Он взял телевизионный пульт, лежавший на стеклянной консоли, и нажал на кнопку. Моментально сработала функция затемнения окна, и огромная стенная панель отъехала в сторону, открыв гигантский экран, подключенный к сети «Блумберг». Открыв встроенный под экраном мини-бар, Зерка налил себе виски и опустился в стоявшее напротив телевизора кожаное кресло.

— Ладно… — сказал он, озабоченно взирая на последние финансовые сводки. — Одна из двух — уже кое-что. Что там у нас с миниатюрой?

— Нагнали страху на этого парня, Скотто. Я дал ему на поиск листка времени до следующей недели. Скотто выглядит не слишком уж смышленым, но он хорошо знал старого профессора…

— Активнее поработай в этом направлении. Эта миниатюра нужна мне как можно скорее. Чем больше проходит времени, тем больше мы рискуем совсем ее потерять. При необходимости прижми этого типа как следует.

— Насколько сильно можно прижать?

— Можешь намять ему бока, если это доставит тебе удовольствие, но не убивай. Пока он нам еще нужен. Позабавишься позднее, когда все закончится.

— Хорошо.

— И на этот раз я хочу, чтобы ты все сделал сам. Никому ничего не перепоручай, понятно? Сам справишься или прислать тебе в помощь кучу наемников?

Великан проглотил и это унижение.

— Справлюсь один, — процедил он сквозь зубы.

— Превосходно. И найди мне Жозе. Услышит от меня парочку ласковых, сукин сын.

Не сводя глаз с индексов биржевых показателей, Зерка поднес стакан с виски к губам.

— Свободен, — сказал он, махнув свободной рукой. — И даже не думай, что я не смогу тебя отыскать, если вдруг и тебе взбредет в голову исчезнуть.

По мускулистой спине великана пробежали мурашки. Комнату он покинул пятясь, довольный, но в то же время удивленный тем, что все еще жив.

37

В порыве внезапного вдохновения Вермеер резко вывернул баранку, и шедший с тридцатикилометровым превышением максимально допустимой скорости «мазерати 3500 GT» мгновенно перестроился из центрального ряда окружной дороги в левый, не задев ничей автомобиль, что в этот вечерний час было сродни чуду.

Сигналы водителя подрезанного им внедорожника, который несколько раз переключил свет, Вермеер гордо проигнорировал. Когда находишься за рулем турецкой сборки «мазерати» 1956 года, то имеешь полное право относиться ко всему остальному человечеству с пренебрежением. Вермеер всегда придерживался этого принципа, пусть тот и не был текстуально прописан в правилах дорожного движения.

Не скидывая скорости, голландец отпустил руль, закурил косячок и протянул Валентине. Та сигарету взяла, но пробовать не стала.

— Я думала, «мазерати» ты продал, — сказала она.

— Шутишь? Такую бомбу! Я просто на какое-то время поставил его на прикол.

— А как же твои благие намерения?

— Какие?

— Скромность, честность, воздержанность, соблюдение ПДД…

— Не помню, чтобы я когда-либо говорил о воздержанности.

— Знаю. Просто проверяю твой уровень внимания. Как насчет всего остального?

— Хватит, надоело. Как только начинаю загонять себя в те или иные рамки, такая скукотища накатывает… Мне недостает адреналина.

— Я думала, за последние два дня у тебя его прибавилось.

— Угу… Вот только твоя подруга Нора изуродовала мне спину.

— До сих пор не могу поверить, что она тебя отметелила.

Вермеер забрал у нее косяк и глубоко затянулся.

— Твоя наивность меня просто поражает, — сказал он, выдохнув дым в окно. — Эта девчонка — настоящий порох. Достаточно лишь посмотреть на нее, чтобы в этом убедиться.

Внезапно он резко сбросил скорость. Позади душераздирающе заскрежетали шины внедорожника, не позволив тому въехать «мазерати» в зад.

Не обращая внимания на разъяренные гудки клаксона, Вермеер продолжил медленно катиться по полосе, отведенной для скоростных автомобилей. Метров через пятьдесят он выбросил «бычок» в окно, адресовал непристойный жест стоявшему на центральной разделительной полосе радару и сильно вдавил педаль газа. Синий болид взревел и стремительно рванул вперед, оставив внедорожник далеко позади.

С застопоренным на ста сорока спидометром «мазерати» лавировал в потоке машин еще несколько километров. Вермеер переходил из одного ряда в другой, когда ему самому того хотелось, словно дорога была пустыней. Наконец впереди возник съезд с магистрали, и они влетели в Париж.

Двадцатью минутами позже Вермеер припарковал старый «мазерати» у гостиницы «Лютеция» и со сноровкой человека, проделывавшего это еще в ту пору, когда гонял на своем первом велосипеде, бросил ключи парковщику. Тот поймал их на лету и поспешил занять место за баранкой.

Выбравшись из автомобиля, Валентина первым делом осмотрела ушибленные колени. Желудок пребывал в еще более плачевном состоянии. Она как будто побывала в гигантском шейкере, запущенном на полную мощность. На ватных ногах она кое-как проследовала за Вермеером через холл гостиницы.

Как оказалось, шли они в бар. Небольшой зал с зеркальными стенами и обитыми красным бархатом креслами был переполнен. Облокотившись на барную стойку, не вылезающий из телевизора писатель выпивал с молоденькой актрисой, славящейся идеальным телом и куриными мозгами. Всего пару дней назад в одной из газет Валентина читала интервью с этим писателем, в котором тот ужасался низким культурным уровнем старлеток, выставляемых напоказ средствами массовой информации. По всей вероятности, когда речь заходила о личном использовании, писатель оказывался не таким разборчивым — актрисочку он пригласил сюда определенно не для разговоров о литературе.

