Николай Куйбышев был братом Валериана Куйбышева, члена Политбюро и Оргбюро ЦК, одного из близких к Сталину людей. В 1930 году брат привлек его к партийной работе. Николая Куйбышева назначили членом коллегии Наркомата рабоче-крестьянской инспекции, в 1934-м сделали членом Комиссии партийного контроля при ЦК партии. Иначе говоря, он был партийным контролером по военным делам.
Ему и поручили выяснить, каким образом отряд Нахаева запросто мог пройти пол-Москвы и проникнуть в казармы Московской пролетарской дивизии.
Через несколько дней Каганович доложил Сталину:
«По делу Нахаева Вы совершенно правы в своей оценке и дела по существу, и слабостей допроса. Он пока настоящих корней не показывает. Все его поведение — это подтверждение того, что он иностранный агент. Через пару дней придется окончательно решить вопрос в духе Ваших указаний. Посылаю Вам на всякий случай справку наркомвнудела. Посылаю еще одну небольшую записку Ник. Куйбышева о казармах, весьма существенная и интересная».
«Окончательно решить вопрос» с Нахаевым, видимо, означало выбить из него необходимые показания любыми средствами, что и было сделано…
Куйбышев сообщал о неудовлетворительном положении с охраной казарм войск Московского гарнизона.
Сталин скомандовал Кагановичу:
«Насчет Нахаева — нажимайте дальше. Вызовите Корка и его помполита и дайте им нагоняй за ротозейство и разгильдяйство в казармах. Наркомат обороны должен дать приказ по всем округам в связи с обнаруженным разгильдяйством. Контроль пусть энергичнее проверяет казармы, склады оружия и т. д.».
Нагоняй получил Август Иванович Корк, командовавший войсками Московского военного округа. Корк принадлежал к числу самых образованных и подготовленных командиров Красной армии.
22 августа 1934 года политбюро приняло постановление «О работе Осоавиахима». Все руководство организации, занимавшейся допризывной подготовкой молодежи, получило взыскания. В другом постановлении — «О состоянии охраны казарм Московского гарнизона» — говорилось о низкой дисциплине караульных служб расквартированных в столице войск. Нарком Ворошилов доложил политбюро, что еще 14 августа подписал директиву о приведении в порядок системы охраны казарм.
В тот же день Каганович докладывал Сталину:
«Приняли мы уже решение об охране казарм и об Осоавиахиме. Разослали также приказ т. Ворошилова. Не скажу, что это было принято без споров, но решение это дает сейчас возможность взяться по-настоящему за исправление вскрытых недостатков. Все Ваши указания учтены были нами. Завтра собираю верхушку военных Московского военного округа для разъяснения этого постановления».
Взыскания получили командование Московского военного округа, Московской стрелковой пролетарской дивизии и сотрудники Особого отдела Главного управления госбезопасности Наркомата внутренних дел.
Тем временем чекисты добились своего. 26 августа первый замнаркома Агранов телеграфировал Сталину:
«Арестованный начальник штаба артиллерийского дивизиона Осоавиахима Нахаев сознался, что свое выступление в Красноперекопских казармах он сделал по указанию своего бывшего сослуживца по Институту физкультуры бывшего генерала Быкова Леонида Николаевича.
Нахаеву было известно о связях Быкова через эстонское посольство в Москве со своим однополчанином по царской армии, ныне работающим в качестве начальника эстонского генерального штаба. Особым отделом Быков разрабатывается по подозрению в шпионаже в пользу Эстонии. Последнее время Быков состоял заведующим сектором личного состава Института физкультуры.
Сегодня он нами арестован. Показания Нахаева направляю почтой».
28 августа Каганович со своей стороны информировал Сталина:
«При обсуждении вопроса об охране казарм т. Ворошилов поставил вопрос о снятии Корка. Сегодня т. Корк прислал мне лично письмо с просьбой поддержать его освобождение от поста командующего МВО. Я лично думаю, что вряд ли следует его освобождать. Очень прошу Вас сообщить Ваше мнение…
Как и следовало ожидать, Нахаев сознался в своих связях с генералом Быковым, работавшим в Институте физкультуры. А этот генерал является разведчиком, как пока установлено, эстонским. Надо, конечно, полагать, что не только эстонским. Это пока первые признания. О дальнейшем буду сообщать».
Вся история с мнимыми эстонскими шпионами позже оказалась полной липой. Осоавиахимовский командир пытался поднять мятеж в одиночку…
30 августа Сталин ответил Кагановичу:
«Корка не следует снимать. Дело не только в Корке, а прежде всего в благодушии и ротозействе, царящих во всех округах. Здесь округа подражают центру. Надо вздуть органы политуправления армии и особотдел, которые не подтягивают, а размагничивают людей».
Тем не менее 5 сентября 1934 года Августа Корка перевели на должность начальника Военной академии имени М. В. Фрунзе. Впрочем, пока его не трогали. В 1935 году он получил высокое звание командарма 2-го ранга. Его арестовали 12 мая 1937 года и расстреляли вместе с Тухачевским…
5 декабря 1934 года политбюро приняло решение передать дело о военном мятеже для закрытого слушания в Военной коллегии Верховного суда СССР. Данные о результатах судебного заседания пока не найдены. Известно, что бывшего генерала Быкова расстреляли. Надо полагать, что и Нахаев был казнен.
Нарком обороны Ворошилов был влиятелен и близок к Сталину, это несколько сковывало чекистов. Но дело о попытке мятежа в Московском военном округе развязало руки Особому отделу Главного управления государственной безопасности НКВД.
ПОБЕГ КОМКОРА ГАЯ
Настоящие репрессии против армии начались, когда Ягоду на Лубянке сменил Ежов. Ягодой Сталин был недоволен: Генрих Григорьевич слишком долго сидел в органах госбезопасности, потерял хватку, оброс связями, сроднился с аппаратом, успокоился, не видит, сколько вокруг врагов. Новый человек на этом посту проявит рвение и сделает больше.
Несколько эпизодов оказались для Ягоды роковыми.
За годы репрессий были арестованы десятки тысяч военнослужащих. Практически лишь один военачальник попытался бежать — легендарный герой Гражданской войны Гая Дмитриевич Гай (настоящее имя Гайк Бжишкянц), начальник кафедры военной истории Военно-воздушной академии имени Н. К. Жуковского.
Положенное ему звание «комкор» он получить не успел, потому что был арестован в июле 1935 года. Причина? «Будучи выпимши, в частном разговоре с беспартийным сказал, что “надо убрать Сталина, все равно его уберут”». Гая обвинили не только в антисоветской агитации, но и в подготовке террористического акта против вождя.
