— Этого я не знаю, — призналась Валентина. — Насколько мне известно, листок исчез в девятнадцатом веке. Некто Тишендорф отослал его в Россию для пополнения императорской коллекции. После Октябрьской революции листок больше не видели.

— Как бы то ни было, Када в последние дни пребывал в крайне возбужденном состоянии. Впрочем, понять его можно: проведя всю жизнь в поиске, он наконец обнаружил доказательство существования «De forma mundi». Но в таком случае у него не было никаких причин выбрасываться из окна.

— Вы уверены, что это было самоубийство?

— Никто в этом не сомневается. Полиция даже не стала открывать дело.

Эйфория Валентины мгновенно улетучилась.

— Тогда я ничего не понимаю, — заключила она мрачно.

Схватив шлем за ремешок, Давид вскочил на ноги.

— Что вы делаете?

— Это заведение мне уже порядком осточертело. Пойдемте-ка отсюда. Самое время нанести небольшой визит вежливости Альберу Када.

28

Укрывшись в нише соседнего строения, Сорель смотрел вслед удалявшемуся скутеру. При желании он бы мог остановить водителя грузовика еще до того, как тот начал действовать, но доверился инстинкту, который советовал не вмешиваться. Мари Жервекс сыграла свою роль безупречно и сделала все то, чего от нее ожидали. Она являлась важной фигурой на шахматной доске, но, к несчастью для себя, перестала таковой быть, и Сорель без сожаления принес ее в жертву. Ей не удастся воспользоваться ни двумястами тысячами евро Фонда, которые официально были ей даны в обмен на Кодекс, ни дополнительной премией, которую она получила — на сей раз конфиденциально — за то, что неукоснительно следовала полученным инструкциям. Теперь, когда она была мертва, Сорель уже предвкушал, как переведет деньги на принадлежавший ему оффшорный счет — терять такую сумму было просто грешно.

Настроение подпортила реставратор. Он бы не сильно расстроился, если бы и она попала под колеса грузовика. Сорель по-прежнему не мог понять, почему Штерн проникся симпатией к этой девушке. Никто не требовал от него доказательств того, что рукопись содержала именно текст Вазалиса, достаточно было лишь изобразить реставрацию. Привлечение к работе Валентины Сави стало ошибкой. Очередной ошибкой.

Если бы только она не остановилась, когда грузовик рванул с места, эта проблема, по крайней мере, была бы урегулирована.

Сорель наблюдал за всей этой сценой глазами практика, анализируя ситуацию и мимоходом отмечая ошибки и погрешности в реализации первоначального плана. Вывод был категоричным: так операции проводить нельзя. Тот факт, что профессионал мог допустить столько промахов, выводил Сореля из себя. Оставаясь внешне безучастным наблюдателем, он в глубине души прямо-таки кипел от гнева.

Водитель грузовика проявил себя полным бездарем, от начала и до конца. Первая ошибка — выбор автомобиля. Чтобы увеличить силу удара, он высказался в пользу старой модели, без всех этих современных наворотов, предназначенных для защиты пешеходов — мягких буферов, деформируемого капота и профилированных фар. Вместе с тем грузовик оказался недостаточно маневренным, вследствие чего так и не смог добраться до скутера, а затем избежать столкновения с припаркованными у тротуара машинами.

Более новая модель, вероятно, дала бы менее зрелищный результат. Не было бы этого буйства крови и переломанных конечностей, но для того, чтобы жертва не выжила, хватило бы и внутренних повреждений. В худшем случае она оказалась бы в больнице и умерла через несколько дней, так и не придя в сознание. Для вида полиция начала бы расследование, но, расценив все как обычный случай водительского лихачества, спустя неделю-другую, к всеобщему удовлетворению, закрыла бы дело.

В этом-то и состоит проблема любителей: желая любой ценой продемонстрировать патрону, что работа выполнена хорошо, они всегда путают эффективность с эффектностью.

Истинная же задача заключается не в том, чтобы устранить цель. Убить может любой. В плане физическом это не представляет никакой особенной сложности. Человеческое тело — конструкция столь шаткая, что в любой момент может обрушиться. Тюрьмы полны людей, которые по чистой случайности узнали, что убийство — занятие простое.

Настоящая трудность — убить наверняка, независимо от внешних факторов. К таким, как Сорель, обращаются не только потому, что они в совершенстве владеют всеми техниками убийства, но и, в частности, потому, что они знают, как вести себя в непредвиденных обстоятельствах. Они никогда не позволяют событиям выбивать себя из колеи. Они анализируют факты, оценивают ситуацию и всегда принимают наилучшее решение.

Водитель грузовика не сумел правильно отреагировать на появление скутера. Этот самонадеянный болван заслуживал того, что с ним случилось.

Сорель подождал, пока скутер исчезнет за углом улицы, и лишь тогда покинул свой наблюдательный пост. С момента смерти Мари Жервекс прошло не более сорока секунд. В воздухе все еще стоял шум удаляющегося мотороллера. От пропитанного кровью асфальта поднимался характерный запах смерти.

Спокойной, почти беспечной походной Сорель направился к грузовику. Тот, кто заметил бы его издали, принял его за обычного зеваку, привлеченного грохотом аварии, в действительности же он контролировал взглядом каждый закоулок. Никто не смог бы нарушить незамеченным его периметр безопасности.

Он продолжал идти и поравнялся с распростертым посреди улицы телом. По крайней мере, первую жертву водителю грузовика и вправду удалось устранить. Со второго захода он даже сумел проехать по ее лицу, так что, если повезет, у ищеек уйдет несколько дней на идентификацию этого кровавого месива. Очко водителю, хотя Сорель сильно сомневался, что тот сделал это специально. Впрочем, в порыве великодушия он готов был приглушить свои сомнения.

Все остальное, однако, этот кретин провалил. Абсолютно все, без исключения. Он даже умудрился удариться о ветровое стекло в тот момент, когда грузовик налетел на припаркованные у обочины автомобили. И, конечно же, он не был пристегнут. Вот баран, надо же быть таким самоуверенным. Даже не позаботился взвесить все риски. Полный профан, как он и думал.

Двигатель грузовика все еще работал. Открыв дверцу со стороны пассажира, Сорель протиснулся в кабину. Водитель обнимал баранку и пребывал в отключке. Ветровое стекло было продавлено в том месте, где с ним встретился лоб незадачливого киллера. Точно по центру этой звездообразной вмятины Сорель обнаружил лоскут окровавленной кожи, к которому прилипли несколько волосинок.