— Отойду на минутку, — сказал Вермеер. — Подожди здесь.

Он пробрался к парочке, поцеловал в щечку писателя и шепнул пару слов на ухо декоративному растению, не забыв бросить оценивающий взгляд в декольте собеседницы. Та покраснела, на долю секунды задумалась и наконец разразилась звонким смехом.

Вермеер тотчас же вновь стал серьезным. Коротко переговорив с писателем, он распрощался с ним, бросил последний взгляд на грудь старлетки и удалился.

С трудом протискиваясь между столами и отвечая на приветствия многочисленных знакомых дружескими жестами, он наконец добрался до Валентины.

— Ты что, здесь всех знаешь? — спросила она.

— Некоторые из моих предков провели здесь всю жизнь, так сказать. Их призраки, должно быть, и сейчас бродят в этих местах. Если же говорить серьезно, то, в плане бизнеса, это отличное место.

— Какого рода бизнеса?

— Уж лучше я промолчу, не то ты покраснеешь. Я тебя знаю.

— Ты невыносим, Хьюго.

— Неужели?

Вермеер посмотрел на подругу с выражением святой невинности. На такое он был мастак и мордочку испуганного мышонка демонстрировал Валентине сотни раз — и небезуспешно.

Она тотчас же отказалась от идеи дать Хьюго бой и переменила тему.

— Зачем ты притащил меня сюда? Подобным бизнесом я не занимаюсь.

— Хочу кое с кем познакомить.

— Полагаю, больше ты мне ничего не скажешь — чтобы не расслаблялась?

— Правильно полагаешь.

Валентина уже начала сожалеть, что последовала за другом, не задав предварительно парочки вопросов. В столь роскошной среде она чувствовала себя весьма не комфортно. Вот Вермеер здесь был как рыба в воде. После их отъезда из дома Штерна он переоделся и теперь, в костюме «Босс» и мокасинах «Берлути», выглядел именно тем, кем и являлся на самом деле: богатым выходцем из хорошей семьи, надменным и потенциально заслуживающим ненависти.

Если бы Валентина знала, куда он ее везет, она, по крайней мере, тоже переоделась бы, потому что джинсы и потертая кожаная куртка как-то не вязались с этой изысканной обстановкой.

Уже и метрдотель настойчиво сверлил ее взглядом, значение которого было предельно ясным: в данное заведение вы можете являться в любом виде, при условии, что обладаете хотя бы минимальной известностью. Безымянным же замарашкам вход сюда воспрещен.

Валентина наградила его неотразимой улыбкой а-ля Келли МакГиллис. Той самой, из «Топгана», когда Келли, с распущенными волосами и в очках «рейбен» в пол-лица, заигрывает с Томом Крузом, стоя рядом с его крутым мотоциклом.

По-видимому, метрдотель был не в восторге от этого фильма или же видел более свежую фотографию Келли МакГиллис. Свою мысль он выразил, поиграв бровями: безымянных нерях просим немедленно покинуть помещение.

Валентина погасила улыбку и подчеркнуто приблизилась к Вермееру. Поняв месседж, метрдотель пренебрежительно скривился и отвернулся.

Вермеер направился в глубь зала, где за погруженным в сумерки столиком, небрежно листая каталог известного аукционного дома и одновременно разговаривая по телефону, сидел одинокий мужчина лет пятидесяти пяти. На столике перед ним стоял странного розового цвета коктейль, в котором плавали кусочки фруктов.

— Вот тот, кто нам нужен, — сказал Вермеер.

— И кто он?

— Один старый друг.

— А конкретнее?

— Шпик, который хотел меня арестовать.

От удивления Валентина потеряла дар речи. Не в состоянии понять, шутка это или же нет, она застыла на месте и, скрестив руки на груди, смотрела, как Вермеер подходит к полицейскому.

Последний продолжал невозмутимо болтать по телефону. Массивное тело голландца загородило весь вид, но это его, похоже, ничуть не смутило. Он пару раз покачал головой, что-то буркнул, завершил разговор фразой «слушай, я тебе перезвоню попозже» и положил трубку на стол.

Казалось, только теперь он заметил Вермеера.

— Хьюго Вермеер… Не могу сказать, что очень рад вас видеть.

— Привет, комиссар. Много воды утекло.

— Не очень. Я бы предпочел узнать, что вас обнаружили на дне Сены в бетонных сапогах. Ваша живучесть не перестает меня поражать. Я-то думал, что таким мерзавцам, как вы, не протянуть в этом жестоком мире и недели.

— Не понимаю, комиссар, почему вы так меня ненавидите?

— Может быть, потому что вы прилично подпортили мне конец карьеры? Или потому, что я сейчас разговариваю с грязным жуликом, промышляющим продажей украденных произведений искусства? А может, чисто из удовольствия, потому что мне нравится ваша физиономия претенциозного денди. Причин хватает… Не знаю, какую и выбрать.

— Я изменился, и вам это прекрасно известно. Остепенился.

— Такие типы, как вы, никогда не меняются. В лучшем случае делают вид, что изменились, — до того дня, пока опять не начинают принимать окружающих за тупиц.

— Что мне в вас нравится, так это ваше глубокое проникновение в человеческую душу.

— Да плевать вы на меня хотели, Вермеер. Чего звонили? Нужна справка о хорошем поведении?

Не дожидаясь приглашения, Вермеер тяжело опустился в кресло, стоявшее напротив полицейского, и подал Валентине знак занять соседнее.

