— Прошу прощения. Я тебя предупреждал. — Он начал натягивать свою серую фуфайку с длинными рукавами. Ткань на локтях была собрана буфами. — В этом нет ничего хорошего. И никогда не будет.
– Я обещала накормить вас ужином.
- Способ изгибать пространство, Гарри.
Феликс улыбнулся:
— Но ты же человек, Тимор. Как и я. Неужели ты не рад, что тебя спасли?
- Объясни.
– С чем пирог?
— Человек. — Он сплюнул. — Ни о чем другом ты и думать не можешь.
- Благодаря алтейцам мы теперь знаем конкретные цифры кривизны пространства. Или по крайней мере знаем, какие цифры они поддерживают. Очевидно, в нормальных обстоятельствах эта кривизна где-то около пятидесяти семи миллионов световых лет на дуговой градус. Это значение меняется в зависимости от местных условий. А если оно кажется очень малым, то потому, что Вселенная не есть сфера в гиперболическом пространстве, как я предсказывал и как мы все полагали.
– С мясом. Я его разогрею, пока чай остывает. – Нарцисс помолчала. – Знаете, Феликс, когда я увидела, что на Вике нет проклятья, то решила, что бедная девочка видит свою смерть. Ведь так? – Ведьма чуть подалась вперёд. – Как Вика умерла?
Она тяжело дышала. Он натягивал длинное серое трико, заложенное в складки на коленях и щиколотках.
Гарри попытался понять, но это было безнадежно.
– Покончила с собой, – ответил Вербин, глядя ведьме в глаза. – Или её убили.
— Что они с тобой сделали, Тимор? — Она сидела, раскачиваясь из стороны в сторону. — Как они любили тебя, если ты после этого ничего не можешь? — причитала она.
- Я думал, - сказал он, - что Вселенная предполагалась плоской.
Очередная пауза не затянулась. Может, пять, может, шесть ударов сердца, не больше. А затем Нарцисс поднялась и отвернулась к холодильнику.
— Их надо видеть, Сеул, — упрямо произнес он, поправляя свои лацканы сизо-серого цвета.
- В конце века все мы так думали. Точка зрения менялась туда и обратно, Гарри. Но если алтейцы правы - а нет оснований полагать, что это не так, - то она представляет собой искаженный цилиндр. Нечто вроде четырехмерной ленты Мебиуса. Понимаешь, если пойти точно туда, - он показал на темное и беззвездное небо на востоке, - и продолжать идти, то в конце концов ты придешь оттуда. - Он ткнул рукой в противоположную сторону. - Только пониже, конечно. Окажешься под горизонтом.
– Если вам нужен сахар – он на столе.
— Они так вот и выглядели? Все серые и блестящие? Именно поэтому ты так одеваешься?
- О\'кей, - сказал Гарри.
Голос её не был уверенным.
Он повернулся к ней, коренастый парень во всем сером, на застывшем лице горящие глаза.
- Я вижу, ты правша.
Голос её дрожал.
— Я ношу все это, чтобы спрятать свое толстокожее человеческое тело, — заметил он, — чтобы меня не тошнило. По сравнению с ними я был — Кротт. Да и ты тоже.
Гарри намазывал тост, но при этом наблюдении остановился.
— О-о-о…
- И что?
Его лицо смягчилось.
- А вернешься ты левшой.
Той же ночью
— Если бы ты их только видела, Сеул. Высокие, словно столбы дыма. И они все время развлекаются, как — ты не можешь себе представить. Мы не… — Он замолчал, теребя свои серые перчатки, содрогнулся. — Они лучше всех детей человеческих вместе взятых, — с горечью сказал он.
Гарри не стал допытываться подробностей.
Она ощупала себя, сузила глаза.
- Так почему ты хочешь уничтожить передачу?
На бульваре…
— Но они же мертвые, Тимор! Мертвые! Ты сам мне говорил.
Очень неловко было вести такой разговор в общественном месте.
Он замер, отвернувшись от нее, держа в руке серую тапку.