Рука Сореля потянулась к висевшей под пиджаком кобуре. Прижав короткий ствол «Джерико-941», израильского пистолета, по причине небольшого размера получившего прозвище «Бэби Игл» [23], к затылку раненого, он резким жестом вдавил дуло на несколько миллиметров в плоть, дабы удостовериться, что пострадавший не симулирует обморок.

Водитель простонал едва слышно, но не пошевелился. Его голова покоилась на руле. На коврике, под педалями, уже расплылась небольшая лужица крови.

Хирург не отрывал взгляда от своей лупы. «Цемент, который я буду использовать по бокам, будет подкрашен под тон вашей кожи». Он слегка пожал плечами, хотя продолжал работать. «Тщательный осмотр вашей руки покажет, что эти отпечатки пальцев не ваши, но их все равно будет трудно обнаружить».

— Любитель хренов… — пробормотал Сорель, спуская курок «Бэби Игл».

Затхлая атмосфера кабины заглушила выстрел. Хрип водителя сменился бульканьем, которое почти тут же стихло. Пару секунд он еще дергался, а потом замер, уставившись остекленевшим взглядом на коробку передач. «Бэби Игл» — хорошее оружие, эффективное и неброское. Израильтяне умеют делать по-настоящему классные пушки.

«Мухабарат привлечет вас лично к ответственности, если я потерплю неудачу, доктор. Если это было непонятно раньше, позвольте мне подчеркнуть это сейчас».

Затолкнув тело за сиденье, Сорель перелез на водительское место и наскоро вытер попавшие на руль кровь и кусочки мозга, после чего дал задний ход, выведя грузовик на проезжую часть улицы.

Проверил, не возникло ли на горизонте каких свидетелей, и никого не увидел. Именно на это он и надеялся, так как желание убивать уже прошло.

Капля, затем другая, упали на ветровое стекло. Еще немного — и на город обрушится ливень, который удержит соседей дома и уничтожит следы.

Глядя через свои увеличительные лупы, хирург наносил цемент по бокам мертвой плоти, очень осторожно, как если бы он рисовал крошечную фигурку. Делая это, он сказал: «Я лучший сосудистый хирург в Дамаске. Я, однако, не косметический хирург. В вашем распоряжении все мои возможности, и вы не уйдете отсюда, пока я не буду уверен, что не смогу обеспечить вам лучшие результаты. Если этого недостаточно, то, я полагаю, мы оба будем страдать. Вытри лоб!»

Сорель мог быть доволен. Даже силы природы благоприятствовали ему. Удача всегда улыбается педантичным. Пусть Сорель и не полагался на фортуну при исполнении заданий, иметь ее на своей стороне лишним не бывает.

Все складывалось как нельзя лучше. Почувствовав, как поднимается настроение, Сорель решил, что может позволить себе небольшое отклонение от тех правил осторожности, коим всегда следовал столь скрупулезно. С плотоядной улыбкой на устах он вывернул руль на несколько сантиметров, направив грузовик на тело Мари Жервекс и вдавил в пол педаль газа.

Дрекслер вскинул голову при этом восклицании, но понял, когда вошла медсестра и промокнула лоб хирурга.

Отвратительный звук — что-то похожее на «чмок» — донесся из-под шасси, когда колеса преодолели препятствие, но амортизаторы поглотили силу удара, и грузовик лишь содрогнулся, как если бы столкнулся с неким дорожным дефектом.

Сорель разочарованно вздохнул. По опыту он знал, что будь жертва жива, наслаждение было бы куда более острым. Гораздо лучше, когда жизнь еще теплится в венах тех, кому предстоит умереть.

Куреши продолжил. «Тем временем, сэр. Я должен попросить вас прекратить болтовню. Вы будете выполнять свою работу, где бы вам ни понадобились эти новые отпечатки пальцев. Но сейчас позвольте мне делать мою работу. Было бы жаль, если бы ваши угрозы заставили меня вспотеть над моим шедевром».

Для того чтобы убивать, Сорель не нуждался ни в каких катализаторах. Ему нравилось это делать, вот и все. Сколько он себя помнил, это всегда было его любимым занятием.

До чего ж все-таки шаткая конструкция — человеческое тело… Есть в этом некая патетика — верить, что человек создан для того, чтобы быть убитым.

Дрекслер задавался вопросом, знал ли Куреши, что он может бросить его в камеру здесь, в Сайднайе, за его отношение, даже если он отлично справился со своей работой.

Но он позволил хирургу ускользнуть, на данный момент.

29

Куреши положил кончик пальца Такалы поверх пальца Дрекслера и прижал его на место. Он добавил больше цемента по бокам, подкрасил его кистью и натуральным красителем и надел на палец кусочек пластика. Затем его ассистирующий хирург использовал мягкие тканевые щипцы, чтобы удерживать кончик пальца на месте, в то время как Куреши перешел к мизинцу на правой руке.

Давид припарковал скутер в запрещенном месте, прямо между часовней Сорбонны и входом в Школу Хартий.

— Не боитесь оставлять здесь ваш мотороллер? — спросила Валентина.

Склонившись над скутером, Давид закрепил на заднем колесе запорное устройство.

Они двигались вперед-назад вот так, от левой руки к правой, а затем обратно к левой, по одному пальцу за раз. Это был медленный и тщательный процесс, и хирург на протяжении всего времени терпел периодические предостережения своего пациента. Дрекслер не сводил глаз с часов в другом конце комнаты и наблюдал, как они тикают, и вымещал свое разочарование на докторе Куреши, но хирург оставался непоколебимым, и он выполнил свою работу.

— Иногда нужно уметь жить опасно. Пойдемте.

Он быстро зашагал к университетским воротам.

Сразу после двухчасового перерыва седовласый сириец аккуратно закрепил мягкие щипцы на последнем пальце, большом пальце правой руки. Он посмотрел на своего пациента. «Я знаю, что вы понимаете протокол, но я напомню вам. Вам нужно будет держать их влажными. Лосьон будет находиться в вашем наборе Dopp; он помечен как магазинный бренд, но на самом деле он предназначен для использования в лабораториях трупов в Европе и Америке для сохранения свежести некротизированных тканей. Используйте его каждые два часа.

— У вас есть с собой какое-нибудь удостоверение?

— Думаю, все еще сохранился старый пропуск в Лувр. Но он просрочен.

«Даже в этом случае… мякоть начнет портиться через тридцать шесть часов, и выделения губки к тому времени тоже высохнут».