В Первую мировую Гай воевал на турецком фронте, за храбрость трижды награждался Георгиевским крестом и был произведен в прапорщики. В Гражданскую командовал 1-й сводной Симбирской пехотной дивизией, которая освободила от белых родной город Ленина — Симбирск и за храбрость, проявленную в боях у станции Охотничья, получила наименование Железной. Потом Гай командовал 1-й армией Восточного фронта, удостоился двух орденов Красного Знамени — редкость в ту пору. После Гражданской войны служил в Западном военном округе. Весной 1925 года Гай сдал командование 3-м кавалерийским корпусом будущему наркому Семену Константиновичу Тимошенко и прибыл в академию.
После вынесения приговора Гая Дмитриевич Гай, храбрый человек, пытался избежать неизбежного.
23 октября 1935 года перепуганный нарком Ягода телеграфировал Сталину, отдыхавшему на юге:
«22 октября с. г. в 19 часов пассажирским поездом № 64 в особом купе из Москвы был направлен в Ярославскую тюрьму осужденный Особым совещанием к пяти годам тюрьмы Гай Бжишкян Гай Дмитриевич.
Гая сопровождал специальный конвой в составе: комиссара оперативного отдела ГУГБ НКВД Рязанова Е. П., члена ВКП(б) с 1932 г., сотрудника ГУГБ НКВД с 1923 г., и двух красноармейцев 3-го полка Отдельной дивизии особого назначения НКВД — Васильева и Середы (оба члены ВЛКСМ). Конвой в Москве был тщательно проинструктирован и предупрежден о возможных попытках Гая к побегу.
В 22 часа 35 минут 22 октября с. г. в трех километрах за станцией Берендеево Северных железных дорог (Иваново-Промышленной области) Гай из-под стражи бежал.
По получении в Москве сообщения о побеге на место выехала оперативная группа во главе с начальником Секретно-политического отдела ГУГБ тов. Молчановым и заместителем начальника Оперативного отдела ГУГБ тов. Воловичем.
По сообщению тов. Молчанова, допросившего конвоиров, Гай бежал при следующих обстоятельствах: не доезжая станции Берендеево, Гай попросился в уборную, куда был выведен в сопровождении конвоира и комиссара.
У двери уборной был поставлен конвоир Васильев, а комиссар Рязанов находился здесь же, в коридоре. Воспользовавшись тем, что конвой остался в коридоре вагона, Гай разбил плечом стекло, вышиб оконную раму и выпрыгнул на ходу поезда с такой быстротой, что конвоир не успел выстрелить.
Конвоем поезд был остановлен в 250–300 метрах от места побега, но Гая обнаружить уже не удалось. В район станции Берендеево выброшены оперативные группы, оцеплена местность и организованы заслоны, имеющие задачей задержать Гая. К участию в розыске Гая привлечены местные коммунисты и колхозный актив.
Ввиду того, что, по показаниям конвоя, Гай выбросился через окно из поезда, идущего со скоростью 40 километров в час, следов крови ни на стекле вагона, ни на раме окна, ни на вторых путях полотна железной дороги, куда он выпрыгнул, не обнаружено.
Мы считаем, что он бежал при иных обстоятельствах дела, чем это показывает конвой. Можно предположить, по обстоятельствам дела, что кем-либо из конвоя ему было оказано содействие при побеге.
Конвой арестован. Следствие ведется. По результатам принятых мер Гай должен быть задержан в ближайшее время. На место происшествия по моему заданию выехали также тов. Прокофьев и т. Фриновский».
Иначе говоря, побегом занималось все руководство Лубянки.
Георгий Евгеньевич Прокофьев был заместителем наркома внутренних дел, Михаил Петрович Фриновский — начальником Главного управления пограничной и внутренней охраны НКВД, Захар Ильич Волович — заместителем начальника оперативного отдела Главного управления госбезопасности, который занимался обысками, арестами, наружным наблюдением.
Общими усилиями бежавший Гай был схвачен, о чем немедленно оповестили вождя. 24 октября в 23 часа 40 минут нарком Ягода отправил новую шифровку Сталину в Сочи, самым подробным образом отчитавшись о своих действиях:
«Сообщаю, что кроме посланных мною (на ст. Берендеево на территории Иваново-Промышленной области) тт. Молчанова и Воловича с группой оперативных работников, для широкого окружения места побега мною было выброшено девятьсот командиров Высшей пограничной школы во главе с тт. Прокофьевым и Фриновским, кроме того все сотрудники НКВД с задачей организовать членов ВКП(б), комсомольцев и колхозников и образовать широкое кольцо, обеспечивающее задержание Гая.
Также были закрыты все шоссейные и проселочные дороги, подступы к Москве и установлен строжайший контроль по линии железной дороги и водным путям. К 13 часам 24 октября с. г. кольцо, образованное в радиусе ста километров от места побега (из командиров Высшей пограничной школы, сотрудников НКВД, местных членов ВКП(б), комсомола и колхозников), сжималось в направлении к станции Берендеево.
В это время производящие проверку на линии железной дороги сотрудник транспортного отдела ГУГБ Демидов, Фриновский и Волович услышали крики и заметили в километре от себя человека верхом на лошади, жестами зовущего их к себе. Тт. Демидов, Фриновский и Волович быстро направились к нему.
Зовущим оказался колхозник села Давыдово Толков П. Г, он сообщил подошедшим к нему товарищам, что он встретил вышедшего из леса человека, схожего с приметами разыскиваемого. Подозреваемый находится в настоящее время в трех километрах отсюда и охраняется учителем-директором Давыдовской школы Александровым Н. П., которого он, Толков, вызвал себе на помощь, заметив подозрительного.
Тт. Демидов, Волович и Фриновский быстро направились вместе с сообщившим тов. Толковым к месту нахождения заподозренного, находящегося под охраной учителя Александрова. Прибыв на место, опознали в нем Гая и немедленно по моему распоряжению препроводили Гая в Москву.
Из опросов, проведенных товарищем Молчановым и мною, как комиссара оперативного отдела Рязанова, конвоиров Васильева и Середы, так и самого пойманного Гая, обстановка его побега предварительно рисуется следующим образом:
Гай был по его просьбе конвоиром Васильевым и комиссаром Рязановым выведен в уборную в вагоне. Сейчас же после отхода поезда со ст. Берендеево конвоир Васильев, стоявший у дверей для наблюдения за Гаем, в нарушение правил конвоирования допустил, чтобы Гай для отправления естественных надобностей встал ногами на стульчак (а обязан был заставить Гая сесть на стульчак).