По которому они изредка прогуливались с Криденс. Медленно, потому что вместе. Держась за руки, потому что невозможно не держаться, не получается не держаться, когда вместе. От Петровки прогуливались, туда, где некогда располагался красивейший Страстной монастырь, пред которым, со стороны Тверского бульвара, стоял бронзовый, склонивший голову Пушкин. Потом возвращались… или шли по бульварам дальше, до Арбата; или поворачивали к набережной; или уходили в узкие московские переулки. Вместе…
— Как они могут быть лучше людей? — настаивала она. — Все знают, что есть только люди и Кротты. Я вовсе не думаю, что этот твой Кротти — рай, я считаю…
Сейчас Вербин шёл по бульвару один. Не быстрым, деловым шагом, но и не медлил, на ходу раздумывая, куда пойти: домой или в «Небеса»? У обоих вариантов были недостатки: дома скучно и, кажется, нечего есть; в баре шумно и придётся задержаться минимум до часа ночи. Дома можно отдохнуть, в «Небесах» точно накормят.
- Гарри, ты чего-нибудь в физике понимаешь? Мы говорим об искривлении пространства. В некоей конечной области степень кривизны может быть увеличена, обнулена или инвертирована. И это только дело техники. Мы говорим о гравитации! Антигравитации, искусственной гравитации. Это все теперь у нас в руках.
Он рванул ручку замка с секретом.
«Может, купить что-нибудь домой?»
— Тимор, подожди, Тимор!
А в следующий миг Вербин услышал:
- Вроде бы это хорошие новости, Бейнс?
Ее крик, а она выкрикивала чуждое ему имя, несся вслед за ним по ярко освещенным коридорам. Его ноги слепо несли его по сухой жесткой поверхности. Он старался дышать ровно, держа руку на замке — это помогало ему выбраться наружу.
– Молодой человек!
Замедлив шаг, он обнаружил, что находится в одном из помещений стоянки, стоянки, которая по-прежнему была чужой для него, но. все они походили на госпиталь, на морг. Пустые саркофаги.
- Если бы дело ограничивалось этим, я бы с тобой согласился. Никаких проблем с выведением грузов на орбиту. Хозяйка прилепит к холодильнику пару антигравитационных дисков и сама отнесет его в подвал. Но ведь можно заставить весь Нью-Йорк упасть в небо - как тебе это? Или превратить штат Мэриленд в черную дыру. - Римфорд устало поднялся. - Бог знает, что еще есть в этих дисках, Гарри. Но я думаю, что ты, или твой начальник, или кто-то еще повыше должен избавиться от них. Просто это для нас слишком.
Понял, что фраза обращена к нему, остановился и посмотрел на старика, сидящего на лавочке.
Пожилая женщина — Кротт — проехала мимо, глупо улыбаясь. За ней тянулся след красной перхоти, при виде которого в его желудке снова что-то шевельнулось. Местные Кротты приравнивались к слабоумным людям и принадлежали к высшей ступени развития. Карикатуры. Нелюди. Зачем вообще было пускать их на стоянки?
– Добрый вечер.
Мышцы Гарри парализовало холодом.
– Скорее, доброй ночи, – улыбнулся тот. Лет семьдесят, может, больше, но не дряхлый – подтянутый, не сгорбленный, с короткими, абсолютно седыми волосами, зачёсанными на пробор, он был одет в чёрное пальто, перчатки, брюки и ботинки. И держал на коленях раскрытый журнал.
Гудок предупредил его о том, что впереди завод, и он изменил направление. Прошел мимо табло «Только для людей». За ним была комната для игр. Он обнаружил, что комната пуста, хотя она и была напичкана всякими грубыми аттракционами и механическими глотками, изрыгавшими то, что хозяева Галактики называли музыкой. Они так ревниво относились к своему уродству! Он миновал бар, где можно было купить Ю-4, брезгливо поморщился и вдруг услышал плеск воды.
«Интересно, что он видит в такой темноте?»
- Это все уже засекречено.
Ближайший фонарь не давал достаточно света, тем более для чтения старыми глазами.
Этот звук привлек его внимание. В раю тоже была вода… такая вода… Он вошел в бассейн.
– Простите за нескромный вопрос: вы курите?
- Гарри, не будь дураком. Ты знаешь, что утечка - это только вопрос времени. Сведения украдут. Или используют. Единственный надежный способ - прикрыть это все начисто, пока информация не вырвалась на волю. Если она еще не вырвалась.
– Да, сейчас… – Вербин полез за сигаретами.
Из воды торчали две темноволосых головы.