— Какая разница? На даты здесь никто не смотрит. Вытаскивайте.

Не останавливаясь, Валентина порылась в своей сумочке и извлекла из нее пластиковую карточку, украшенную ее фотографией трехлетней давности. Она показала документ Давиду.

* * *

— Подойдет?

Он кивнул.

— Если возникнут проблемы с охранниками, наградите их улыбкой. Они обожают привлекательных девушек. Из-за этого и выбрали такое занятие. Жаль только, что вы не в мини-юбке.

Себастьян Дрекслер надел перчатки большого размера, чтобы защитить пальцы, когда шел к ожидающему вертолету, уже разворачивающемуся на стартовой площадке позади Красного здания. Трое сопровождающих его офицеров разведки забрались вместе с ним в Ми-8, и через несколько секунд они взлетели в направлении аэропорта в Дамаске.

— Может, хватит?

— Хватит чего?

Когда они летели высоко над зеленым ландшафтом, Дрекслер попросил одного из людей Мухабарата позвонить по номеру телефона, который он дал ему по памяти. На голову Дрекслера надели наушники, и он подождал, пока на другой линии ответит женский голос.

— Ваших глупых ремарок. Я сейчас не в настроении их выслушивать. Всего за два дня меня поперли с работы и пытались задавить. Не говоря уж о вашей манере вождения. Из-за вашего чертова скутера всю спину ломит. Так что давайте эту тему закроем, хорошо?

Давид хотел ответить в том же тоне, но не успел. Они подошли к воротам Сорбонны. Давид предъявил студенческий, а Валентина показала пропуск Лувра, прикрыв пальцем графу, где указывался срок действия. Слишком занятые воротами, чтобы обращать внимание на пропуска, охранники подали знак проходить, даже не взглянув на документы.

«Да?» Это была Шакира Аззам.

Перед библиотекой стояла машина скорой помощи. Она отъехала, взвыв сиренами, в тот самый момент, когда Давид и Валентина прошли во двор. Они посторонились, пропуская автомобиль, а затем направились к боковому корпусу и по лестнице поднялись на последний этаж.

Давид остановился у безымянной двери.

«Это я. Я сейчас ухожу. Я буду на месте поздно вечером». У США и европейцев было огромное количество средств электронной разведки, направленных на Сирию, и хотя было трудно перехватить спутниковый звонок, Дрекслер знал, что ему нужно оставаться неопределенным при разговоре по открытой линии.

— Куда вы меня привели? — спросила Валентина.

— Это кабинет Альбера Када.

Шакира Аззам ответила: «И мой муж знает, что вы уезжаете?»

Молодая женщина не выказала ни малейшего удивления. Она довольствовалась тем, что констатировала очевидное:

— Похоже, он закрыт.

«Да. Он попросил меня лично пойти и заняться этим вопросом».

— Уверены? Что-то мне так не кажется.

Уверенным жестом Давид нажал на дверную ручку и одновременно надавил плечом на боковую часть двери, в нескольких сантиметрах от наличника. Сухо щелкнув, язычок выскользнул из паза и скрылся внутри замка.

«Ну… мы с ним оба хотим, чтобы ваше путешествие было успешным, но мы с ним стремимся к другому результату».

— Так Када открывал дверь, когда забывал ключи дома, — пояснил Давид. — Тут главное — сноровка. Сами видите, какое здесь все дряхлое; ничего не менялось с девятнадцатого века. Бюджет университета до верхних этажей обычно не доходит, заканчиваясь гораздо раньше.

Он толкнул дверь и вошел.

«Вы можете на меня положиться».

Валентина замерла на пороге.

— То, что мы собираемся сделать, глупо. Если нас кто-нибудь здесь застанет…

«Мне нужны обновления». Пауза. «И я с нетерпением жду вашего благополучного возвращения. Если вас что-то задержит, я свяжусь со своими контактами за границей, чтобы попытаться найти вас… на случай, если вам понадобится помощь».

— Есть идея получше? Я не намерен сидеть сложа руки и ждать, пока эти типы придут меня убивать. Хочу найти миниатюру прежде, чем они сами за ней ко мне заявятся. Входите же, и поскорее! В любом случае не можете же вы так и стоять на входе…

Дрекслер знал, что это была не очень завуалированная угроза в его адрес при попытке бежать из Сирии.

Валентина повиновалась. Постаравшись сильно не хлопать, Давид закрыл за ними дверь.

В кабинете после смерти пожилого профессора ничего не трогали. Даже плащ Када находился там, где тот его оставил, — сложенный вдвое, он висел на спинке стула. Разве что кто-то закрыл окно, в которое выбросился наставник Давида.

«Я буду дома в течение нескольких дней, моя дорогая».

В комнате царила странная атмосфера. Все в ней выглядело так, словно Альбер Када покинул кабинет пару минут назад — вышел прочитать лекцию или свериться с какой-нибудь книгой в библиотеке. Еще немного — и вы бы поверили, что находитесь в доме какого-то писателя, сохраненном в нетронутом виде после смерти хозяина, в доме, куда некоторые фетишисты-посетители приходят «проникнуться атмосферой». Казалось, время здесь остановилось.

Валентина испытала неприятное ощущение, будто вошла в некий мавзолей. Почувствовав себя неуютно, она поежилась.

«И мы будем праздновать». Шакира повесила трубку, и Дрекслер кивнул одному из офицеров на заднем сиденье Ми-8, который затем снял наушники.

— Мрачновато здесь как-то. Можно подумать, что с минуты на минуту он вернется.

Агент швейцарской разведки выглянул в окно, когда холмы внизу уступили место северным пригородам Дамаска, встревоженный, но в высшей степени уверенный в предстоящей ему миссии.

— Было бы неплохо. Это решило бы все мои проблемы. Хотите взглянуть на кровавое пятно во дворе, чтобы убедиться в том, что он действительно умер? Отсюда, учитывая то, что мы находимся прямо над ним, его должно быть хорошо видно.

Валентина покачала головой.

— Нет уж, спасибо.

— Тогда не будем терять время даром, — скомандовал Давид. — Принимаемся за работу. Если Када обнаружил недостающий листок вашего Кодекса, то, вероятно, оставил его где-то здесь. Я возьму на себя эту часть комнаты, вы начните с другой стороны, от окна.

ГЛАВА 27

Не дожидаясь ответа Валентины, он подошел к металлическому шкафу, в котором его научный руководитель хранил наиболее дорогие сердцу произведения. Тот не только не был заперт, как обычно, но и створки его были приоткрыты.