— Валентина, представляю тебе комиссара Лопеза, который долгое время являлся начальником уголовного розыска, пока не стал жертвой реорганизации этого славного ведомства. Это ведь так у вас называют отстранение от должности, если не ошибаюсь?

На лице Лопеза не дрогнул ни единый мускул.

Вермеер продолжал объяснения:

— Вы ведь помните Валентину Сави, комиссар, не так ли? Ваши люди долго ее обо мне расспрашивали.

— Не заставляйте меня тратить время на ваши глупости. Переходите к делу или проваливайте.

— На днях Валентину привлек к работе «Фонд Штерна». У нее есть вопросы на этот счет, и я решил, что вы могли бы предоставить ей кое-какие сведения.

— Что заставляет вас так думать?

— Вы бы даже не пошевелили своей ленивой задницей, если бы не подыхали со скуки. Не успел я упомянуть имя Штерна по телефону, как вы уже встрепенулись на другом конце линии. Стоило мне немного взбодрить вас, комиссар, как вы оказались готовы к действию, даже согласились обсудить все с таким негодяем, как я.

Лопез смерил его скептическим взглядом.

— Закончили?

— Я ведь прав, комиссар, признайтесь. Вы и так исковеркали мне всю жизнь. Доставьте же теперь хоть небольшое удовольствие.

Полицейский пригубил коктейль и недовольно поморщился.

— Представляете, — призвал он в свидетели Валентину, — эта мерзость стоила мне почти пятнадцать евро. Просто возмутительно… Иначе и не скажешь.

Пару секунд он пытался поднять при помощи меланжера кусочек ананаса, который плавал на поверхности коктейля, но в конце концов захватил его пальцами и послал в рот.

— Я с интересом следил за вашими распрями с предыдущим нанимателем, — сказал он, прожевывая кусочек ананаса. — Честно говоря, я почему-то всегда был склонен считать, что тесное общение с кретинами неизменно влечет за собой побочные неприятности.

— Мое увольнение не имеет ничего общего с нашей с Хьюго дружбой, — возразила Валентина.

— Все в этом мире взаимосвязано, мадемуазель Сави. Конечно, вас выперли из Лувра не из-за вашей близости с Вермеером, но, возможно, данный факт побудил кое-кого оказать вам минимум поддержки, когда вы попали в то дерьмо, и даже вовсе отказаться от знакомства с вами. Вы ведь были звездой в своей профессии, если не ошибаюсь? Как получилось, что никто — абсолютно никто — не пожелал вас удержать, когда это произошло? Не стоит полагать, что, если вы не видите связи между этими двумя событиями, то этой связи не существует.

Валентина ничего не ответила, но лицо ее приобрело мертвенно-бледный оттенок.

Лопез, похоже, пожалел, что был столь суров, и вновь обратился к Валентине, но на сей раз в более мягком тоне.

— Что вы хотите узнать о Штерне?

Валентина взглянула на Вермеера, и тот легким кивком подтолкнул ее к ответу.

— Этот Фонд… Не могу понять, как он функционирует, чем в действительности занимается?

Комиссар провел рукой по напомаженным, зачесанным назад волосам. Хотя подобная прическа уже лет тридцать как вышла из моды, сооружение на его голове гармонировало с помятым костюмом-тройкой и очками в толстой черепаховой оправе. В баре «Лютеции» Лопез выглядел чужеродным элементом. Еще меньше он походил на безжалостного шпика. Он напоминал скорее эстрадного певца пятидесятых годов, невесть каким образом оказавшегося в будущем. Валентина даже предположила, что ему пришлось предъявлять полицейское удостоверение, дабы преодолеть препятствие в виде метрдотеля.

— Загадочный «Фонд Штерна»… — процедил он сквозь зубы. — Сумасшедший бюджет, телохранители а-ля Робокоп, особняк, охраняемый не хуже укрепленного феодального замка и в довершение всего старый патриарх-невидимка… Определенно, мадемуазель Сави, вы любите неприятности.

— А вы не преувеличиваете?

— Полагаю, вам там хорошо платят?

— Не то слово.

Лопез покачал головой.

— У вашего Фонда денег куры не клюют, но официально он никогда и сантима не заработал. Не похоже, чтобы их вообще интересовала прибыль. Насколько мне известно, Фонд вообще ничего не сделал с момента основания. Эта организация работает себе в убыток. И потом, там есть Сорель, по сравнению с которым ваш друг Вермеер выглядит мальчиком из хора. Большую часть времени он проводит в Соединенных Штатах, прилетая в Париж лишь на несколько недель в году. Странно для начальника службы безопасности, вы не находите?

Казалось, Лопез мог говорить на эту тему бесконечно. Он продолжал объяснения, не давая Валентине вставить даже слово.

— Его методы тоже весьма интересны. Несколько журналистов за последние месяцы пытались нарыть хоть что-то об этом Фонде. Наиболее удачливые получили угрозы, другие же и по сей день валяются с переломами в больницах. И каждый раз то был какой-нибудь несчастный случай: падение с мотоцикла, скользкая ванна — почти весь набор. Я завел на Сореля дело и даже послал запрос в американский Госдеп, но так и не получил никакого ответа.

— Кто все это оплачивает? — спросил Вермеер.

Лопез пожал плечами.

— Кто знает… Ничего более непрозрачного мне встречать не доводилось. Как бы то ни было, мой телефон буквально разрывался от звонков высокопоставленных придурков, вежливо просивших не слишком усердствовать в отношении Элиаса Штерна. Однажды благодаря им я уже побывал в тюряге, поэтому к совету пришлось прислушаться — жизнь мне все еще дорога. Этот парень — сам Господь. Он неуязвим.

Он занялся выуживанием плававшей в коктейле дольки лимона.