Комиссар Рязанов также допустил нарушение правил конвоирования и не лично наблюдал за Гаем, а поставил у дверей уборной указанного конвоира, сам же остался в коридоре, охраняя выход из вагона.
Г ай, установив невнимательность конвоирующих, использовал удобную позицию для прыжка и прыжком со стульчака, разбив два стекла, выбросился на ходу из поезда. При падении сильно ушиб левое бедро и левую ногу, быстро скрылся с насыпи в кустарник и небольшой лесок, находящийся рядом с полотном железной дороги.
Не будучи обнаружен после остановки поезда выскочившим комиссаром Рязановым и конвоиром Васильевым, ночью по болотистой местности скрылся в недалеко стоящем леске перед деревней Давыдово, стоящей от места побега в шести-восьми километрах.
Настоящее сообщение задержал в связи с проверкой данных о побеге и поимке Гая, для чего мною были вызваны в Москву тт. Прокофьев, Молчанов, Фриновский, Волович и доставлен пойманный Гай».
Герой Гражданской войны Гай два года провел за решеткой, all декабря 1937 года был приговорен к высшей мере наказания и в тот же день расстрелян. Никто из гордившихся его поимкой чекистов не мог предположить, что со временем их всех тоже расстреляют — причем Прокофьева, Молчанова и Воловича даже на несколько месяцев раньше Гая…
Возмущению Сталина не было предела. Разумеется, он сразу предположил предательство в НКВД — просто так убежать невозможно. Мысль о том, что побег стал возможен по причине обычного разгильдяйства (конвоиры нарушили служебную инструкцию, потому что мало приятного наблюдать за человеком в туалете), вождь отвергал. Вся его логика строилась на том, что любой недостаток объяснялся происками врага, которого следует найти и уничтожить.
Кроме того, ему было неприятно узнать, что на поимку одного-единственного арестанта пришлось бросить едва не весь огромный аппарат госбезопасности, да еще и привлечь широкие массы трудящихся. В этом Сталин увидел очевидную неспособность Ягоды правильно организовать дело и не мог сдержать раздражения.
25 октября 1935 года Сталин писал Молотову, Кагановичу и Ягоде из Сочи:
«Из обстоятельств побега Гая и его поимки видно, что чекистская часть НКВД не имеет настоящего руководства и переживает процесс разложения. Непонятно, на каком основании отправили Гая в изолятор в особом купе, а не в арестантском вагоне? Где это слыхано, чтоб приговоренного к концлагерю отправляли в особом купе, а не в арестантском вагоне? Что это за порядки?
Версия побега через окно на полном ходу поезда, по-моему, маловероятна. Вероятнее всего, арестант переоделся и вышел на станцию, пропущенный кем-то из конвоиров. У Гая и его друзей, мне кажется, есть свои люди в чека — они и организовали ему побег. Еще более чудовищна обстановка поимки Гая. Оказывается, для того, чтобы поймать одного сопляка, НКВД мобилизовал девятьсот командиров пограничной школы, всех сотрудников НКВД, членов партии, комсомольцев, колхозников и создал кольцо, должно быть, из нескольких тысяч человек радиусом в сто километров.
Спрашивается, кому нужна чека и для чего она вообще существует, если она вынуждена каждый раз и при всяком пустяковом случае прибегать к помощи комсомола, колхозников и вообще всего населения?
Далее, понимает ли НКВД, какой неблагоприятный для правительства шум создают подобные мобилизации? Наконец, кто дал право НКВД на самочинную мобилизацию партийцев, комсомольцев и колхозников для своих ведомственных потребностей? Не пора ли запретить органам НКВД подобные, с позволения сказать, мобилизации?
Важно заметить, что вся эта кутерьма была бы исключена, если бы Гай был отправлен в арестантском вагоне.
Я думаю, что чекистская часть НКВД болеет серьезной болезнью. Пора заняться нам ее лечением».
Его слова звучали как приговор. Эта история укрепила Сталина во мнении, что руководство госбезопасности пора менять. Но еще год он размышлял над тем, кто станет новым наркомом, пока не остановил выбор на расторопном и безукоризненно исполнительном Николае Ивановиче Ежове.
ЕЖОВ. КРОВАВЫЙ КАРЛИК
25 сентября 1936 года Сталин, находившийся на отдыхе, отправил в Москву телеграмму Кагановичу, Молотову и другим членам политбюро, которую вместе с вождем подписал его новый фаворит — кандидат в члены Политбюро и член Оргбюро ЦК Андрей Жданов:
«Первое. Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение тов. Ежова на пост наркомвнудела.
Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздал в этом деле на четыре года. Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей Наркомвнудела. Замом Ежова в Наркомвнуделе можно оставить Агранова.
Второе. Считаем необходимым и срочным делом снять Рыкова по Наркомсвязи и назначить на пост Наркомсвязи Ягоду. Мы думаем, что дело это не нуждается в мотивировке, так как оно и так ясно…
Четвертое. Что касается КПК, то Ежова можно оставить по совместительству председателем КПК с тем, чтобы он девять десятых своего времени отдавал Наркомвнуделу, а первым заместителем Ежова по КПК можно было бы выдвинуть Яковлева, Якова Аркадьевича.
Пятое. Ежов согласен с нашими предложениями.
Шестое. Само собой понятно, что Ежов остается секретарем ЦК».
Сталин, как всегда, стремился убить сразу несколько зайцев. Пересадив Ягоду в кресло наркома связи, он заодно лишал должности бывшего члена политбюро и главу правительства Алексея Рыкова, который занял пост председателя Совнаркома после смерти Ленина. Это был первый шаг к уничтожению. Больше никакой работы Рыков не получил, в феврале 1937 года его арестовали, а в марте 1938 года расстреляли.
Обречен был и Ягода. Но Сталин не спешил давать об этом понять. Он всегда боялся того момента, когда снимал с должности крупных военных или чекистов: а вдруг кто-то из них все-таки взбунтуется? У Ягоды, пока он сидит в своем кабинете на Лубянке, в руках весь аппарат госбезопасности, милиция, внутренние и пограничные войска. Ему подчиняется охрана членов политбюро — надо, чтобы он спокойно ушел из НКВД.