– Нет, нет, вы неправильно меня поняли, – поспешил объясниться старик. – Вы не могли бы покурить, сидя на лавочке? Если не торопитесь, конечно.
— Привет, новенький!
- Ты говоришь о других копиях?
– Зачем? – не понял Феликс.
Он взглянул на мокрые, оливкового цвета мальчишеские тела.
– Мне уже нельзя… по разным причинам… Однако мне доставляет удовольствие, когда курят рядом. Сейчас же, как видите, людей почти нет, обратиться не к кому, вот я и решил вас потревожить.
— Он флоу. Иди к нам, новенький!
- Конечно. И может быть, уже поздно.
Не «почти нет», а никого нет – поздний вечер прогнал с бульвара любителей прогулок, а редкие прохожие предпочитали тротуары.
С минуту он медлил, этот новичок в сером. Потом, словно вспомнив что-то, разделся, обнажив свое ненавистное сухое розовое тело.
– Минут двадцать назад проходили молодые люди, но они сидят на химии, законной, конечно, но абсолютной синтетике, от табака отказались, а мне противно вдыхать то, что они курят.
— Эй, да он действительно флоу.
– Понимаю, – пробормотал Феликс. А в следующее мгновение удивлённо уточнил: – Двадцать минут? Вы так давно здесь сидите?
Вода была чистая, и, хотя наводила на мысли о пороке, ему стало лучше.
- Бейнс, ты же знаешь, что мы не можем уничтожить текст. Гамбини об этом даже слушать не станет. У Розенблюма случится сердечный приступ. И они будут правы. Диски с Геркулеса - источник знаний, о каком мы и мечтать не могли. И выбросить их мы не имеем права!
– На самом деле, дольше.
— Оттава, — назвался один из юношей.
– Не замёрзли?
— Халл. — Они были близнецами.
– Мне редко бывает холодно. – Старик раскрыл золотой портсигар и протянул Вербину. – Если вас не затруднит… Они, конечно, тянутся чуть дольше, зато ароматные.
- А почему? Что мы можем из них узнать такого, что существенно превышает наши теперешние знания? Харли это понимает. Они показали нам, что мы не одни, как он сказал, до того, как мы точно узнали, что они заговорят снова. Вот это важно. Только это и важно. А все остальное - детали.
— Тимор, — соврал он, переворачиваясь и омываясь в воде. Он хотел… хотел…
– Как скажете. – Вербин устроился на лавочке рядом и раскурил сигариллу. Он их не любил, но не видел причин отказывать незнакомцу в просьбе.
Он чувствовал, как в пузырящейся воде его касались оливковые руки.
– Анатолий Евгеньевич, – произнёс старик, словно прочитав мысли Вербина.
Он доел вафли, допил кофе и жестом попросил счет.
— Приятно?
– Очень приятно. Феликс.
— В воде, — невпопад ответил он. Они засмеялись.
- Я лечу утренним рейсом, Гарри. Если ты сотрешь эту чертову штуку и тебя поймают или если ты сделаешь это открыто и на тебя будут нападать, можешь сказать, что поступил так по моему совету. На это я согласен. И я скажу, что ты поступил правильно.
– Редкое имя.
— Ты готов? Пошли.
– Спасибо родителям.
Он вспыхнул. Он видел, что над ним смеются, но тем не менее последовал за ними.
Диск с Бейнсовской копией передачи Гарри положил в левый нижний ящик стола и прикрыл газетой, будто это могло защитить от кого-нибудь, кто этот ящик взломает. Потом он запер ящик и несколько минут смотрел на него. Потом встал и с вирусом в кармане вошел в лабораторию.
Сигарилла оказалась отличного качества и очень ароматной.
В бильярдной было сумрачно и влажно. Почти приятно. Но их плоть стала горячей и скользкой, и он уже не мог делать то, что они от него хотели.
— Он никудышный флоу, — сказал один из них, тот, которого звали Оттава.
Еще не было шести. Когда Гарри вошел, в лаборатории находились только Маевский и двое лаборантов. Корд посмотрел на Гарри, кивнул и стал чертить свои схемы.
– Под каким именем крестили? Извините, если вопрос неуместен.