— Штерн кому-то встал поперек горла, — промолвил Вермеер. — Не знаете, кто бы это мог быть?

Лопез криво ухмыльнулся.

— Нужно быть безумцем, чтобы нападать на него. Поищите в психбольницах.

Валентина поднялась на ноги и приставила стул к столу.

— Благодарю за предоставленные сведения, — сказала она, заметно раздраженная иронией комиссара.

— Всегда пожалуйста. Могу дать совет: берите деньги, делайте, без лишних вопросов, все, что они от вас требуют, и забудьте про этот Фонд. И еще одно — перестаньте таскаться с Вермеером. У вас и так сейчас не самая лучшая карма.

Лопез, казалось, нашел свою последнюю ремарку весьма забавной. Тем не менее почти тут же его довольная мимика сменилась презрительным выражением, предназначавшимся Хьюго Вермееру. Голландец, однако, на эту провокацию никак не отреагировал, и комиссар вновь погрузился в изучение различных ингредиентов, входивших в состав коктейля.

Вермеер встал и дернул подругу за рукав.

— Пойдем. Этот тип меня уже порядком достал. Не стоило нам сюда приходить.

Широкими шагами он направился к выходу. Валентина двинулась следом.

— Есть один человек…

Валентина повернулась к полицейскому. Тот продолжал безмятежно разглядывать содержимое своего коктейля.

— Его зовут Зерка. Максим Зерка. Несколько лет назад он пытался купить у Штерна одну картину. Какого-то Ван Гога, как я слышал.

— «Ирисы»… — проронила Валентина.

Лопез наконец поднял голову.

— Значит, это полотно действительно существует. Вы его видели? Оно на самом деле так прекрасно, как говорят?

Валентина прошептала едва различимое «да».

Лопез продолжал свои объяснения:

— Штерн не только отверг одно за другим все его предложения, но и повсюду раструбил, что никогда не продаст картину такому невеже. Весь Париж потешался над Зерка, как над последним придурком, и тот затаил на старика смертельную обиду. Впрочем, это было давно. Возможно, они уже примирились. От этих типов никогда не знаешь, чего ждать…

— Этот Зерка, где его можно найти?

— На небе, мадемуазель Сави. Поднимите глаза и посмотрите на небо.

Все хладнокровие Валентины мгновенно улетучилось.

— Это еще что? Загадка?

— Спросите у вашего друга Вермеера. Он ведь все знает, не так ли? Это его хлеб.

Валентина раздосадованно махнула рукой и удалилась.

Комиссар Лопез провожал ее взглядом до тех пор, пока она не исчезла за спиной метрдотеля.

Все в этом мире взаимосвязано. Вот уж удивится этот паскудник Вермеер, когда поймет что к чему.

38

Около полуночи зазвонил телефон. Сначала Давид решил, что шум является частью сновидения, а когда понял, что ошибался, то с сожалением оставил Анну, Валентину Сави и девушку в футболке от «Диор», которые — почти без одежды и в сладострастных позах — прижимались к нему со всех сторон.

Резко выпрямившись, он обнаружил себя в своей кровати, всего в поту и в полном разочаровании оттого, что сон так и не удалось досмотреть до конца, хотя представить, чем все кончится, было несложно.

Звонок продолжал буравить уши.

Давид пошарил рукой вокруг кровати и в конце концов обнаружил трубку в ворохе грязной одежды.

— Гм… — пробурчал он, нажав на кнопку ответа.

— Давид? — произнес голос Анны.

— Иди… к черту…

Выражаться в столь поздний час более многословно Давид был не способен.

— Сожалею, что разбудила, но мне нужно с тобой поговорить.

— Я один, если тебя это интересует… — На сей раз неимоверным усилием воли Давид смог выдавить из себя уже целое предложение.

— Можешь приехать?

— Сейчас, что ли?

Вопрос вырвался из Давида громким восклицанием, что могло означать лишь одно: больше он уже не уснет. Ночь была вконец испорчена. Он вздохнул.

— У меня был дерьмовый день, Анна. Я выжат как лимон. Как завалился в девять утра, так все еще отсыпаюсь.

Он сделал небольшую паузу, а затем сделал решающий выпад.

— И напоминаю, что ты почти замужем. Пусть будущий супруг успокаивает твои ночные кошмары. Разбуди Поля.

— Его здесь нет.

Давид вспомнил, что Поль должен был уехать на конгресс для головастых парней в какую-то далекую экзотическую страну. Название вылетело у него из головы. Возможно, то была Бельгия. Нет, вероятнее всего, Германия.

Анне до смерти скучно в ее огромной постели. Вот чем объясняется звонок в столь поздний час. Она не может даже полдня провести в одиночестве. Нуждается в нежности не меньше, чем котенок, хотя в остальном напоминает скорее хищницу.

— Пожалуйста, Давид… — взмолилась она.

Просить по-хорошему Анна не умела. В итоге Давид уступил.

— Чтоб тебя… — вздохнул он. — Ладно, скоро буду.

Он отключился и попытался собрать разбросанную по полу одежду. Начал было натягивать трусы, но, передумав, забросил их в другой конец комнаты и направился в ванную. В конце концов, теперь, когда его разбудили, он был совсем не прочь сделать свой сон явью, пусть всего с одной женщиной. В такой перспективе хороший душ пойдет только на пользу, a Анна может и подождать.

Давид припарковал скутер на тротуаре, рядом со зданием, в котором Поль и Анна поселились вскоре после знакомства. В силу того, что он часто бывал здесь в отсутствие Поля, места эти были ему хорошо знакомы. Набрав входной код, он быстро взбежал по лестнице.