Поэтому на следующий день Сталин не счел за труд продиктовать личную и очень доброжелательную записку Ягоде. Сталинские слова записал находившийся при нем в Сочи сотрудник секретного отдела аппарата ЦК Сергей Федорович Чечулин:
«Тов. Ягоде.
Наркомсвязь дело очень важное. Это Наркомат оборонный. Я не сомневаюсь, что Вы сумеете этот Наркомат поставить на ноги. Очень прошу Вас согласиться на работу Наркомсвязи. Без хорошего Наркомата связи мы чувствуем себя как без рук. Нельзя оставлять Наркомсвязь в нынешнем ее положении. Ее надо срочно поставить на ноги».
Чечулин, в свою очередь, продиктовал сталинскую записку в Москву по телефону. Ее тут же передали Ягоде. И каким бы опытным ни был Генрих Григорьевич, он не мог не ухватиться за сталинскую записку как за спасательный круг: получалось, что вождь не окончательно списал его со счетов. Напротив, просит (!) взяться за другое, тоже важное, дело и даже возлагает на него большие надежды…
А ведь Ягода должен был понимать, что его ждет. Он же знал излюбленный метод вождя. Сначала человека вырывали из привычной среды, переводили на другую, менее заметную должность. Потом его имя возникало в делах госбезопасности, чекисты отправляли собранные материалы Сталину, и политбюро принимало решение снять обвиняемого с должности, исключить из партии и передать дело в прокуратуру.
12 октября 1936 года Каганович писал Сталину:
«У т. Ежова дела идут хорошо. Взялся он крепко и энергично за выкорчевывание контрреволюционных бандитов, допросы ведет замечательно и политически грамотно. Но, видимо, часть аппарата, несмотря на то, что сейчас притихла, будет ему нелояльна. Взять, например, такой вопрос, который, оказывается, имеет у них большое значение, это вопрос о звании.
Ведутся разговоры, что генеральным комиссаром останется все же Ягода, что де Ежову этого звания не дадут и т. д. Странно, но эта “проблема” имеет в этом аппарате значение. Когда решали вопрос о наркоме, этот вопрос как-то не ставился. Не считаете ли, т. Сталин, необходимым этот вопрос поставить?»
Когда в 1935 году вводились специальные звания начальствующего состава Главного управления государственной безопасности, для себя Ягода придумал звание генерального комиссара государственной безопасности, приравненное по армейской табели о рангах к маршальскому.
Причем Ягода добился решения о том, что для начальствующего состава специальные звания будут пожизненными. Лишить специального звания имел право только суд. И ни одно лицо начальствующего состава Главного управления госбезопасности не могло быть подвергнуто аресту без особого разрешения наркома. Наверное, Генрих Григорьевич наивно полагал, что позаботился о своем будущем…
Обращение Кагановича к Сталину возымело действие.
27 января 1937 года Ежов получил вожделенное звание генерального комиссара государственной безопасности и стал щеголять в новенькой форме с большой маршальской звездой на петлицах и на рукаве гимнастерки.
А через день, 29 января, отправили в запас генерального комиссара государственной безопасности Ягоду. Он больше не был защищен своим маршальским званием. Да и останься он генеральным комиссаром госбезопасности, это все равно не спасло бы его от расстрела, как не спасли маршальские звезды Михаила Николаевича Тухачевского.
Через полтора месяца, 18 марта, Ежов, выступая перед руководящими сотрудниками НКВД, поведал им, что его предшественник Ягода был агентом царской охранки, вором и растратчиком. 3 апреля «Правда» сообщила, что «ввиду обнаруженных преступлений уголовного характера» нарком связи Ягода отстранен от должности, его дело передано в следственные органы. На следующий день его арестовали.
Камеру Ягода делил с популярным в тридцатых годах драматургом Владимиром Михайловичем Киршоном, которого потом тоже расстреляют. У него было несколько пьес. Они шли по всей стране, самая известная из них — комедия «Чудесный сплав».
От несчастного Киршона потребовали доносить, о чем говорит в камере бывший наркомвнудел. Наверное, Киршон надеялся на снисхождение. С Ягодой они были знакомы: нарком любил общаться с творческими людьми.
Рапорты Киршона сохранились:
«Майору государственной безопасности
тов. Журбенко
Ягода часто говорит о том, как хорошо было бы умереть до процесса. Речь идет не о самоубийстве, а о болезни. Ягода убежден, что он психически болен. Плачет он много раз в день, часто говорит, что задыхается, хочет кричать, вообще раскис и опустился позорно…»
Сталин следил за допросами Ягоды. Ежов постоянно его информировал:
«Направляю протокол допроса ЯГОДЫ Г. Г. от 26-го апреля.
Настоящие показания получены в результате продолжительных допросов, предъявления целого ряда уликовых данных и очных ставок с другими арестованными.
ЯГОДА до сего времени не дает развернутых показаний о своей антисоветской и предательской деятельности, отрицает свою связь с немцами и скрывает целый ряд участников заговора. Отрицает также свое участие в подготовке террористических актов над членами правительства, о чем показывают все другие участники — ПАУКЕР, ВОЛОВИЧ, ГАЙ и др.
Следует, однако, отметить, что на последних допросах, под давлением улик, ЯГОДА все же вынужден был признать, что о связи с немцами и подготовке терактов некоторыми участниками заговора он был осведомлен.
Допрос продолжается».
Недавние подчиненные предъявили бывшему наркому множество обвинений: в контрреволюционной троцкистской деятельности, в шпионаже в пользу фашистской Германии, в организации убийств Максима Горького, члена политбюро Куйбышева, руководителя ОГПУ Менжинского, в покушении на жизнь его преемника Ежова…
Главные показания против Ягоды дал старший майор госбезопасности Павел Петрович Буланов, бывший глава секретариата НКВД и первый помощник бывшего наркома, пользовавшийся полным его доверием. По отзывам коллег, Буланов был подхалимом и занимался распределением среди высшего руководящего состава перехваченной контрабанды и ценностей, конфискованных у арестованных.
На суде Буланов рассказал, что Ягода опасался, что новый нарком сможет выявить его роль в организации убийства Кирова, и решил отравить Ежова: уходя из НКВД, приказал опрыскать стены наркомовского кабинета сильнейшим ядом, испаряющимся при комнатной температуре.
Буланов:
«Когда Ягода был снят с должности наркома внутренних дел, он предпринял уже прямое отравление кабинета и той части комнат, которые примыкают к кабинету, там, где должен был работать Николай Иванович Ежов.