— Вы не… — Но они уже были заняты друг другом. Оставшись неудовлетворенным, чувствуя боль и отвращение, он закончил: —… Люди! Поганые безмозглые люди! Да вы не представляете себе, что такое флоу!
Гарри даже не рассматривал всерьез идею взять на себя стирание записей. Но не мог удержаться от искушения пройти по лаборатории и посмотреть, как это можно сделать.
– Под этим и крестили.
Они уставились на него, слишком удивленные, чтобы злиться.
– Точно… в православии есть имя Феликс. Забыл… – Старик сделал жест рукой. – Извините. Неловко получилось.
— А ты откуда? — спросил его Оттава.
Он знал, что есть шесть нумерованных копий. Плюс информация на жестких дисках. Четыре в ящике. Маевский работал с пятой, и еще одна была у лаборанта.
– Ничего страшного.
Отвечать было бесполезно, да и, наверное, не следовало.
– Привыкли?
— Из рая, — устало произнес он, натягивая серый костюм.
Насколько это было бы трудно?
– Перестал обращать внимание.
Они переглянулись.
– Мало кто знает, что у вас каноническое имя?
— Такой планеты нет.
Гарри оставил сообщение на голосовой почте Уиллера, вышел в кабинет Гамбини, написал записку и оставил у него на столе. В обоих посланиях было, в сущности, одно и то же:
– Мало кто спрашивает, под каким именем меня крестили.
— Есть, — возразил он. — Была.
– Вас это смущает?
«Позвони мне, как только придешь».
И вышел. Придал лицу спокойное выражение, выпрямил короткое древо позвоночника. И когда только он очутится в космосе, и ему разрешат просто выполнять свою работу? Безумное, безмерное пространство, легкомысленные звезды. Трижды обвейте его и закройте глаза в спасительном ужасе, ибо он вскормлен и вспоен нектаром…
– Мне безразлично.
– Но мой вопрос вас… – Старик намеренно сделал паузу, глядя Феликсу в глаза, а когда понял, что молчание затягивается, с улыбкой поинтересовался: – Не поможете?
Кто-то, подошедший сзади, положил руку ему на плечо.
- Как бы опасно это ни было, - заявил Гарри, - но решение принимать не нам.
– Вы знаете, что хотите сказать, – ровным голосом ответил Вербин.
— Стало быть, ты принадлежишь к молодому поколению Кроттов.
- Согласен, - сказал Гамбини. - Нам надо избежать слишком активной реакции. - Придя утром, он нашел второе сообщение, от Римфорда, которое гласило: «Эд, к сожалению, больше не могу работать в проекте. Желаю удачи».
– Верно, – не стал скрывать старик. – Кем вы работаете?
Привычное бешенство развернуло его. Сжав кулаки, он поднял глаза.
– Я полицейский.
Они собрались в офисе у Гарри. Он описал им ночной разговор, опустив тот факт, что Римфорд передал ему лишнюю копию. Гамбини все это время кивал, будто предвидел, что Римфорд выкинет такую штуку. Уиллер эмоций не выражал.
И очутился в мире грез. Он стоял, разинув рот от удивления, не сразу поняв, что худое темнокожее лицо, нависшее над его собственным, было лицом человека. Человек был ненамного старше его. Но прозрачный, словно облако, изящный, как привидение, так похожий на…
– Чувствуется.
- Что меня пугает, - произнес Гамбини после рассказа Гарри, - это как легко сюда зайти и все уничтожить. Мне в голову не приходило, что об этом надо беспокоиться. Прежде всего надо сделать запасную копию и хранить ее под замком. - Он посмотрел на Гарри. - Где вирус?
— Я Сантьяго. Есть работа. Следуй за мной, Кротти.
– В хорошем смысле или плохом?
Гарри достал диск и протянул его, как вещественное доказательство. Гамбини взял диск, повертел под лампой и разломал.
По старой привычке он стиснул кулаки, губы сами собой произнесли:
– Просто – чувствуется. А цвет у вас будет такой, какой вы сами себе выберете.
У Гарри упало сердце.
— Мое имя — Тимор.
– Чёрный или белый?
- Он тревожился, - сказал Уиллер. - Теперь, оглядываясь назад, я это вижу. Надо было знать, что может случиться нечто подобное.
Чернявого слегка передернуло, последовал новый удар по плечу. И презрительная божественная усмешка.
