? – прищурился Дегтярев.
Марлинский благодушен, но не прекраснодушен и no-бестужевски зорок, его фантазия — свободная птица, мысль стремительна. Кстати, об этом движении.
– Да, а что? – заморгал подкидыш. – Я хороший психолог, по голосу разбираю, какой человек.
Александр Михайлович нахмурился:
«Человек может вам картиною, барельефом, звуком, книгой передать только свое понятие о вещи, а не самую вещь, свой взгляд на нее, а не точный ее вид. Вот почему нелепо требовать от поэта портретного сходства местностей: он перестанет быть поэтом, если возьмется не за свое дело. Его циркуль — ум, его палитра — сердце, его кисть — фантазия…»
– Раз уж женщина приехала, то неудобно ее с пустыми руками назад отправлять. Вручи ей заказ в прихожей и более не тиражируй наш адрес.
За каждой строкой, всяким эпизодом читатель должен угадывать того, кто держит перо. «Дело в том, чтобы выследить развитие гражданственности у разных народов и… и…»
Гарик встал и, всем своим видом демонстрируя недовольство, удалился.
На ровном месте одно многоточие, второе… «Куда это взвезла меня верховая метафизика? Господа читатели, тысячу извинений!» Ничего предосудительного. Марлинский доказывал лишь, что во всех описаниях публика может видеть только умение художника изображать предметы, а не само отображение предметов. «…Если кто воображает по моим очеркам познакомиться с Кавказом, а не со мною, тот горько ошибется».
– Он мне надоел, – признался полковник.
Марина кивнула.
Но и с автором познакомиться нелегко. В давней жизни ему случилось наблюдать, как сердобольная барыня отдала в солдаты своего кучера за то, что он на Невском задавил голубя. Не желала барыня быть безвинной соучастницей гибели сизокрылого. Но совесть ее не рисовала семью кучера, лишившуюся кормильца.
– Уж извините, понимаю, что юноша родственник Феликса, но общаться с Игорем сложно.
– Давайте вернем дорогой подарок тому, кто его нам преподнес, – неожиданно предложил муж, – не может же лоботряс всю жизнь висеть на наших шеях!
Загадочна натура человеческая! Кто-то с бранью выталкивает из канцелярии бедную сироту, а вечером льет слезы в театре над мнимыми несчастьями…
Из кухни высунулась Нина:
Память и фантазия не мешают Марлинскому возвращаться на каменистую горную тропу. К ней он привязан открытым листом, что лежит в переметной сумке Бестужева.
– Поддерживаю и одобряю. Он вчера готовил свой жуткий ужас, заляпал всю кухню чем-то синим. С трудом отмыла.
— Кто идет? — окликнул часовой, поднимая шлагбаум, на въездной заставе в Тифлисе.
– Сама ему не рада, – призналась я, – но куда деться сыну Зои Игнатьевны?
— Солдат Александр Бестужев.
– Вернуться к маме, – хором ответили все.
— С тобой кто?
– Так не поедет, – вздохнула я, – или помчится к Глории, а мне ее очень жаль.
— Мой человек Щербаков.
– Кто сейчас живет в твоей московской квартире? – спросил Дегтярев, глядя на меня.
Часовой сложил и почтительно вернул открытый лист: грамоте он не умел. Нижний чин, серебряная пряжка на шинели, сшитой не по форме, странствует барином со своим человеком, лошади — на зависть офицеру.
– Она пустует, – сообщила я и обрадовалась: – Гениальная идея! Надо его туда отвезти, но как?
С берега Куры черноголовые мальчишки забрасывали сеть. Когда ловилась цоцхали, малолетний рыбак босиком, не обременяя себя штанами, бежал в духан, чтобы швырнуть ее, трепещущую, на стол и поймать монету.
– Замечательная мысль, – закивал Феликс, – пусть там живет, готовит, продает свою стряпню. Квартира небольшая, но она в хорошем районе. Согласен оплачивать господину кондитеру коммуналку.