Он дал мне лично прямое распоряжение подготовить яд, а именно взять ртуть и растворить ее кислотой. Я ни в химии, ни в медицине ничего не понимаю, может быть, путаюсь в названиях, но помню, что он предупреждал против серной кислоты, против ожогов, запаха и что-то в этом духе…
Это поручение Ягоды я выполнил, раствор сделал. Опрыскивание кабинета, в котором должен был сидеть Ежов, и прилегающих к нему комнат, дорожек, ковров и портьер было произведено Саволайненом (сотрудник НКВД) в присутствии меня и Ягоды.
Я приготовлял большие флаконы этого раствора и передавал их Саволайнену. Распрыскивал тот из пульверизатора. Помню, это был большой металлический баллон с большой грушей. Он был в уборной комнате Ягоды, заграничный пульверизатор».
Этот фантастический рассказ произвел сильное впечатление на современников. Михаил Афанасьевич Булгаков откликнулся в «Мастере и Маргарите». В главе «Великий бал у Сатаны», где описывается, как Маргарита вынуждена встречать всех самых отвратительных преступников, среди гостей появляется новенький, который получил «совет, как избавиться от одного человека, разоблачений которого он чрезвычайно опасался. И вот он велел своему знакомому, находящемуся от него в зависимости, обрызгать стены кабинета ядом».
Точка в этой истории с мнимым отравлением ртутью была поставлена только в наши дни. Генеральная прокуратура СССР в 1988 году установила:
«Террористический акт в отношении Н. И. Ежова (ртутное отравление) был фальсифицирован им самим и бывшим начальником контрразведывательного отдела НКВД Николаевым.
Перед разработкой легенды Николаев получил консультацию об условиях возможного отравления ртутью у начальника Химакадемии РККА Авиновицкого, после чего в обивку мягкой мебели кабинета Ежова втер ртуть и дал на анализ.
Работник НКВД Саволайнен, имевший доступ в кабинет Ежова, в результате систематического избиения “сознался” в подготовке ртутного отравления Ежова. После ареста Саволайнена в подъезд его дома была подброшена банка с ртутью, которую потом обнаружили и приобщили к делу в качестве вещественного доказательства».
Выставленный безжалостным киллером-отравителем, Иван Михайлович Саволайнен был всего лишь беспартийным курьером-вахтером, уже немолодым. Его тоже расстреляли. Впоследствии реабилитировали…
А на суде Буланов говорил, что Ягода намерен был после государственного переворота возглавить страну:
«Он увлекался Гитлером, говорил, что его книга “Моя борьба” действительно стоящая… Он подчеркивал, что Гитлер из унтер-офицеров выбрался в такие люди… Он говорил, что Бухарин будет у него не хуже Геббельса… Он, председатель Совнаркома, при таком секретаре, типа Геббельса, и при совершенно послушном ему ЦК, будет управлять так, как захочет».
Люди, сидевшие в Колонном зале Дома союзов, да и вся страна, которая читала стенограммы процесса, этому верили.
В последнем слове Ягода попросил о снисхождении: «Граждане судьи! Я был руководителем величайших строек. Я смею просить пойти работать туда хотя бы в качестве исполняющего самые тяжелые работы…»
Слова обвиняемых не имели никакого значения. Мера наказания была определена Сталиным еще до начала процесса. 13 марта 1938 года суд приговорил Ягоду к высшей мере наказания. Ему разрешили написать просьбу о помиловании:
«В Президиум Верховного Совета
от приговоренного к в. м. Г. Г. Ягоды
ПРОШЕНИЕ О ПОМИЛОВАНИИ
Вина моя перед родиной велика. Не искупив ее в какой-либо мере, тяжело умереть. Перед всем народом и партией стою на коленях и прошу помиловать меня, сохранив мне жизнь.
Г. Ягода
13.03.1938 г.».
Президиум Верховного Совета СССР прошение отклонил. В ночь на 15 марта бывшего главного чекиста расстреляли.
Вслед за ним на тот свет отправились и его подручные. Смена бригад станет традицией на Лубянке. Одна команда, выполнив свою миссию, сама попадала во внутреннюю тюрьму НКВД и приговаривалась к смертной казни. Другая рьяно принималась за дело, не зная, что и ее скоро сменят.
Первый замнаркома Яков Саулович Агранов, связанный со Сталиным особыми отношениями, был уверен, что его минует чаша сия: в должности понизят, но оставят на свободе. 16 мая 1937 года его отправили в Саратов начальником областного управления. На новом месте ему позволили поработать всего два месяца.
Бывшим заместителем наркома Георгием Евгеньевичем Прокофьевым занимался Особый отдел. Следователь сам написал показания, которые должен был подписать Прокофьев. Он отказался. Тогда пришел сам Ежов. Прокофьев по привычке вскочил и вытянулся перед наркомом в струнку. Николай Иванович по-свойски сказал ему:
— Надо дать показания.
Бывший заместитель наркома привычно щелкнул каблуками:
— Так точно!
И подписал — поверил, что Ежов его помилует.
Долго отказывался давать показания бывший начальник Особого отдела комиссар госбезопасности 2-го ранга Марк Исаевич Гай. При нем штатная численность отдела превысила двести пятьдесят человек.
Однако же Гая признали недостаточно решительным для проведения операций по аресту высшего командного состава армии.
— Что же еще сделать, — сказал сменивший его комиссар госбезопасности 3-го ранга Николай Галактионович Николаев-Журид, — набьем Гаю морду.
Арестованного привели на допрос. Следователь задал какой-то вопрос и, прежде чем Гай ответил, врезал ему по лицу. Но побои не помогли. Тогда с Гаем опять-таки встретился сам нарком Ежов и обещал сохранить ему жизнь:
— Пощажу.
Гай поверил и всё подписал.
И Агранов, и Прокофьев, и Гай отправились на тот свет.
Вслед за Ягодой были арестованы, а затем и расстреляны начальники ведущих отделов: Иностранного — Артур Христианович Артузов; Спецотдела (шифровальная служба) — Глеб Иванович Бокий; Транспортного (борьба с диверсиями на транспорте) — Владимир Александрович Кишкин (до ареста замнаркома путей сообщения) и Александр Михайлович Шанин; Экономического (борьба с диверсиями и вредительством в промышленности) — Лев Григорьевич Миронов; Секретно-политического (борьба с враждебными политическими партиями) — Георгий Андреевич Молчанов; Оперативного (охрана политбюро, наружное наблюдение, аресты и обыски) — Карл Викторович Паукер.