– Ну, не радужный же… – Старик помолчал, после чего вернулся к предыдущему вопросу: – Мой вопрос вам понравился.
Гамбини покачал головой:
— Дружочек, — произнес черный бархатный голос, — Тимор это сын покойного великого Скаута Тимора. Мой отец передает тебе привет. Не хочешь ли полететь со мной на корабле, который я получил? Еще вчера нужно было вылететь в сектор Д, а у нас не укомплектован экипаж. Ты ведь знаешь, как обращаться с кораблем?
– Потому что он редкий.
Сантьяго. А его отец, должно быть, тот жирный коричневый начальник стоянки, который его вчера приветствовал. Как мог такой родитель…
– Только поэтому?
- Бедняга. Жаль, что он ни с кем не поговорил.
Но вслух он произнес:
Нет, не только, однако Феликс не захотел развивать эту тему, в очередной раз затянулся ароматной сигариллой и спросил:
- Он поговорил со мной, - напомнил Гарри.
– Часто здесь бываете?
— Быть юнгой — мое любимое занятие.
- Я имею в виду - со специалистом. Ладно, это не важно. Послушайте, я ему позвоню. Попробую переубедить.
Сантьяго согласно кивнул и пошел, не оборачиваясь и не проверяя, идет ли Тимор следом.
- И что ты ему скажешь? - спросил Уиллер. - Судя по тому, что говорил Гарри, его только одно может успокоить: что мы все разрезали на кусочки и сожгли.
Корабли этой модели были Тимору знакомы. Молча он проверил режимы работы внешних систем, заученно, как попугай, повторил действия контрольных автоматов, не осмеливаясь поднять глаза на длинную фигуру за пультом управления.
– В Москве?
Гамбини нахмурился:
Когда они были готовы, к пересечению первого меридиана, Сантьяго повернулся к нему:
– В этом сквере.
- Ты что, с ним согласен?
— Все еще чудишь?
– В сквере не очень, только когда есть время прогуляться. В Москве – часто.
- Наверное, стоит об этом поговорить, - предложил Гарри. - Я, кажется, до сегодняшней ночи не понимал, насколько эта штука опасна.
Тимор поднял взгляд от темных экранов.
– Вы приезжий? – удивился Вербин.
Он глядел на сломанную дискету.
— Сеул кое-что рассказала мне. Наверное, мне не следовало бы этого говорить, но ведь это очевидно, что ни один Кротт не сможет подняться до уровня человека.
– Не похож?
Губы Уиллера сложились в тонкую улыбку.
— …
– Выговор и поведение выдают в вас настоящего москвича.
— Мой отец. Он долго меня уговаривал. Сын его любимого старого друга Тимора спасен от иноземцев. Наши отцы долго летали вместе — тебе все расскажут, когда ты вернешься. Отец думает, что ты новое воплощение Скаута Тимора. Знаешь, он просил, чтобы ты прилетел.
- Гарри, как ты мог этого не понять? Зачем, по-твоему, все эти режимные ограничения?
– Я много времени здесь провожу и знаете, кем только не был… – Старик тихонько рассмеялся. – Вы не поверите, Феликс, но я даже извозчиком служил одно время… любил на Кузнецком Мосту стоять… Впрочем, не важно, это так, развлечение… как и прогулки зимним вечером… Вы ведь тоже прогуливались?
— Конечно, — выдавал из себя Тимор.
– Да, – кивнул Вербин.
Глаза, полускрытые капюшоном, внимательно смотрели на него.
- Конечно, риск есть, - сказал Гамбини. - Мы все это знаем. Но риск управляемый.
— И правильно делал. Ты несколько странно обращаешься с приборами.
– Субботним вечером один?
— Что ты имеешь в виду?
– Иногда такое случается.
- Ты действительно так думаешь, Эд? - спросил священник. - Мы говорим о технологии, которая жонглирует звездами. Если она действительно есть в тексте, разве мы готовы ею управлять? Мы еще никак с порохом не можем сладить.
— Да, я думал, что они полностью тебя переделают. Сколько тебе было лет, когда тебя нашли?
Несколько мгновений старик обдумывал ответ, а затем спросил очень мягко, проникновенно:
- А до сих пор ты об этом молчал В тряпочку, Пит, - просипел Гамбини. - Если ты так беспокоился, почему ничего не сказал?