Эта деталь заинтриговала Давида, так как, пусть находившиеся в шкафу книги и не представляли большой ценности, Када все же был человеком осмотрительным. Он не полагался на железную дверь собственной квартиры, предпочитая хранить редкие книги за оградой Сорбонны. Вечерами, перед тем как покинуть кабинет, он никогда не забывал удостовериться в том, что висячий замок на месте, а дверцы шкафа заперты. Ни за что на свете он бы не отступил от этой привычки. Как и большинство его ритуалов, этот тоже мог показаться смехотворным, поскольку взломать входную дверь кабинета было проще простого. Давид пару раз указывал Када на это, но тот уже прошел возраст, когда меняют привычки. И потом, он ни на секунду не мог представить, что кто-то посмеет осквернить его святую святых. Как ни крути, Сорбонна — не совсем обычное место.

Придворный Джентри сидел на заднем сиденье двадцатипятилетнего турбовинтового Saab 340, его разум был полон беспокойства о предстоящей ему миссии.

Такая абсолютная вера не объясняла, почему шкаф оказался открытым. Это было совершенно не в духе Альбера Када. Каким же сильным было желание умереть, если он оставил все в таком виде. Суицид, впрочем, тоже противоречил натуре профессора.

Он знал, что это его рук дело, и пока он не спустится на землю и не осмотрит местность, у него не будет возможности спланировать свой следующий шаг.

Раздвинув створки, Давид тотчас заметил пустое пространство посреди центральной полки, прямо напротив него. Со временем у Када вошло в привычку позволять ему в любое время пользоваться своими книгами, поэтому Давид великолепно знал содержимое шкафа. Пустоту между двумя «гвоздями» коллекции, датированным 1482 годом экземпляром евклидовых «Начал» и шестью томами «Писем» Августина Блаженного, вышедшими в Париже в самом начале восемнадцатого века и переплетенными в сомнительного вкуса зеленоватый сафьян, он наблюдал впервые.

Вибрация шасси, опускающегося на место под его ногами, вернула его к осознанию того, что его окружает. Он посмотрел в окно через правое плечо; все, что он мог видеть с этой выгодной точки, было бескрайнее зеленое море. Казалось, что самолет находился в воздухе не более чем в тысяче футов, но как раз в этот момент самолет вошел в крутой крен к северу, отчего Корт наклонился вперед на боковом сиденье, а когда самолет выровнялся, он снова выглянул в иллюминатор и увидел побеленные здания на побережье, затем террасные оливковые поля на склоне холма.

Давид быстро произвел визуальный осмотр полок. Насколько он помнил, все книги находились на месте.

Следовательно, Альбер Када держал здесь неизвестный ему предмет. Щель была слишком узкой для книги, и напротив, небольшая картонка в пару сантиметров толщиной, из тех, в которых хранят листы пергамента, к примеру, поместилась бы в ней без труда.

Все выглядело совершенно мирно, но он знал, что район вокруг Латакии был совсем не таким. Это было в руках сирийского режима и его доверенных лиц, но нападения повстанцев не были редкостью.

— Здесь что-то было… — промолвил он, скорее для себя, нежели для Валентины. — Возможно, иллюминированный листок. Впрочем, если он здесь и был, то уже исчез. А на вашей половине? Нашли что-нибудь интересное?

— Ничего особенного. Много пыли и сваленных в кучи старых бумаг. Ему что, не было знакомо выражение «привести в порядок», этому вашему профессору?

Здесь, в каюте, с ним была дюжина других мужчин. Он ни с кем из них не разговаривал, а они с ним, но он принял их всех за каких-то подрядчиков по обеспечению безопасности. Пара выглядела как латиноамериканцы, еще пара, должно быть, были японцами, один был чернокожим, а остальные были подтянутыми бородатыми белыми парнями. Точно так же, как и сам Корт.

— Это еще что! Видели бы вы его квартиру! К счастью, он никогда не был женат. Ни одна женщина не смогла ты терпеть такое ежедневно. Более неорганизованного человека мне встречать не доводилось.

— А вот это, не знаете, что такое?

Все они сидели молча, держа рюкзаки на коленях или по бокам.

Валентина постучала указательным пальцем по небольших размеров картонной папке, лежавшей на столе. То был единственный предмет, который, казалось, имел определенное место посреди всего этого беспорядка. Сбоку папки красным фломастером было выведено заглавными буквами: БРАТСТВО СОРБОННЫ.

— Так, ерунда, — ответил Давид, — не обращайте внимания.

На аэродроме Корт испытал момент глубокого беспокойства по поводу своего решения приехать в Сирию. Единственный аэропорт Латакии, Мученик Абдул аль-Аззам, был разделен на два отдельных объекта с двумя отдельными названиями. Русские возвели авиабазу Хмеймим практически поверх коммерческого аэропорта, и теперь они эффективно контролируют подавляющую часть территории, настолько, что еще до приземления он мог видеть доказательства их присутствия повсюду. Первые три самолета, которые суд увидел при посадке, имели российскую военную маркировку. Пара истребителей Су-27 и массивный грузовой самолет Ил-76 выруливали на параллельную взлетно-посадочную полосу, а длинный ряд новых и массивных бомбостойких ангаров к востоку показал ему, что русские окопались и планируют остаться здесь на некоторое время.

Валентина пренебрегла его наказом. Взяв папку в руки, она присела на ближайший стул, стараясь не прислоняться спиной к плащу, который оставил на нем пожилой профессор, прежде чем выброситься в окно.

Сняв резинки, которыми была обтянута папка, она вытащила стопку листов, исписанных нервным почерком Альбера Када, и пробежала глазами несколько страниц.

Корт прочитал, что это была единственная стационарная авиабаза России за пределами ее границ где-либо на Земле, что кое-что сказало ему об их приверженности сохранению влияния на Сирию. Российский адмирал хвастался, что «Хмеймим» был его новейшим «непотопляемым авианосцем» в Средиземном море, хвастовство Суда стало понятнее теперь, когда он оглядел невероятное количество выставленной военной авиационной техники.

— Вам что, больше заняться нечем? — вмешался Давид. — Нашли время рыться в старых бумагах! Еще не хватало, чтобы нас здесь кто-нибудь обнаружил!

Когда его самолет коснулся земли и помчался по взлетно-посадочной полосе, он промчался мимо пары истребителей МиГ-25 ВВС СИРИИ, затем российского вертолета Ми-8, пары российских МиГ-29 и еще нескольких российских и сирийских грузовых самолетов.