Паукер, охранявший генерального секретаря, разонравился Сталину. Карл Викторович попал в органы госбезопасности самым странным образом. Он родился во Львове, который до Первой мировой войны входил в состав Австро-Венгрии. Никогда не учился, работал в парикмахерской отца, затем на кондитерской фабрике.
В Первую мировую войну его мобилизовали в австро-венгерскую армию. В апреле 1915 года фельдфебель Паукер попал в русский плен. Приветствовал революцию, из военнопленного превратился в активного борца за советскую власть. Его взяли в Иностранный отдел ВЧК, но быстро перевели в Оперативный отдел, которому поручили охрану руководителей партии и государства.
Карл Викторович, весельчак и балагур, веселил вождя. Сталин сделал его комиссаром госбезопасности 2-го ранга (это приравнивалось к армейскому званию генерал-полковник), наградил несколькими орденами. Но барская любовь рано или поздно заканчивается.
А Николай Иванович Ежов уже развернулся на новом поприще. Его имя гремело по всей стране. Его славили газеты. О нем слагали стихи:
Кто барсов отважней и зорче орлов?
Любимец страны, зоркоглазый Ежов.
Учился будущий нарком совсем мало: один класс начального училища (потом еще курсы марксизма-ленинизма при ЦК партии) и остался необразованным, малограмотным человеком, зато обладал каллиграфическим почерком.
Он начинал учеником в слесарно-механической мастерской, учился портняжному делу, трудился на кроватной фабрике. Несколько лет прослужил в армии — в запасном полку, потом в артиллерийских мастерских. После Гражданской войны работал в Казани в обкоме партии. Женился на Антонине Алексеевне Титовой, которая не только окончила гимназию, но и поступила в Казанский университет. Она отправилась в Москву и нашла себе место заведующей культотделом профсоюза химиков.
Вслед за ней в столицу переехал и Николай Иванович. В ЦК обратили внимание на молодого партийца: через полгода, в феврале 1922-го, Оргбюро ЦК командировало его секретарем обкома в Марийскую автономную область. На решении подпись секретаря ЦК Вячеслава Михайловича Молотова.
Историки тщетно пытаются понять, кто ворожил Ежову, кто включил его в партийную элиту, кто давал ему высокие должности. Связи и знакомства, конечно, большое дело в карьере. Но в те времена ощущался очевидный голод на партийные кадры, не хватало элементарно грамотных людей. А Николай Иванович был толковым работником с организаторской жилкой.
Он трудился в Краснококшайске (ныне Йошкар-Ола), в Семипалатинске, Оренбурге, в Кзыл-Орде (тогда столица Казахской АССР). Писатель Юрий Осипович Домбровский, отбывавший ссылку в Казахстане, писал, что среди его знакомых «не было ни одного, который сказал бы о Ежове плохо. Это был отзывчивый, гуманный, мягкий, тактичный человек».
Летом 1927 года его вызвали в Москву: заведующий организационнораспределительным отделом ЦК Иван Михайлович Москвин предложил ему должность инструктора. Низший в цековской иерархии пост стал для Ежова трамплином. Москвин вскоре сделал его своим помощником, а затем заместителем. Николай Иванович приобрел славу человека, умеющего работать с людьми.
Тогда же Ежов по-новому устроил свою жизнь. С Антониной Алексеевной Титовой разошелся — впоследствии это спасет ей жизнь, ее не тронут. И женился на женщине, с которой познакомился на Кавказе. Для Евгении Соломоновны Хаютиной-Гладун, общительной и веселой женщины, побывавшей с мужем за границей — в Лондоне — и работавшей в журнале «СССР на стройке», это был третий брак.
В ноябре 1930 года Ежов был назначен заведующим распределительным отделом ЦК, стал ведать всеми партийными кадрами страны. Подчинялся он непосредственно Сталину. Отдел вскоре переименовали в отдел руководящих партийных кадров.
Ежов, судя по воспоминаниям, вел себя скромно, казался доступным и приятным человеком, держался весьма демократично, любил выпить и погулять, хорошо пел и сочинял стихи. Бухарин считал его человеком «доброй души». Это потом Ежова назовут «кровавым карликом».
В 1933 году Николая Ивановича назначили председателем центральной комиссии по чистке партии. На XVII съезде избрали заместителем председателя Комиссии партийного контроля, а вскоре он сменил сталинского любимца Лазаря Моисеевича Кагановича на посту председателя Комиссии партконтроля.
24 ноября 1934 года Лиля Юрьевна Брик, в которую был влюблен покончивший с собой Владимир Владимирович Маяковский, отправила письмо Сталину. Она писала, что о Маяковском пытаются забыть, а это несправедливо.
Сталин написал на письме резолюцию, адресованную Ежову:
«Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличие к его памяти — преступление… Привлеките к делу Таля и Мехлиса и сделайте, пожалуйста, всё, что упущено нами. Если моя помощь понадобится, я готов».
Лев Захарович Мехлис редактировал главную партийную газету «Правда». Борис Маркович Таль заведовал отделом печати и издательств ЦК.
Ежов позвонил Лиле Брик в Ленинград: не может ли она приехать в Москву?
— Четвертого буду в Москве.
— Нельзя ли раньше?
Лиля взяла билет и приехала днем раньше.
Ежов принял ее незамедлительно:
— Почему вы раньше не писали в ЦК? Я Маяковского люблю, но как гнусно его издают, на какой бумаге.
— На это-то я и жалуюсь, — сказала Лиля Брик.
Сталин попросил заняться этим делом именно Ежова, потому что точно знал: Николай Иванович сделает все мыслимое и немыслимое. Ежов не подвел: принятых им решений о почитании Маяковского хватило до самой перестройки.
1 февраля 1935 года Ежова избрали секретарем ЦК.
Секретарей ЦК, помимо Сталина, было всего трое: Жданов, работавший в Ленинграде, Каганович, больше занимавшийся Наркоматом путей сообщения, и Ежов, который фактически и ведал всеми партийными делами. Сталин вызывал к себе Николая Ивановича чаще других членов партийного руководства, доверял ему, ценил его надежность, безотказность и преданность. Чаще Сталин принимал только Молотова, главу правительства и второго человека в стране.
Дмитрий Трофимович Шепилов, будущий министр иностранных дел и секретарь ЦК при Хрущеве, начинал в отделе науки ЦК. Однажды его вызвали к Ежову.