— Десять, — ответил Тимор с отсутствующим видом. — Какая тебе разница?
– И что же случилось с ней?
— Не придуривайся. Человек, выходя в космос, должен знать, кто рядом с ним. Провести десять лет с этими… что ж, я промолчу. Но если это были не Кротты, то кто же? Мы знаем только Кроттов.
– Умерла.
- Я - священник. - Уиллер глубоко вздохнул. - Любое мое действие отражается на церкви. И в подобном деле это очень большая трудность. Мы все еще пытаемся объясниться за Галилея. Я потому и сидел пассивно, действовать, как Бейнс, я никак не мог. Но я могу вам сказать, что, каковы бы ни были их мотивы, алтейцы оказали нам медвежью услугу. И жаль, что они не ограничились просто приветом.
Тимор вздохнул. Если бы только он мог добиться, чтобы его поняли без слов. Нет, он слишком устал, чтобы вновь пускаться в объяснения.
Старик не извинился, не выразил соболезнования – он замолчал. А затем произнёс фразу, которую Вербин чувствовал, но никогда не произносил. Она не приходила ему. Или должна была прийти вместе с худым стариком, любящим вдыхать запах табачного дыма.
– И бульвар стал тусклым, – сказал он таким голосом, что стало понятно – понимает. Понимает, как никто.
- Но почему? - вопросил Гамбини. - Потому что Римфорд увидел способ злоупотребить частью информации? Черт побери, такой риск всегда есть. На каждом шаге вперед есть риск. Но вы подумайте, что нам сейчас досталось! Послание из иного мира. Новые перспективы. Шанс сравнить то, что мы знаем, и что думаем, что знаем, с чьей-то еще наукой. Шанс понять, действительно ли есть у человека смысл существования. Уж если кто-то должен заинтересоваться, то это ты, падре. Мы должны спокойно думать и не впадать в панику. Я бы предложил просто известить исследователей о наших соображениях и предложить им докладывать обо всем, что может создать проблему. И тогда, если что-то возникнет, действовать рационально.
— Это были не Кротты, — сказал он маячившему перед ним дымчатому лицу. — По сравнению с ними… — Он отвернулся.
– Осенним, – поправил старика Феликс, разглядывая тлеющий кончик сигариллы. – В любое время года – осенним.
— Ты не хочешь говорить?
- Я не уверен, что мы говорим о вещах, которые так легко идентифицировать, - сказал Уиллер.
— Нет.
– Но осень поздняя: без ярких листьев и их запаха, лишь голые ветки тоскливые и небо едва светлее асфальта.
— Очень плохо, — легко произнес Сантьяго. — Мы могли бы найти применение этой суперрасе.
– Да…
- Черт побери, Пит, против такой логики действительно невозможно спорить! Но давайте все-таки будем разумными. Вам не приходило в голову, что наше выживание как вида может зависеть от того, что мы узнаем от алтейцев? Если добиться технологических прорывов, то появятся способы решения каких-то наших проблем. - В его голосе была мольба о понимании. - С такими дарами все нам будет открыто. Представить себе невозможно, чего мы достигнем, победив гравитацию и покорив такую энергию, которая нам предлагается. - Он глянул на Гарри. - Ты хотел бы взять на себя ответственность за уничтожение такого источника знания? Даже Бейнс, во что бы он ни верил, не мог себя заставить так поступить.
Молча они ввели основные параметры курса и дополнительные данные для контроля. Потом Сантьяго протянул руку к морозильной камере.
С какой удивительной точностью описан мир, в котором нет Криденс.
— Теперь можно расслабиться и перекусить, следующее прохождение через меридиан будет только через час. Тогда можно будет и вздремнуть.
– Но вам до осени далеко, Феликс, очень далеко. Не приближайте её и не отнимайте у себя то, что ваше по праву.
- Вот почему это так опасно. Это смоляное чучелко. Каков бы ни был потенциальный вред, избавиться от него мы не сможем.
С непривычной старомодной последовательностью он разложил еду.
– А если осень ранняя?
- Нужно политическое решение, - предложил Гарри. - Быть может, следует повременить. Остановиться. Чтобы понять истинную природу проблемы, надо больше узнать о том, что у нас в руках.
– Никогда, – качнул головой старик.