Дверь квартиры была приоткрыта. Давид толкнул ее и вошел внутрь. В глубине коридора горел свет, исходивший, как он понял, от кухонной лампы.

— Анна? — позвал он шепотом.

Ответа не последовало.

Давид медленно двинулся в сумерках в направлении источника света. На полпути споткнулся о какой-то предмет, который не смог идентифицировать, и негромко выругался. Во избежание новых разочарований верхний свет он включать не стал, предпочтя продолжить продвижение во тьме.

— Анна? — повторил он несколько громче. — Где ты, черт возьми?

Ни единый звук не нарушил царившую в квартире мертвую тишину.

Тревога нарастала. Давид сделал еще несколько шагов вперед. За секунду в мозгу пробежали десятки мыслей, от ограбления до обычной шутки.

Последнее предположение отнюдь не казалось ему несуразным. Анна вполне могла ожидать его в постели, в окружении моря свечей и с бокалом шампанского в руке. Такую, как она, Полю не следовало не то что слишком надолго оставлять одну, но даже на минуту упускать из виду.

Давид оказался в чуть более светлой — благодаря свету из кухни — части коридора. Огляделся вокруг в поисках чего-нибудь такого, чем можно было бы воспользоваться как оружием в том случае, если в квартире окажется грабитель. Выбор пал на мраморное пресс-папье, ужасную штуковину в форме пирамиды, которая досталась Анне от ее бабушки с дедушкой. Давид взял его за основание, выставив верхушку пирамиды перед собой.

Он преодолел последние метры, которые отделяли его от кухни, и, остановившись перед дверью, осторожно заглянул внутрь.

В домашнем халате Анна сидела за столом спиной к нему и смотрела на окно напротив.

Давид застыл на пороге кухни.

— Ладно, я пришел, — сказал он. — Что опять не так?

Анна не обернулась. Даже не пошевелилась. Похоже, за окном разворачивалось некое захватывающее зрелище.

— Могла бы встретить меня и с большим воодушевлением… — заметил Давид.

Никакой реакции.

Почему, Давид понял, когда увидел протянутую под волосами повязку, игравшую роль кляпа. Запястья Анны были скованы наручниками, которые, в свою очередь, были закреплены стальным тросом на одной из ножек стола. В округлившихся глазах застыл ужас.

Давид бросился к ней, поставил импровизированное оружие на стол и принялся развязывать повязку. Анна замотала головой из стороны в сторону и подбородком указала на дверь.

Он повернулся и тотчас же понял свою ошибку.

За дверью, прислонившись спиной к холодильнику, стоял его старый знакомый.

Давид ощутил слабость в ногах.

Неандерталец выглядел абсолютно спокойным, явно чувствуя себя хозяином ситуации. В руке он держал пистолет, дуло которого было направлено в пол. Великан ничем не отличался от себя же двухдневной давности — та же внушительная физическая масса, та же деформировавшаяся от часто пропускаемых ударов мерзкая физиономия.

Будь это какой-нибудь фильм, Давид отвлек бы Колосса на долю секунды, схватил пресс-папье, швырнул ему в лицо и, воспользовавшись секундным замешательством противника, стянул пистолет. Затем бы пристрелил его, освободил Анну и следующие пятьдесят лет жил в шкуре героя.

К несчастью, в реальной жизни его шансы на успех были близки к абсолютному нулю. Скорее всего проявив подобную инициативу, он бы выставил себя полным посмешищем.

Он знал, на что способен его оппонент, и не имел ни малейшего желания позволить тому убить себя, не попытавшись, хотя бы воспротивиться.

Позор или смерть? У Давида было не слишком много времени для выбора, не говоря уж о том, что ни одна из двух опций ему не нравилась.

— Нравится моя небольшая мизансцена? — спросил Неандерталец.

Вопрос был чисто риторический, не подразумевавший никакого ответа.

— Твоя подружка — просто милашка. Неплохо мы поладили, она и я, не правда ли?

На какую-то секунду глаза его отвернулись от Давида, переместившись на оголенную до середины бедра ногу Анны.

Давид понял, что другой возможности действовать у него, возможно, и не будет. Он завел обе руки за спину, словно пытался опереться ими о стол, и провел правой по ровной поверхности в поисках пресс-папье. Долго искать не пришлось. Почти тут же пальцы нащупали мраморную пирамиду.

Маневр оказался неудачным по задумке и, кроме того, весьма неловко исполненным. Неандертальцу не составило труда догадаться, что хочет Давид сделать. Он поднял пистолет.

— Спокойно. Не думаю, что твоя подружка желает увидеть внутренности твоей черепной коробки. Хочешь посмотреть на его мозги?

Анна замычала и отчаянно затрясла головой — нет, мол, прошу вас.

Неандерталец повернулся к Давиду.

— Видишь, она не хочет, так что будь добр: опусти свой булыжник.

Поставив пресс-папье на стол, Давид скрестил руки на груди.

— Что вам от нас нужно? — спросил он.

— Я разочарован, — сказал Неандерталец. — Весь день ждал, что ты со мной свяжешься, но так ничего и не дождался — ни звонка, ни сообщения, ничего. Не самое верное поведение.

— Вы дали мне неделю на поиски миниатюры. У меня еще остается в запасе пять с половиной дней или же у одного из нас проблемы с устным счетом.

Неандерталец покачал головой.

— Произошли некоторые изменения в программе. Эта миниатюра нужна мне раньше, чем предполагалось.

— Это не совсем честно — менять правила по ходу игры.

— Когда станешь достаточно большим, чтобы держать пушку, тогда и будешь устанавливать собственные правила. А пока ты должен подчиняться и отвечать «да, мсье» на все, что я скажу.