«И вот мы у грозного и всемогущего Ежова, — вспоминал Шепилов. — Перед нами — маленький, щуплый человек, к наружности которого больше всего подходило бы русское слово “плюгавый”. Личико тоже маленькое, с нездоровой желтоватой кожей. Каштаново-рыжеватые волосы торчат неправильным бобриком и лоснятся. На одной щеке рубец. Плохие, с желтизной зубы. И только глаза запомнились надолго: серо-зеленые, впивающиеся в собеседника буравчиками, умные, как у кобры… В ходе беседы он тяжело и натужно кашлял. Ходили слухи, что Ежов чахоточный. Он кашлял и сплевывал прямо на роскошную ковровую дорожку тяжелые жирные ошметки слизи».
Назначение в Наркомат внутренних дел в сентябре 1936 года вовсе не было для Ежова повышением. Его партийные должности — кандидат в члены политбюро, член оргбюро, секретарь ЦК и председатель Комиссии партийного контроля — неизмеримо выше. Политические решения принимались в ЦК, наркомов превратили в высокопоставленных исполнителей.
Вот такого суперревностного исполнителя Сталин нашел в лице Ежова. Он был человеком со стороны, ни с кем на Лубянке не связанным, никому не обязанным. Он, по мнению Сталина, мог и должен был действовать в тысячу раз активнее Ягоды, который слишком врос в аппарат госбезопасности.
23 февраля 1937 года в Москве начал работу февральско-мартовский пленум ЦК, который декларировал необходимость массового террора.
— За несколько месяцев, — зловещим голосом сказал с трибуны Ежов, — не помню случая, чтобы кто-нибудь из хозяйственников и руководителей наркоматов по своей инициативе позвонил бы и сказал: «Товарищ Ежов, что-то мне подозрителен такой-то человек, что-то там неблагополучно, займитесь этим человеком». Таких фактов не было. Чаще всего, когда ставишь вопрос об аресте вредителя, троцкиста, некоторые товарищи, наоборот, пытаются защищать этих людей.
Сталин на пленуме подвел идеологическую базу под террор:
— Чем больше мы будем продвигаться вперед, чем больше будем иметь успехов, тем больше будут озлобляться остатки разбитых эксплуататорских классов, тем скорее они будут идти на острые формы борьбы, тем больше они будут пакостить Советскому государству, тем больше они будут хвататься за самые отчаянные средства борьбы, как последнее средство «обреченных».
Служивший тогда в милиции Михаил Шрейдер вспоминал, как, собрав руководящий состав наркомата, Ежов сказал:
— Вы не смотрите, что я маленького роста. Руки у меня крепкие — сталинские. — При этом он протянул вперед обе руки, как бы демонстрируя их сидящим. — У меня хватит сил и энергии, чтобы покончить со всеми троцкистами, зиновьевцами, бухаринцами.
Он угрожающе сжал кулаки. Затем, подозрительно вглядываясь в лица присутствующих, продолжал:
— И в первую очередь мы должны очистить наши органы от вражеских элементов, которые по имеющимся у меня сведениям смазывают борьбу с врагами народа…
Сделав выразительную паузу, он с угрозой закончил:
— Предупреждаю, что буду сажать и расстреливать всех, невзирая на чины и ранги, кто посмеет тормозить дело борьбы с врагами народа.
Ежов рьяно взялся за дело. Допросы с пристрастием и пытки вождь считал необходимым делом. Ежов понравился Сталину тем, что не гнушался черной работы. Один из следователей Секретнополитического отдела рассказывал товарищам, как к нему в кабинет зашел нарком. Спросил, признается ли подследственный.
— Когда я сказал, что нет, Николай Иванович как развернется и бац его по физиономии. И разъяснил: «Вот как их надо допрашивать!»
Один из членов политбюро зашел в ЦК к Ежову, который только что вернулся с Лубянки, и увидел, что у того на гимнастерке пятна крови:
— Что случилось?
— Такими пятнами можно гордиться, — ответил Ежов. — Это кровь врагов революции.
В марте 1937 года на пленуме ЦК Ежов выступил с докладом, в котором жестко обрушился на работу НКВД, говорил о провалах в следственной и агентурной работе. Ежов и начал с массовой чистки аппарата госбезопасности. Он привел туда новых людей, которые взялись за дело не менее рьяно, чем сам нарком.
Отдел кадров НКВД предписал «принимать на оперативную работу в органы ГУГБ только членов и кандидатов в члены ВКП(б) и членов ВЛКСМ, отслуживших в РККА и имеющих образование не ниже семилетки». Высшее образование в аппарате государственной безопасности имел один процент.
Ежов в те месяцы бывал в кабинете Сталина чаще любого другого руководителя страны. Под руководством вождя Ежов провел массовую чистку Красной армии. Она началась с расстрела маршала Тухачевского и еще семи крупных военачальников.
ДЕЛО МАРШАЛА ТУХАЧЕВСКОГО
Еще в 1924 году завели дело «Генштабисты» и собирали агентурные материалы на бывших офицеров царской армии. Чекисты были озабочены «засильем старых офицеров» в армии.
Бывшие белые офицеры находились на особом учете. Они обязаны были регистрироваться в органах милиции и периодически туда являться. До революции это называлось «гласным надзором полиции».
А на оперативный (скрытый) учет как «неблагонадежные» были поставлены военачальники, которые внесли решающий вклад в создание Красной армии и победу в Гражданской войне. Военная контрразведка очищала армию от выдвиженцев Троцкого. В значительной степени это были военные профессионалы, бывшие офицеры, которых первый председатель Реввоенсовета привлек на сторону советской власти.
Нарком обороны Ворошилов в марте 1937 года на пленуме ЦК говорил:
— За время с 1924 года, когда Троцкий был изгнан из рядов армии, мы вычистили большое количество командующего и начальственного состава. Пусть вас не пугает такая цифра. Мы вычистили за эти двенадцать-тринадцать лет примерно сорок семь тысяч человек.
Красная армия почти с самого начала оказалась заложницей взаимной ненависти Иосифа Сталина и Льва Троцкого. Почти все военачальники, выдвинутые Троцким в годы Гражданской войны, в первую очередь военные профессионалы, бывшие офицеры царской армии, были уничтожены Сталиным накануне Великой Отечественной…
Военная контрразведка подготовила так называемое дело «Весна», в рамках которого в 1930–1932 годах арестовали больше трех тысяч бывших офицеров царской армии, честно служивших в Красной армии. Им предъявили обвинения в участии в различных монархических или офицерских организациях, в реальности никогда не существовавших.
Многие арестованные были преподавателями. Начальником Управления военно-учебных заведений РККА был тогда Александр Иванович Тодорский, переживший годы репрессий.