Тимор почувствовал, что очень голоден. И откуда-то изнутри поднялось чувство еще более глубокого голода. Было приятно перекусить с другим человеком, бок о бок в глубоком космосе. До сих пор он всегда был только лишь учеником, действиями которого управляли. А сейчас…
– Иногда.
Он не дал волю чувствам, изобразив равнодушие.
- Согласен, - сказал Гамбини. - Это вполне разумно. Но прямо сейчас нам надо понять пару других вещей. Пит, ты готов остаться в проекте?
– Только если мы её зовём. Поверьте, Феликс, я знаю. Я видел. И знаю, к чему это приводит.
— Хочешь Ю-4?
– Просто осень наступит чуть раньше.
— Нет.
- Да, - тихо ответил священник.
– И ещё быстрее закончится, уступив место лютой зиме. А из зимы невозможно вернуться. И однажды вы поймёте, что большую часть жизни провели на осеннем бульваре в одиночестве ожидания смерти. Разве это правильно?
— Тогда попробуй вот это. Лучшее, что есть на стоянке, я сделал эту штуку популярной. Ты, должно быть, мало отдыхал с тех пор, как вернулся из психиатрической клиники.
- И мне не придется беспокоиться за безопасность текста?
– Мы проводим всю жизнь в ожидании смерти.
Это было верно. Тимор взял протянутый флакон.
- Нет. От меня - нет.
– Вижу, вы достаточно зрелый человек, Феликс. Но именно достаточно, а не зрелый. Как вы примете смерть, если ждали её десятилетия?
— А где это, сектор Д?
- Так, ясно. Я рад, что мы это урегулировали. Теперь… - Он проницательно посмотрел на Гарри. - У кого-нибудь еще возникли моральные проблемы?
– С облегчением.
— В направлении Денеба. Шесть переходов через меридиан. Они открывают три новые системы, а мы стараемся обеспечить их всех питанием.
– А должны – с ужасом. Вас должно трясти от страха при одной только мысли, что прекрасная жизнь, полная достижений и взлётов, шуток и веселья, дружбы и любви – закончилась. И вы не знаете, что будет дальше. Ужас – вот единственная нормальная реакция при встрече со смертью. Унылая покорность оставляет равнодушным, а дикий страх – наполняет эмоциями.
Они немного поговорили о стоянке, о таинственной замкнутой жизни на Трэйнсуордл. Неожиданно для самого себя Тимор почувствовал, что отношения между ними стали куда менее натянутыми.
- Я лично брать решение На себя не собираюсь, - сказал Гарри. - Но ни за кого другого не ручаюсь. Лучше бы сделать дополнительную копию и убрать ее в безопасное место.
– Кого наполняет? – не понял Вербин.
— Музыка?
- Это я первым делом сделаю, как только вернусь к себе.
– Смерть, разумеется, – ответил старик. И в его интонации скользнуло: «Разве непонятно?» – Неужели вы думаете, что она берёт за работу деньгами?
Гарри ощутил, что напряжение оставляет его.
– То есть это всё-таки должность?
Сантьяго заметил его смягчившийся взгляд.
- Есть еще одна вещь, которую надо обсудить. Для разнообразия - новость хорошая.
– Да, Феликс, не для всех это процесс. – И прежде, чем Вербин успел среагировать на странное замечание, старик продолжил: – Как бы быстро ни бежал человек, как бы высоко он ни забрался, в конце пути его всегда ожидает смерть. Встреча неизбежна, так зачем идти на свидание вместе? Там увидитесь.
— Она тебя раздражает? У твоих чужеземцев музыка была лучше, да?
- Буду рад ее услышать.
– А вдруг это именно то, что мне нужно? – задался неожиданным вопросом Вербин.
Тимор кивнул.
— А у них были города?
– А вдруг нет? – весело ответил старик. И тут же вновь стал серьёзным: – Я видел много похорон, Феликс, но самые грустные из них те, в которых люди хоронили сами себя. Заживо. И все потом раскаивались. Ни одного нераскаявшегося, Феликс, за тысячи лет наблюдений.
- На Белый дом по-прежнему сильно давят, чтобы текст был опубликован. И потому Харли создает официальный орган, который пересмотрит все, что нами получено. Говорят, что будет опубликовано все, что только можно.
— О, да.