— Вот так номер! Сами взломали дверь, а теперь меня еще в чем-то и вините!

Тем не менее Валентина вернула листы на прежнее место. Вновь затянув папку резинками, она повторила вслух название, написанное на обрезе.

— Братство Сорбонны. Что это такое?

Турбовинтовой самолет Saab подрулил к единственной невоенной площадке на всем летном поле и припарковался рядом с иранским коммерческим Airbus A320, и здесь Корт последовал за другими пассажирами и членом летного экипажа к выходу.

Давид раздраженно пожал плечами.

— У Альбера Када были свои заморочки. Данная прихоть — из их числа. Все это глупости, если хотите знать мое мнение. Выбросьте это Братство из головы, сейчас есть гораздо более важные вещи.

Он прошел через люк с небольшой сумкой, в которой было небольшое количество одежды и снаряжения, его приказы от KWA, бумажник, набитый евро, и его поддельные документы для сирийской иммиграции; Ларс Клосснер заверил его, что люди KWA, работающие с Desert Hawks, предоставят ему все необходимое, и, поскольку сирийские иммиграционные чиновники тщательно обыщут его по прибытии, не было смысла брать то, что ему не нужно, что может быть конфисковано.

— Я достаточно большая, чтобы судить об этом самой, разве нет? Так как? Скажете, что это такое?

Когда он вышел на теплый, залитый солнцем асфальт, группа из трех вооруженных сирийских чиновников приветствовала его и остальных скучающими кивками, и они вместе поднялись по металлической лестнице в терминал. Здесь силы Сирийской арабской армии стояли вокруг, выполняя функции охраны, одетые в камуфляжную форму. Суд увидел, что большинство из них были вооружены винтовками АК-103, а у нескольких были пистолеты. Несколько вооруженных российских солдат также сидели вокруг, что было странным зрелищем в терминале аэропорта, особенно учитывая тот факт, что мужчины были вооружены, но, похоже, не обеспечивали никакой безопасности или другой функции.

— Вы что, никогда никого не слушаете?

— Всегда готова выслушать добрый совет, правда, не от каждого. Так как?

Когда Корт следовал за сотрудниками иммиграционной службы по длинному коридору, он увидел флаг режима — зеленые, белые и черные полосы с двумя зелеными звездами — висящий повсюду, наряду с фотографиями и картинами Ахмеда Аззама. На некоторых худощавый правитель Сирии был одет в деловые костюмы и улыбался, а на других он носил различную военную форму и хмурился, но он всегда был там, всегда величественно возвышался над терминалом аэропорта.

В конце концов Давид не устоял перед ее натиском, закрыл металлический шкаф, навесил на него, но не стал запирать замок и подошел к Валентине.

Поведя рукой, он расчистил угол стола, ничуть не заботясь о том, что тем самым лишь увеличивает беспорядок. Кипа бумаг, прежде сохранявших шаткое равновесие, обрушилась на пол.

Корт полагал, что в ближайшие дни он будет часто видеть лицо Ахмеда.

— Черт! — пробормотал он.

Наклонившись, Давид начал было собирать листы, но, оценив размеры бедствия, отказался от своей идеи. Выпрямившись, он пнул ближайшие копии и присел на край стола, взял ручку и принялся машинально вертеть ее в руке.

Валентина смерила его взглядом.

Американец, выдававший себя за канадца, был просвечен рентгеном, схвачен и обыскан; его сумка со снаряжением была небрежно осмотрена неулыбчивыми мужчинами, которые, казалось, больше интересовались своим очередным перекуром, чем поимкой убийцы, въезжающего в их страну на частном самолете. Вероятно, предположил Корт, поскольку в стране были сотни частных охранных подрядчиков, и они постоянно приезжали и уезжали по этому же маршруту.

— Вы уже закончили свое выступление?

Давид положил ручку на стол и, выказывая тем самым свой протест, поднял глаза к небу и, выразив раздражение звуком, напоминающим хрип, пустился в затребованные Валентиной объяснения.

Но когда из его сумки вытащили спутниковый телефон Inmarsat и осмотрели, таможенный инспектор конфисковал его.

— У старины Када было полно навязчивых идей. Этим Братством Сорбонны он начал бредить еще в незапамятные времена, лет тридцать назад, по меньшей мере. Не знаю, кто вбил ему это в голову. Он просто бредил этим. Стоило ему пуститься в разглагольствования о ней — и его уже невозможно было остановить.

— Это Братство имеет какое-то отношение к Вазалису?

«Телефона нет», — сказал мужчина.

— Да, конечно. В противном случае профессор бы им никогда не заинтересовался. Вазалис всегда был для него единственным источником вдохновения, на все остальное Када было глубоко начхать. Думаю, он назвал это «Братством» из романтического чувства. В действительности, насколько я понял, то был скорее некий клуб тех, кто желал спасти Вазалиса от забвения.

— Я думала, папа римский сделал все, чтобы он исчез навсегда…

Затем Корта отделили от других подрядчиков и подвели к столу в иммиграционном офисе, где они взяли его документы, просмотрели их, затем осмотрели самого Корта. Тамошний чиновник позвонил, и вскоре появился усатый мужчина средних лет в сером костюме, который взял паспорт и проверил и его, и Суд даже более тщательно, чем сотрудник иммиграционной службы. Суд признал мужчину выходцем из сирийского Мухабарата.

— Вот именно. Када рассуждал от противного. Для него это-то и было самым убедительным аргументом: под давлением столь сильной воли любые воспоминания о Вазалисе должны были стереться. Как бы сами собой. А не забыли о нем, по мнению Када, лишь потому, что в Средние века было создано некое движение сопротивления, видевшее своей целью увековечение памяти Вазалиса.

Мужчина с усами, наконец, вернул паспорт сотруднику иммиграционной службы, и тот перегнулся через его плечо, пока тот сверял его с компьютером перед ним. При этом он обратился к суду на английском с акцентом. «Вы Грэм Уэйд из Канады».

— Полагаю, у Када имелись доказательства этой теории.

Корт кивнул. «Это верно».

Давид саркастически ухмыльнулся.