– И как его убедить там поселиться? – повторила я свой вопрос.
Шелестели молодой листвой редкие пирамидальные тополя и акации, персик и миндаль отцвели, но аромат недавнего цветения еще держался в садах Мтацмипды. Ветер заставлял женщин придерживать белые чадры и широкие подолы черных юбок. Эриванская площадь с рассвета оглушала гортанным многоголосием. Вечерами по кровлям плясали армянки.
– Непростая задача, – вздохнул Дегтярев.
За годы, миновавшие после изгнания Бестужева, Тифлис разросся, увеличилось число домов и мусорных куч.
– Усыпить! – объявила Марина.
Павел жил поблизости от Гаджинских ворот, в старом доме с перилами у окон, где когда-то поселились они втроем. В квартире спертый воздух, запахи мазей я лекарств. На голом, без скатерти, столе пузырьки, склянки, баночки, рядом какие-то таблицы, журналы с оторванными обложками. Пол не метен, куски ваты, клочья корпии, пепел. Неуют удручающий, но оправданный. Павла скрутил ревматизм, лицо землистое, в уголках рта черпая накипь.
– И закопать у забора, – подсказала из кухни Нина.
Бестужев сокрушенно сидел в продавленных креслах. И Ваплика доконал Кавказ. Как самого Александра. Как уже доконал Петра…
Я не поверила своим ушам. Наша домработница тихая, скромная, интеллигентная, стеснительная женщина. Нинуша готова помочь всем, она очень добрая. И вдруг – закопать у забора? Гарик даже Ниночку вывел из себя!
Излиться бы — боли в животе, перебои сердца, нарывы. Но он молча сострадал, внимая брату, слушая жалобы его и стенания.
– Когда сказала усыпить, имела в виду подсыпать ему в еду снотворное, – начала объяснять жена полковника, – а когда парень заснет, увезти его по нужному адресу, оставить там, положить у кровати записку: «Теперь живешь здесь. Дарим десять тысяч на первое время. Далее зарабатывай самостоятельно, к нам не обращайся, ничем помочь не сможем. Оплату коммунальных услуг берем на себя».
Бестужеву хотелось рассказать, как торжественно провожали его дербентские татары: ружейная пальба, факелы, бубны… Провожали русского солдата…
– Отличный текст, – похвалил супругу полковник, – но с какой стати нам тратить деньги на хоромы, где обитает бездельник? Пусть скажет спасибо, что ни копейки не платит за аренду апартаментов!
– Гарик и не подумает о счетах, а владелица трешки Даша. На нее подадут в суд за неуплату, – объяснил Феликс, – не по своей доброте душевной я такое предложил, из простого расчета.
Однако не перебивал Павла. Младший брат подал в отставку, ей дан ход. Но вернуться в Петербург больным и нищим…
– Так! – зашипел Дегтярев. – Пока этого фрукта нет, давайте устроим голосование. Кто за то, чтобы отправить гражданское лицо, ведущее паразитирующий образ жизни, если коротко, тунеядца в старую квартиру Дарьи?
Александра ветром сдуло с кресел: от недугов и хворей Павел вылечится, он снабдит деньгами для поездки на воды, облегчит столичное проживание…
Все подняли руки.
У самого Бестужева ни гроша за душой. Но ничего, возьмет в долг, Марлинскому открывают кошельки.
– Принято единогласно, – подвел итог Александр Михайлович, – Нина!
— Остановишься у меня, — не то спрашивая, не то предлагая, обратился Павел, укрываясь несвежим пододеяльником.
– Тоже за, – сообщила домработница, выглядывая из кухни.
— Я устроился в гостинице.
– Итоги голосования подведены, приступаем к выполнению задания. Сначала составим план депортации, – начал толстяк, – необходима бумага, ручка! Дарья!
– У меня ничего такого нет, – быстро ответила я и, предвидя, что услышу дальше, прибавила: – Феликс пишет на компьютере.