— Да, мсье… — не удержался Давид.

Опять этот бес провокации…

Губы Неандертальца скривились в раздраженной гримасе.

— Не прекратишь шуточки — придется тебя грохнуть.

Инстинктивно Давид почувствовал, что перед ним открылось интересное «окно».

— Давайте, стреляйте — и покончим с этим, — промолвил он.

Неандерталец никак не отреагировал.

Давид сделал вид, что на него только что снизошло озарение.

— Постойте-ка — понял! Обычно всю грязную работу делает ваш товарищ, да? Это он — настоящий убийца. Вы же, с вашим лицом опереточного Годзиллы, ходите с ним лишь для того, чтобы позабавить окружающих, попугать детей и нагнать на них кошмаров.

Снова никакой реакции у противника, но ощутимый дискомфорт.

— Да, кстати, а где он, ваш коллега? — продолжал Давид преувеличенно наивным голосом.

По лицу Неандертальца пробежала едва заметная судорога, и Давид понял: он попал в точку. При намеках на товарища Неандертальцу явно становилось не по себе.

— Не здесь… — проронил наконец последний.

Воспользоваться кратковременным преимуществом Давид не успел. Неандерталец сделал шаг в его направлении, свободной рукой схватил Давида за шею и прижал пистолет к низу живота.

— Даю тебе еще сутки на то, чтобы найти миниатюру и позвонить мне. Это ясно?

— Иначе что? Поколотить вы меня уже поколотили, а убить не можете, не то бы уже сделали это. Выбор у вас небольшой. Что у вас есть такое, что может побудить меня к действию?

Неандерталец осклабился, и Давид понял, что его оптимизм, возможно, был несколько преждевременным.

— Похоже, твоей подруге нравится быть связанной. Не получу от тебя новостей до завтрашнего вечера — вернусь сюда и заберу ее с собой, познакомлю со своей холостяцкой берлогой. Чего-чего — а веревок у меня там хватает.

Он провел языком по губам.

— Ты будешь в восторге, дорогуша, вот увидишь. У меня сейчас творческий период. Покутим на славу, ты и я. А потом я сниму все на камеру и отошлю твоему дружку. У вас ведь скоро свадьба, не так ли? Как думаешь, понравится ему такой подарок?

Анна застонала и принялась отчаянно вертеться на стуле.

Неандерталец смерил Давида холодным взглядом.

— Такая мотивация тебя устроит?

39

Сорель принял решение спонтанно, когда, в начале одиннадцатого вечера, вернулся в свой гостиничный номер. Он не мог больше ждать, пока Штерн соизволит дать отмашку к действию. Что-то, что обычно зовется опытом, но у Сореля являлось скорее инстинктом — подсказывало, что именно сейчас следует попытаться получить преимущество над соперником.

Проблема Штерна заключалась в том, что он всегда двигал свои пешки некстати. Он предпочитал скорее упустить интересную возможность, нежели подвергнуть операцию риску. Конечно, подобная стратегия иногда позволяла избежать поражения, но редко приводила к победе. В той же сфере деятельности, которой занимался Сорель, лишь абсолютный триумф гарантировал игроку выживание. Любая другая опция делала его заложником ситуации.

В лифт Сорель вошел в сером комбинезоне технического персонала башни. Служащий, каждую ночь приходивший убираться на предпоследнем этаже здания, лежал в полной отключке, в нижнем белье в багажнике его грузовика.

Сорель отцепил магнитный пропуск, свисавший с кармана комбинезона, и вставил в считывающее устройство рядом с дверью кабины. Пока лифт поднимался, он включил КПК и вывел на экран план строения, хотя и знал его уже наизусть. В прошлый свой приезд в Париж он нанес ночной визит в кабинет архитекторов, которые занимались внутренней планировкой башни, и вышел оттуда с копией планов, которую тотчас же оцифровал. Тогда Сорель еще не знал, пригодится ли она ему, но предусмотрительность была основой его профессии.

Когда лифт достиг пятьдесят пятого этажа, громкоговоритель разразился оглушительной мелодией. Двери кабины открылись в просторный холл с несколькими рабочими местами, разделенными стеклянными перегородками. Поскольку база данных местной службы охраны была им давно взломана, Сорель знал, что на отключение сигнала тревога у него есть лишь полминуты. Без малейших колебаний он направился к стенному шкафу, за которым находилась панель управления, отодвинул его и набрал на буквенно-цифровой клавиатуре шестизначный код. Панель погасла. Пока все шло в точности так, как он и планировал.

Из наблюдений следовало, что этаж остается пустым до прихода секретарши, которая является на работу ровно в семь тридцать утра. У него восемь часов на осмотр помещений. Для опытного агента времени с избытком, поэтому он начал обход с мест общего пользования, хотя и не ожидал ничего там обнаружить.

В сущности, его действительно интересовала лишь одна комната. Проникнуть в нее можно было, лишь преодолев препятствие в виде бронированной двери. Благодаря своему информационному вторжению Сорель заранее знал, с каким типом замка придется иметь дело. Заказав похожую модель у производителя, он разбирал и собирал замок до тех пор, пока не достиг совершенного обращения с механизмом. На то, чтобы открыть дверь, ушло несколько секунд.

Офис Максима Зерка занимал половину этажа. Внизу, за внушительным оконным проемом, засыпала столица. На стенах висели несколько картин, но Сорель знал, что жемчужины своей коллекции Зерка хранит дома, вдали от любопытных взоров.