— В этом-то и проблема. Ни в одном древнем тексте о Вазалисе нет ни слова. Его имя всплыло в небезызвестной статье Хайберга, посвященной метохионской рукописи. Хайберг не сам это все открыл. Он лишь изложил письменно старую легенду, которую монахи передавали устно из поколения в поколение. Они буквально на блюдечке преподнесли ему потрясающую историю: герой, взошедший на костер по несправедливому обвинению, злодей-папа, гениальный трактат, который уже многие века никто в глаза не видел. У Хайберга были все данные для того, чтобы сделать нужный ход, и результат превзошел все ожидания. Именно с его подачи и родился этот миф.

«Ты — КВА. Контракт заключен с Ливой Сукур аль-Сахара».

Черты лица его вдруг застыли, словно он осознал нечто важное.

— Постойте-ка… Ваш Кодекс — это ведь и есть метохионская рукопись, не так ли?

«Бригада «Ястребы пустыни». Снова прав.»

Валентина подтвердила его догадку легким кивком.

Сотрудник иммиграционной службы начал печатать на своем компьютере. Вскоре принтер позади него выпустил несколько страниц, и чиновник проштамповал их тремя различными инструментами для тиснения, сложил их и поместил в пластиковую оболочку. Он поставил штамп в паспорте и вернул все это в суд. Человек из Мухабарата сказал: «Вам разрешен въезд в Сирийскую Арабскую Республику. Вам не разрешается покидать пределы вашей военной базы без сопровождения офицера «Пустынных ястребов», Мухабарата или Министерства внутренних дел. Невыполнение требований означает, что вы будете подвергнуты аресту и высылке или аресту и тюремному заключению».

— Невероятно… Где вы его откопали? Все ведь думали, что он был уничтожен!

— Видимо, все ошибались.

Корт сказал: «Никаких блужданий. Понял.»

Сделав короткую паузу, она продолжила:

«Фотографирование, аудиозаписи, составление карт, телефоны для личного пользования и устройства GPS запрещены».

— Я только одного не понимаю: от чего отталкивался Када, развивая свою теорию? Я прочла кучу статей о Вазалисе, и ни в одной не говорилось про это Братство. Над какими источниками он работал?

— Он собрал целую гору текстов, в которых определенные формулировки содержали один и тот же смысл. Честно говоря, эти отрывки столь заумны, что при небольшом обобщении можно обнаружить в них какую угодно мысль. Но вот еще что: Када заметил, что все авторы этих текстов в определенный момент своей жизни прошли через Сорбонну, — одни как студенты, другие — как преподаватели. Отсюда и название, которое он дал их небольшому обществу.

«Хорошо». Корту разрешили пройти, и когда он вышел в зал прилета, он увидел еще больше россиян в форме, а также большую группу мужчин в деловых костюмах, тащивших ручную кладь. Корт предположил, что эти люди были иранцами: либо дипломатами, бизнесменами, либо смесью того и другого, готовящимися улететь на Аэробус, который он видел на взлетной полосе.

Валентина озадаченно почесала затылок.

— Как-то это слишком красиво.

Все другие наемники с его рейса нашли свои машины, и они вышли из терминала. Корт, с другой стороны, несколько минут стоял посреди небольшого зала прилета, а затем, когда он не увидел там никого, кто мог бы его поприветствовать, он вышел из здания на солнечный свет.

— Подождите, лучшее я припас на конец. Дайте-ка досье.

Он взял протянутую Валентиной папку, сорвал стягивавшие ее резинки, просмотрел несколько первых страниц и вытащил листок со списком отпечатанных на машинке имен.

— Вот они — идентифицированные Када веселые члены нашего клуба. Ну, а теперь — держитесь! Вот это, я понимаю, круто!

Через парковку он увидел бежевый пикап с пулеметом, установленным сзади, и четырех мужчин, стоящих вокруг него. Они были одеты в военную форму западного образца с принтом пустыни, но все они были явно арабскими мужчинами. Они не смотрели в его сторону, поэтому Корт продолжал искать человека из КВА, которого, как ему сказали, он встретит здесь, в аэропорту.

По мере того как Валентина читала список, лицо ее приобретало все более и более изумленное выражение. Наконец она подняла голову и бросила на Давида недоверчивый взгляд.

— Неплохо, да? — сказал тот. — Вийон, Монтень, Эразм, Гизо, Кузен, Озанам… Лучшие из лучших. Сливки вкуса. Теперь вы понимаете, почему Када никогда и нигде даже не обмолвился об этом Братстве? Ему бы никто не поверил. Это слишком грандиозно.

Он заметил лысого мужчину в брюках-карго, прислонившегося к новенькому на вид белому пикапу Toyota. Он был всего в паре шагов от четырех мужчин в камуфляже пустыни, но, похоже, он вообще не общался с ними. Мужчина пристально смотрел в направлении Корта, стоя, уперев руки в бедра, и держа за одну из дужек солнцезащитные очки круглой формы, свисающие у него изо рта. Он был коренастым, с мощной грудью и предплечьями, покрытыми татуировками, и был одет в черную футболку.

Объяснения Давида произвели на Валентину эффект откровения. Разрозненные детали мозаики начали складываться в единое целое.

Теория Када заслуживала доверия, но Давид Скотто не мог этого знать, так как не видел рисунок, на котором Вазалис был изображен в обществе Данте. Эскиз Боттичелли доказывал, что начиная с пятнадцатого века художники и интеллектуалы уже пытались обессмертить имя Вазалиса. Но этот рисунок мог читаться и как метафора опасностей, которым они подвергали себя, поступая подобным образом. Тот, кто противостоял папскому могуществу, платил высокую цену. Нужно было быть готовым, как Данте, к сошествию в самое сердце Ада.

Мужчина не сделал ни одного движения в направлении Корта, но продолжал смотреть прямо на него.

Валентина уже собиралась сказать об этом, когда голос, шедший откуда-то сзади, ее опередил:

— Вы забываете Данте, молодой человек, что совершенно непростительно для студента вашего уровня. И могу я узнать, что вы здесь делаете?

Суду не составило большого труда установить личность человека, с которым он должен был встретиться. Корт будет взаимодействовать с несколькими крутыми людьми в этой операции, поэтому он не ожидал воздушных шаров и баннера. Он подошел к мужчине и протянул руку. «Я Уэйд».

Давид рывком вскочил на ноги и уставился на входную дверь. Лицо его приняло восковой оттенок. Увидь он привидение — и то побледнел бы меньше.

Человек, стоявший в дверях, был, однако, вполне живым и выглядел весьма разгневанным.

Лысый мужчина надел темные очки, оттолкнулся от автомобиля и проигнорировал рукопожатие. Он ответил с акцентом кокни. «Это еще предстоит выяснить».