— Здоровье твое?..
– Дожили, – возмутился полковник, – даже ручки в этом вертепе отсутствуют. Вот все надо самому делать. Сидите тихо, ничего не предпринимайте, сейчас вернусь.
— Слава богу.
Александр Михайлович ушел, я посмотрела на мужа. Тот понял жену без слов и быстро заговорил:
— А вот я…
– Люблю, уважаю Сашу, но если он лично возьмется за дело вышвыривания Гарика, по-интеллигентному, депортация, то мы до следующей зимы от бездельника не избавимся.
Павел снова в жалобы, Александр — в свои думы. Они не лучились оптимизмом.
Из кухни выплыла Нина, в руках у нее имелся поднос с чайником и чашками.
«Московский телеграф» прихлопнули. Николай Полевой критиковал драму Кукольника «Рука всевышнего отечество спасла»: ложный патриотизм своими преувеличениями вредит истине. (Бестужев успел получить февральскую книжку журнала, возрадовался статье Полевого, не угадывая зловещих последствий.)
– Ни в коем случае не пробуйте напиток, – предупредила она, – в нем снотворное. Гарик сделает несколько глотков, и нет его с нами часов десять.
«Мы слышали, что сочинение г. Кукольника заслужило в Петербурге много рукоплесканий на сцене. Но рукоплескания зрителей не должны приводить в заблуждение автора…»
– Помогите, – раздалось из холла, – спасите!
Потом послышался топот и голос Гектора.
На беду Полевого, рукоплескала Кукольнику и царская ложа. Император пожаловал на четвертый спектакль — давали бенефис Каратыгина, — умилялся, держал платок у рачьих глаз. В кои веки на сцене творение, исполненное трепетной верности престолу. Не зря он патронировал постановку.
– Идиотка с копыт свалилась.
Подкидыш вбежал в столовую.
Исконный недруг «Московского телеграфа», составивший целую тетрадь крамольных выписок, министр народного просвещения Уваров смекнул, радостно узрев в драме Кукольника воплощение своей идеи: «истинно русские охранительные начала православия, самодержавия и народности, составляющие последний якорь нашего спасения и вернейший залог силы и величия нашего отечества», — вот он, вожделенный момент.
– Уберите ее!
Одобрение драмы Кукольника императором, тетрадка Уварова, доносы Булгарина и — крест на «Московском телеграфе». Дымком над пепелищем — ехидная эпиграммка:
– Кого? – уточнила я.
– Бабу, – заорало некогда обожаемое Зоей Игнатьевной чадо.
«Рука всевышнего» три чуда совершила:
Отечество спасла,
Поэту ход дала
И Полевого погубила.
– Упала, – наябедничал ворон, влетая в комнату, – поела!
Строки эти, дошедшие до Тифлиса, не веселили Бестужева. Задушено издание, ставшее ему домом родным, погублен редактор, ставший другом: «Присылайте, сколько хотите. Вам всегда почетное место». Ни разу эта заповедь не нарушалась, не подводили братья Полевые, бережно печатали тексты, блюли его денежный интерес…
Гарик плюхнулся в кресло.
– Помогите мне.
Одно к одному: болезнь Павла, собственное нездоровье, конец «Московского телеграфа».
Но все присутствующие, включая Нину, помчались в прихожую. Там перед нашими глазами предстала дивная картина.
Он попробует ободрить Полевых. Как сумел ободрить брата.
На полу лежит худенькая, даже тощая незнакомка, вокруг разбросано не пойми что цвета спелого синяка под глазом. У двери на улицу сидит Хуч. Я схватила мопса.
«Я всегда предпочитал саблю — пуле. Мелкие неудовольствия труднее переносить, чем сильные огорчения».
– Милый, ты жив?
Придя в свой гостиничный номер (ржавый таз с кувшином на железной подставке), он надел партикулярное платье, нафабрил короткие усы, выросшие после отбытия из Дербента, тронул пилочкой ногти, напомадил волосы и пустился визитировать — обновлять старые знакомства, завязывать новые. Делать долги.