Он обвел комнату глазами. Один предмет привлек его взгляд, так как резко отличался от своего окружения. То была небольшая черно-белая фотография, заключенная в рамку из тонких позолоченных реек и стоявшая на стеклянной консоли, рядом с пультом дистанционного управления. На ней он узнал Зерка — совсем еще мальчик, тот стоял рядом с отцом под вывеской основанного последним небольшого предприятия, специализировавшегося на торговле лесом.

Досье на Зерка Сорель заучил наизусть. Детство в Алжире. Переезд в метрополию в 1962 году, в дни провозглашения независимости. Возобновление семейного бизнеса после смерти отца. Постепенный выкуп всех национальных конкурирующих предприятий, затем международное развитие и наконец диверсификация бизнеса в сферах коммуникаций и торговли предметами роскоши. Из своего офиса на последнем этаже башни Монпарнас Зерка контролировал теперь десятки обществ с общим торговым оборотом в несколько миллиардов евро. Жалкий «черноногий» [28], начавший с ерунды, добрался до самого верха. Орлиное гнездо, из которого он правил этой империей, было грубой метафорой его социального взлета. Максим Зерка во всем отличался завидной целеустремленностью.

Подобного успеха он добился, главным образом, благодаря своему цельному характеру. В деловом мире за ним прочно закрепилась репутация человека властного и напористого. Заинтересовавшись тем или иным предприятием, Зерка никогда не согласовывал его выкуп со своими управляющими и акционерами. Он знал лишь одну-единственную стратегию — стратегию силы. Он шел в атаку и опускал оружие лишь тогда, когда победа была одержана. Те, кто пытались ему противостоять, безжалостно устранялись. Другие могли лишь надеяться вернуться домой не с пустыми руками.

Однако не методы Зерка заставили начальников Сореля заняться миллиардером всерьез. Деловой мир не входил в их поле деятельности. Зерка мог вести дела, как хотел, — то была не их проблема.

Гораздо более интересными им показались вот уже несколько лет циркулировавшие в определенных кругах слухи, касавшиеся того, как именно Зерка пополнял свою коллекцию произведений искусства. Поговаривали, что он покупал все, что попадает под руку, не особо заботясь о происхождении приобретаемых предметов. Тот факт, что та или иная картина могла оказаться краденой, никогда его не пугал, — напротив, не довольствуясь экономией, которую приносили ему подобные сделки, он создал вокруг себя настоящую подпольную сеть богатых коллекционеров, готовых без лишних вопросов выкупать у него те произведения, которыми он пресыщался. Кончилось все тем, что его маневры дестабилизировали рынок, а этого шефы Сореля вынести уже не смогли.

Несколькими годами ранее французской полиции только каким-то чудом не удалось взять Зерка с поличным. Фонд в то время еще не существовал. Близкий к Зерка источник информировал Сореля, что миллиардер заказал кражу некого рисунка Боттичелли у одного парижского коллекционера. Не имея возможности лично действовать на французской территории, Сорель передал в местную полицию полное досье по данной операции. Там было все: фотография рисунка, адрес дома в шестнадцатом районе, где находился набросок, и даже имя человека, которому было поручено этой операцией руководить. Легавым оставалось лишь выставить незаметную «наружку», дождаться, пока рисунок попадет к Зерка, и задержать его за хранение краденого.

Кто же знал, что следователь, занявшийся этим делом, окажется таким бездарем! Одержимый ненавистью к человеку, который и должен был выкрасть для Зерка этот набросок, он вмешался слишком рано, и все пошло насмарку. Зерка терпеливо дождался, пока все стихнет, и через три месяца наладил контакты с другой сетью нелегальных торговцев. Боттичелли исчез, а информатора Сореля нашли с двумя пулями во лбу. Все пришлось начинать сначала. Кретины.

С тех пор Сорель считал это дело личным. Он потребовал — и добился — головы недотепы-следователя, но даже после этого жалкого удовлетворения во рту остался горький привкус. Он пересмотрел все дело с начала. В основе всего стоял простой вопрос: зачем Зерка понадобилось идти на столь большой риск ради этого наброска? С его финансовыми возможностями он мог заполучить гораздо более ценные произведения.

И Сорель сосредоточил все внимание на рисунке, так интересовавшем Зерка. Он провел месяцы за изучением каждого квадратного сантиметра репродукции, которую получил от своего источника, имел обстоятельные беседами с искусствоведами, специализировавшимися на флорентийской живописи, перечитал «Божественную комедию» от первой до последней страницы, но так и не нашел ничего интересного.

Все прояснилось, когда он понял, что ключевым элементом является не автор эскиза и даже не его сюжет, но имя, оставленное Боттичелли на его представлении об Аде. Зерка возжелал это произведение не из-за его художественных качеств или торговой ценности. То, что автором рисунка являлся Боттичелли, было для него даже вторично.

В действительности Зерка хотел Вазалиса.

Точнее: он хотел Вазалиса для себя одного.

Сорель верно уловил фундаментальный аспект личности Максима Зерка. Шедеврами обладали многие коллекционеры, но мало кто из них представлял, что с ними делать. Объединить под одной крышей несколько картин Пикассо или Кандинского не сложно. Достаточно иметь хороших советчиков, приличное состояние и, в известных случаях, немного вкуса. Но Зерка уже прошел эту стадию. Он достиг того уровня, когда ничто уже не интересовало его так, как обладание тем, чего другие получить не могли: самой красивой версией «Ирисов» или, к примеру, единственным экземпляром некого мифического текста. Предметами уникальными и исключительными, которых никогда не встретишь в традиционных коммерческих кругах. Ради них Зерка был готов идти на любые, порой необдуманные, риски.