30

«Что это?»

Как Хьюго Вермеер ни старался, глаза открыть не удавалось. От качки выворачивало наизнанку. Казалось, он находится на борту корабля, терпящего крушение посреди бушующего моря.

Одно за другим нахлынули воспоминания. Сперва короткими отдельными вспышками, потом вихрящимся потоком.

«Вы тот, кем указано в ваших приказах о развертывании KWA».

Началось с нескольких музыкальных нот. Перселл, в ужасающем исполнении Клауса Номи. Педантичность, нейтрализованная иронией. Весь Вермеер в одной простой мелодии.

Ноты долго плавали в голове, а затем стали затихать, словно кто-то мало-помалу понижал их громкость.

«Да, сэр». Корт теперь был в укрытии, и он знал, что ему нужно действовать и говорить как офицеру частной охраны по контракту с повышенной опасностью. Он работал среди таких людей на разных заданиях по всему миру, и он тренировался с некоторыми из наиболее быстро работающих подрядчиков в Штатах.

Девушка пришла потом, когда наступила абсолютная тишина.

Издалека ее было не разобрать — он видел лишь слабо различимый силуэт. Молодая, миловидная. Очень миловидная, с сумочкой «Вюиттон» и в солнцезащитных очках. Пистолет. Ледяной кружок упершегося в лоб дула. Страх.

Он выудил из рюкзака свой фолиант KWA и передал его британцу.

Нет, не страх. Не сразу. Позднее — да, но не тогда.

Удивление, вопросы и страх — именно в таком порядке.

Мужчина взял бумаги, просмотрел их, затем перевел взгляд на Корт. Он говорил тихо, хотя в пределах слышимости никого не было. «Перво-наперво, приятель. Я Сондерс. Я не «сэр». Я рабочая сила, а не руководство, и мне не нужен какой-то сапер-террорист, думающий иначе. Мы договорились об этом?»

Удар затылком о плиточный пол. Боль. Игла, вошедшая в шею. Инъекция. Кайф. Треск сломанного кресла. Снова боль — сильная. Даже мучительная. Наконец, когда все погрузилось во тьму, облегчение.

Корт сомневался, что здесь, на авиабазе российско-сирийского режима, скрывались какие-либо повстанцы, а если бы и были, он был уверен, что у них здесь были бы цели более высокого приоритета, чем пара парней в футболках, стоящих на парковке. Но он не стал спорить. «Сондерс. Понял.»

Постепенно пелена, стоявшая перед глазами, начала рассеиваться. Вот качка, та не исчезала. Она даже усилилась, вероятно, в силу эффекта возмещения. По крайней мере, теперь Вермеер вновь мог воспринимать внешний мир, рассеянный свет которого сумел преодолеть преграду его мертвых век.

Тело пыталось удалить из себя ту химическую смесь, которую впрыснула в него девушка. Вермеер почувствовал: возвращается чувствительность к нервным окончаниям. Тем не менее называть эту новость исключительно хорошей он бы не стал — вместе с чувствительностью вернулась боль в спине, там, куда воткнулась щепка. Боль усилилась до уровня, который он назвал бы значительным. Терпимо, но неприятно. Девчонка неплохо его обработала.

Суд мог сказать, что Сондерс был где-то поблизости. От него исходил невероятно жесткий, выдержанный вид. Несмотря на то, что этот парень мог быть лейбористом, он явно был ветераном организации Клосснера, а поскольку он был британцем, это, вероятно, означало, что он вполне мог быть бывшим королевским морским пехотинцем или SAS, Специальной воздушной службой, элитным подразделением специальных операций Великобритании.

Ей следовало его убить, тем более что такая возможность у нее была. На боль и унижение Вермееру было начхать. Он знал, что это такое, и мог с этим жить. Но вот «Фледермаус» — это совсем другая история. За него она ему заплатит. То было обещание, а Хьюго Вермеер всегда держал данное слово.

Он захрипел от боли и ярости.

Суд не мог не задаться вопросом, что случилось с этим человеком, до того, что он теперь оказался наемником, нанятым по контракту с ополчением хладнокровных убийц в Сирии.

— Как вы себя чувствуете, мсье Вермеер?

Голос прозвенел у него в голове, словно вступление гитары пребывавшего на пике формы и под кайфом — что в его случае было одним и тем же — Джимми Хендрикса.

Но он не спрашивал.

Голос раздался вновь, сверлом врезавшись в глубь мозга.

— Прошу извинить нас за столь грубые манеры. У нас имелись все основания полагать, что вы откажетесь от этого разговора, если мы не докажем серьезность своих намерений.

— Козлы…

Сондерс сказал: «Хорошо, вот что должно произойти. Эти парни с нами». Он кивнул четырем мужчинам в камуфляжной форме, стоящим вокруг технического. Теперь все они смотрели в сторону Корта. «Это бригада «Ястребы пустыни», и они идут туда же, куда и мы, просто чтобы убедиться, что мы туда доберемся.

Вермеер еле ворочал языком, что не позволяло скрыть так же хорошо, как обычно, голландский акцент.

— Что вы мне вкололи?

«Нам предстоит долгая поездка, вплоть до нашей базы к востоку от Дамаска в Баббиле. Это триста километров, и это не будет увеселительной прогулкой, поэтому мы собираемся присоединиться к конвою, который формируется в Джабле, всего в пятнадцати минутах езды отсюда».

— Ничего такого, что могло бы причинить вам вред. Один химический продукт, который можно найти в большинстве правительственных лабораторий. Он уже начал выветриваться. Полностью исчезнет из вашей крови через пару часов. Неприятные ощущения скоро пропадут.

Голос сделался более разборчивым. Он принадлежал пожилому мужчине.

— Но зачем? — только и спросил Вермеер.

Сондерс подвел Корта к пассажирскому сиденью белой «тойоты», и Корт открыл дверь. Комплект бронежилетов и винтовка SA80 bullpap лежали на полу.

— Я вам уже говорил. Мне нужно было задать вам несколько вопросов.

— Кто вы?

«Это для меня?» Спросил Корт, когда он сел и положил ноги на механизм.

— Почему бы вам не попытаться понять это самому, мсье Вермеер? Откройте глаза. Вам ведь это уже по силам, не так ли?

Не питая особых надежд, Вермеер приказал своим векам приподняться. Те вяло подчинились. Ослепляющий свет ударил в глаза, обжигая сетчатку.

— Черт… — простонал Вермеер, прикрывая веки.