Пес прижался к хозяйке и начал тихо ворчать, он определенно пытался что-то сообщить.
В грузинских домах что-то изменилось с тех пор, как он бывал в них, не все хозяева на месте. Об отсутствующих упоминали глухо.
– Тетка жива, – объявил Феликс, который наклонился над женщиной, – похоже, в обморок упала. Сейчас!
Все-таки Бестужев дознался о грузинском заговоре с намерением ниспровергнуть русское владычество. И на берегах Куры закипал протест.
Муж ушел и почти сразу вернулся с пледом и небольшим пузырьком. Супруг отвернул пробку, в помещении запахло нашатырем.
Что сие означает — грузинский заговор? возмущения горцев?
Я погладила Хуча и опустила его на коврик.
Бестужев не соглашался с грузинами. Нашел бы аргументы, урезонивая тифлисских заговорщиков, позвал бы в свидетели историю, политику, географическую карту…
– Странное что-то на полу, – забормотала Нина, – вроде человека стошнило, но почему оно синее?
– На блевотину не похоже, – отмел предположение Маневин.
Он с жаром взялся лечить Павла. Доктор назначил новые лекарства. Ваплик пошел на поправку. Получив деньги, раздобытые Александром, и совсем воспрянул.
Марина прищурилась:
Младшему брату путь на курортные воды, старшему — в Ахалцых.
– Какая-то еда, типа пюре…
* * *
– Торт, – осенило меня, – незнакомка приехала к Гарику за десертом, она…
Двое суток, промокнув до нитки — дождь не стихал, — Александр Бестужев ехал из Тифлиса.
– Понюхала его и ушла в астрал, – перебил меня Феликс, – нашатырный спирт не помог. Надо вызвать «Скорую».
Ахалцых — городишко жалкий, но старинный, опаленный войной, неподалеку в развалинах монастырь, на каменных стенах резьба и фрески. Климат — это отчасти мирило с Ахалцыхом — почти российский, в мае еще надевай шубу.
– Звони скорей, – занервничала я, потом крикнула: – Гарик, иди сюда.
Вспоминая Тифлис и Боржомское ущелье, признался Ксенофонту Полевому: «Плавкая природа моя на время переливается во все формы, принимает цвет окружающих ее предметов; забывает мысли и думу на груди природы, как забывает иногда тело и мир на газовых крыльях думы».
Подкидыш не удосужился явиться на зов.
– Гарик, – заорал Феликс.
Но тело и мир возвращали к житейскому унынию. Расставляй по полкам книги, журналы, обзаводись горшками и ведерками, оседай в городке, где ничего не достать и за все платишь втридорога.
Тишина.
– Ноль внимания, фунт презрения вам, – фыркнула Марина и поспешила по коридору в столовую.
Тоска отодвигала роман («Вадим» либо «Вадимов») так далеко, что терялась нить, связующая подробности.
Я вынула телефон:
Местное начальство, наслышанное о знаменитом сочинителе Марлинском, оставило в покое рядового Бестужева, не гоняло по караулам, не учило вытягивать носки. Но в комнатной тиши роились черные мысли.
– Сеня, ты где?
Снова — в какой раз! — молить, чтоб дали жертвовать собой. Талдычить о верности его императорскому величеству, о мечте положить свой живот, лечь костьми…
– Дома, – сообщил Собачкин, – а что?
Бестужева не без стараний Вольховского направили в экспедицию генерала Вельяминова. Рыжеволосый, по-солдатски выносливый Вельяминов не щадил ни себя, в и подчиненных, мог мерзнуть шесть часов в снегу, дабы рядовые и офицеры видели — их начальнику нипочем тяготы зимнего похода.
– Все сюда! – закричала Марина. – Быстрее!
На сборы ушла уйма денег. Две лошади — вьючная и боевая, всякая дорожная оснастка, и ухнуло полторы тысячи рублей.