Лишь после долгих размышлений Сорель придумал, как использовать этот недостаток. Сложнее всего было найти волнующую наживку, которая пробудила бы в Зерка желание и вынудила его раскрыться. След Вазалиса показался ему самым многообещающим. Пусть и не без труда, но Сорелю все же удалось обнаружить палимпсест «De forma mundi» и убедить его владелицу поучаствовать в игре в обмен на значительное вознаграждение.

Разработав совершенный, как ему казалось, план, Сорель явился с ним к начальству. К несчастью, момент был выбран неудачно: шефы как раз договаривались с Элиасом Штерном о создании совместной структуры, которая могла бы стать их плацдармом на европейском континенте. Эти блестящие стратеги расценили его идею как великолепную возможность проверить, как будет функционировать Фонд в реальных условиях.

Сорель как мог пытался убедить их не приобщать к его проекту Штерна, но ненависть, которую Зерка питал к торговцу после случая с «Ирисами», стала решающим аргументом не в его пользу. Если Зерка узнает, что Штерн является его главным соперником в охоте за «De forma mundi», думали шефы, то потеряет самообладание и непременно угодит в ловушку. Сорель подчинился их приказам. Будучи главным координатором операции, он потратил два года своей жизни на реализацию проекта.

Первая фаза плана прошла как по нотам. Мари Жервекс громогласно заявила о своем желании продать Кодекс. Как только Зерка вступил в борьбу за него, она сделала вид, что не знает, какое предложение принять, и в конце концов продала рукопись Фонду Штерна.

Как и предполагал Сорель, Зерка пришел в ярость, когда понял, что упустил Кодекс. Он даже послал одного из своих людей в дом Штерна с наказом выкрасть книгу, как на одном из интернет-сайтов прошла информация о том, где именно может находиться рукопись. Подобной дерзости Сорель не ожидал, отчего и не успел среагировать вовремя.

Второй шанс представился, когда Зерка приказал убить Мари Жервекс. Сорель случайно оказался на месте преступления, решив получше узнать Валентину Сави. Он следил за молодой женщиной с самого утра, проследовав за ней до Национальной библиотеки Франции, а затем и до квартиры Мари Жервекс. В отличие от Штерна, который всецело доверял этой девушке, Сорель не был в ней так уверен. И оказался прав: она занималась тем, что ее не касалось, и была потенциально дестабилизирующим элементом. Лучшим решением было как можно скорее вывести ее из игры.

Поняв, что намеревается сделать водитель грузовика, Сорель увидел перед собой уникальную возможность избавиться от нее, никак себя не компрометируя. Этот чертов скутер все испортил. После того как мотороллер скрылся за углом, Сорель был вынужден устранить посланного Зерка киллера, дабы избежать вопросов, которые наверняка бы последовали от Штерна, узнай тот, что он даже не пытался помешать убийству Мари Жервекс.

Упустив и этот шанс, Сорель заметно нервничал. Он чувствовал, что при отсутствии скорых результатов шефы могут отстранить его от дела. Еще одна такая промашка — и Штерн получит его шкуру. Сорель отнюдь не горел желанием оказаться в итоге в одном из консульств, затерянных в непроходимой глухомани какой-нибудь бывшей советской республики. Выбора у него не было. Он должен заставить Зерка ошибиться.

На пятьдесят пятый этаж башни Монпарнас Сорель поднялся не для того, чтобы искать что-то определенное. Просто хотел пропитаться атмосферой этого места. Чтобы предвосхитить следующие действия Зерка, следовало понять, как тот думает. В этом плане осмотр офиса противника представлялся наилучшим вариантом.

Что-то беспокоило Сореля с тех самых пор, как он вошел в кабинет, но ему никак не удавалось распознать источник тревоги. Он вновь включил КПК и открыл файл, содержавший план этажа. И тотчас же увидел, что было не так. На плане оконный проем занимал лишь две трети стены, тогда как в действительности он простирался от одного угла комнаты до другого. Указанные на плане размеры подтвердили подозрения: кабинет Зерка был урезан примерно на четверть своей площади.

Сорелю не составило труда решить эту проблему. Вооружившись лежавшим на стеклянной консоли пультом дистанционного управления, он встал напротив стены, за которой, как он думал, находилась недостающая часть комнаты и начал поочередно нажимать на клавиши. В конце концов переборка отошла в сторону. Рядом с огромным телеэкраном обнаружилась дверь, закрытая на биометрический замок с двойной системой распознавания — цифровой и голосовой. Сорель знал, что у него нет ни единого шанса взломать код, даже с тем пакетом хакерских программ, которые имелись на его КПК. На всякий случай он подергал дверную ручку, и та поддалась.

Дверь повернулась вокруг своей оси. Автоматически включились несколько световых приборов, залив помещение ярким, почти ослепляющим светом.

Сорель благоразумно остался снаружи. Площадь комнаты составляла не более десяти квадратных метров, пол и стены были покрыты плитками. В центре находился стол из нержавеющей стали, над которым нависала закрепленная на шарнирной ручке галоидная лампа, вроде тех, что можно увидеть в операционных блоках. Под столом Сорель разглядел большое сточное отверстие. К боковой стене была привинчена раковина, а вдоль дальней стены тянулся рабочий стол, также из нержавеющей стали. На столе лежали три металлических подноса с широкими краями. С того места, где он стоял, Сорель не мог различить, что в них находится. Движимый любопытством, он перешагнул через порог.

Внезапно его внимание привлекло короткое мерцание, шедшее от оказавшейся за его спиной двери. Он узнал датчики движения, невидимые снаружи, и, резко повернувшись, сделал движение в направление выхода, но был недостаточно быстр. Дверь герметично закрылась.

40

Валентина посмотрела на стикер, который Гримберг оставил перед уходом на двери холодильника. «Все было супер. Спасибо».