Сондерс забрался на его сторону. «Нет, приятель. Это мой набор. Вы получите свое снаряжение, как только мы доберемся до Баббилы, но мы найдем для вас лишнее оружие и броню, чтобы вы могли взять их с собой в конвой.»

Тем не менее он повторил опыт. Боль уменьшилась, а через секунду и вовсе ушла. Сперва расплывчатый, внешний мир постепенно становился все более четким.

Сначала он увидел подголовник, прямо напротив, затем — очертания сиденья. Пальцы скользнули по ногам и коснулись кожи. Автомобиль. Это объясняло качку и ощущение движения.

Обоим мужчинам пришлось дважды продемонстрировать свои убеждения, прежде чем покинуть аэропорт, но, оказавшись на улице, лысый мужчина нажал на газ и помчался на юг. За ними следовал технический «Пустынный ястреб», а один человек стоял на кровати, держась за пулемет.

— Видите меня?

Повернувшись к мужчине, Вермеер кивнул.

Какое-то время они ехали в тишине, но как раз в тот момент, когда Корт подумал, что Сондерс не собирается ничего говорить, мужчина сказал: «Сегодня у тебя счастливый день, Уэйд. То есть, предполагая, что вы пришли сюда, чтобы увидеть какое-то действие. В нас с тобой сегодня днем будут стрелять».

— Узнаете?

«По дороге в Дамаск?»

— Разумеется, мсье Штерн. Я видел ваши старые фотографии. Вы не сильно изменились за пять лет.

— Привилегия старости. Пройдя определенный возраст, вы оказываетесь на финишной прямой к неумолимому закату, где истощение уже не так заметно. Как это ни печально, нас всех ждет подобный исход.

Старик сидел слева от него, на заднем сиденье лимузина, с виду — немецкого. БМВ или «мерседеса», но Вермеер склонялся скорее ко второй марке.

Когда они свернули с шоссе, которое вело в сторону Джабле, британец кивнул. «Последние несколько недель это был кровавый тир. Позавчера я прибыл сюда в составе колонны по той же дороге, по которой мы вернемся. В нас дважды попали в горах. Стрелковое оружие, никакой координации. Тем не менее, двое парней из SAA, путешествовавших с нами, были ранены. Один из бедолаг не дожил до ночи. Он был ранен в задницу, что было бы смешно, если бы пуля не задела его бедренную кость». Он посмотрел на Корта. «А на прошлой неделе ДАИШ перекрыла шоссе на девяносто минут. Убиты семь гражданских лиц и двое сирийских полицейских. ССА, Даиш, «Аль-Нусра. Это шоссе проходит прямо через середину территории множества вражеских группировок».

— Ваша помощница здесь?

— Нора? Нет, не нуждаясь больше в ее услугах, я ее отпустил.

Корт кивнул в небрежной манере. «Как мы должны узнать, кто есть кто?»

— Жаль. Талантливая девушка… Мы бы могли продолжить знакомство в постели.

— Понимаю ваш гнев. У меня не было другого выбора, как послать к вам Нору. Тем не менее ее методы скорее эффектны, нежели действительно опасны. И вы получите компенсацию за «Фледермауса», не беспокойтесь. Кстати, к вашему сведению: он был подделкой. Я лично продал подлинную серию одному американскому коллекционеру незадолго до войны. Сейчас она находится на его вилле, рядом с Вашингтоном. Ваш экземпляр был копией. Впрочем, вы за него получите цену настоящего.

Вопрос, казалось, удивил Сондерса, и он на мгновение задумался над ним. «Иногда вы видите парней, размахивающих флагами, иногда вы видите снаряжение или одежду, которая говорит вам, с кем вы имеете дело, но обычно у вас есть время идентифицировать цвета на телах только после того, как вы убиваете жукеров. Имеет ли это значение? Если какой-то парень стреляет в тебя, стреляй в них в ответ. Нам предстоит тяжелая работа здесь, Уэйд, но эта часть чертовски проста».

— Словом, жизнь прекрасна, да? Все забываем и начинаем сначала, словно ничего и не случилось?

— Вижу, свою репутацию, мсье Вермеер, вы заслужили по праву. Неуживчивый, скандальный.

Во взгляде Вермеера вспыхнул хищный огонек.

«Правильно». Вот только для Суда это было не так просто. «Джабхат ан-Нусра» была местной разновидностью «Аль-Каиды», а «Даиш» была ИГИЛ. Он бы облил свинцом любую из этих групп, если бы столкнулся с ними, не задавая вопросов. Но ССА была Свободной сирийской армией. Хотя это была рыхлая коалиция, состоящая из множества разных разрозненных элементов, по крайней мере, теоретически, они были хорошими парнями в этой борьбе. Корт, с другой стороны, несомненно, работал на стороне здешних злодеев. Действительно ли он открыл бы огонь по подразделению ССА, атакующему силы российского и сирийского режимов?

— Вот встречусь вновь с этой вашей Норой — и вы поймете, что я гораздо хуже, нежели моя репутация.

Элиас Штерн напустил на себя вид понимающего дедушки, столкнувшегося с очередной проделкой неугомонного внука.

Он сказал себе, что все, что он может сделать, это надеяться, что он не вступит в контакт с бойцами ССА, и решить, что он будет делать, если придет время.

— Полноте… Что сделано — то сделано. Надеюсь, мы не будем вспоминать об этом вечно.

— Чем вызвано ваше столь сильное желание видеть меня?

— Ваша статья в Интернете оказалась крайне несвоевременной. Я должен задать вам несколько вопросов по этому поводу.

Пока они ехали в тишине, Корт понял, что Сондерс не проходил через типичный для охранного подрядчика процесс выяснения, кого он знает и где он был. В отрасли это обычно называлось «обнюхиванием задницы», способом оценки других на местах, чтобы установить добросовестность друг друга. У суда были готовы ответы, если Сондерс спросит, и он ожидал допроса. «Уэйд» был псевдонимом, но Корт был здесь вместо реального человека, с реальной биографией, которую Корт изучил во время полета из Мюнхена в Бейрут.

— Кодекс, да? Желаете узнать, откуда мне стало известно, что он у вас?

Штерн покачал головой.

Но Сондерс ничего не спросил о его прошлом или его опыте.

— Отнюдь. Это я уже знаю. Мой вопрос будет таков: почему? Почему вы отреагировали так быстро? Вазалис не имеет ничего общего с вашими обычными занятиями. Он интересен разве что небольшой горстке специалистов. Большинству людей на него наплевать.