«Мне особенно памятны эти трагические дни 1930 года, — вспоминал Тодорский, — когда обезумевшие от горя жены и дети арестованных бросались за защитой в секретариат наркома Ворошилова, а последний, не разбираясь в их просьбах, адресовал их ко мне как к начальнику Управления военно-учебных заведений. Но что мог я — один из многих начальников управлений, когда эти аресты были произведены по решению Сталина и с санкции Ворошилова?»
Красная армия лишилась наиболее образованной своей части, что пагубно сказалось на уровне подготовки командных кадров: некому стало учить курсантов военно-учебных заведений.
Ряд руководителей госбезопасности открыто говорили в 1931 году, что арест военных — дутое дело. Даже им массовая акция против военных казалась бессмысленной и вредной. Против арестов выступил и руководитель военной контрразведки — начальник Особого отдела ОГПУ Ян Калистович Ольский (Куликовский).
Сталин приказал считать недовольство чекистов «групповой борьбой против руководства». 25 июля 1931 года политбюро произвело крупные перестановки в органах госбезопасности, а 6 августа утвердило проект директивного письма секретарям ЦК нацреспублик и обкомов.
Текст послали Сталину на юг — он уже уехал в длительный отпуск:
«Поручить секретарям национальных ЦК, крайкомов и обкомов дать разъяснение узкому активу работников ОГПУ о причинах последних перемен в руководящем составе ОГПУ на следующих основаниях:
Тт. Мессинг и Бельский отстранены от работы в ОГПУ, тов. Ольский снят с работы в Особом отделе, а т. Евдокимов снят с должности начальника секретно-оперативного управления с направлением его в Туркестан на должность полномочного представителя на том основании, что:
а) эти товарищи вели внутри ОГПУ совершенно нетерпимую групповую борьбу против руководства ОГПУ;
б) они распространяли среди работников ОГПУ совершенно не соответствующие действительности разлагающие слухи о том, что дело о вредительстве в военном ведомстве является “дутым” делом;
в) они расшатывали тем самым железную дисциплину среди работников ОГПУ…
ЦК отметает разговоры и шушуканья о “внутренней слабости” органов ОГПУ и “неправильности” линии их практической работы как слухи, идущие, без сомнения, из враждебного лагеря и подхваченные по глупости некоторыми горе-“коммунистами”.
ЦК считает, что ОГПУ есть и остается обнаженным мечом рабочего класса, метко и умело разбившим врага, честно и умело выполняющим свой долг перед Советской властью».
Сталин проект утвердил. Последнюю фразу распорядился поправить: ОГПУ — это меч, «не разбивший врага», «а разящий врага». Вождь знал, что все еще только начинается.
Одновременно политбюро лишило Реввоенсовет СССР (то есть Ворошилова) права давать задания Особому отделу ОГПУ и осуществлять контроль над военной контрразведкой. Характерно недоверие руководителей государства к собственной армии.
Страх перед военными был сильным.
Маршал Матвей Васильевич Захаров вспоминал, как в 1925 году он, молодой командир, поступал в Военную академию РККА. Председателем мандатной комиссии был Ворошилов. Один из членов комиссии, заместитель начальника политуправления Красной армии Михаил Маркович Ланда, спросил:
— Как может быть у нас в стране бонапартизм?
«Я был молодой, горячий, — вспоминал Захаров, — и на этот возмутительный вопрос буквально ударил кулаком по столу и резко ответил: какой может быть бонапартизм? У нас руководящей силой в стране является партия».
Климент Ефремович, повернувшись к Ланде, сказал:
— Что, съел?
В 1937 году армейского комиссара 2-го ранга Ланду, который к тому времени стал ответственным редактором газеты «Красная звезда», арестовали как участника антисоветского военно-фашистского военного заговора и на следующий год расстреляли. Но ни в 1925-м, ни в 1937-м военного заговора не существовало…
Кремль, где работали и жили вожди, охраняли воинские формирования. 9 февраля 1936 года политбюро приняло постановление: «Подчинить Комендатуру Кремля со всеми воинскими частями Наркомвнуделу».
Коменданта Кремля комдива Петра Пахомовича Ткалуна перевели в кадры госбезопасности. Заместителем Ткалуну прислали из Наркомата внутренних дел комбрига Сергея Игнатьевича Кондратьева, бывшего командира дивизии особого назначения имени Ф. Э. Дзержинского. Еще одним заместителем коменданта Московского Кремля — по внутренней охране — стал старший майор госбезопасности Александр Иванович Успенский.
Ткалуна освободили от должности в сентябре 1937 года, арестовали 8 января 1938 года и обвинили в подготовке заговора с целью арестовать членов политбюро и захватить Кремль. Коменданта здания правительства Павла Николаевича Брюханова обвинили в том, что он, дескать, по совету Ткалуна женился на Александре Виноградовой, сотруднице особого сектора ЦК. Виноградова была официанткой и обслуживала кремлевскую квартиру Сталина. Она будто бы должна была отравить вождя.
Арестованного в апреле 1938 года комбрига Кондратьева заставили подписать показания, что он собирался захватить Кремль силами полка специального назначения и отряда специального назначения, которые охраняли въезды и входы в Кремль, правительственные учреждения и квартиры вождей…
Но главной целью был маршал Тухачевский.
На февральско-мартовском (1937 года) пленуме ЦК, где шла речь о борьбе с врагами народа, нарком обороны маршал Ворошилов заявил, что положение в армии не вызывает тревоги, потому что сторонников Троцкого уже изгнали из Красной армии.
Ворошилов с трибуны обратился к Кагановичу:
— Лазарь Моисеевич, перед тем как я пошел на трибуну, сказал мне: «Посмотрим, как ты будешь себя критиковать»… Я ему сказал, что мне критиковать себя очень трудно, и вовсе не потому, что я не люблю самокритики, — особенно больших любителей самокритики, впрочем, среди нас немного найдется… Но положение мое, Лазарь Моисеевич, несколько особое. И потому, что я представляю армию, — это имеет «кое-какое» значение, — и потому, что в армии к настоящему моменту, к счастью, вскрыто пока не так много врагов. Говорю «к счастью», надеясь, что в Красной армии врагов вообще немного. Так оно и должно быть, ибо в армию партия посылает лучшие свои кадры…
Ворошилову не хотелось давать в обиду вооруженные силы, которыми он руководил больше десяти лет. Он гордился Красной армией.
— Я лично подхожу всегда осторожно при решении вопроса об увольнении человека из рядов армии. Приходится быть внимательным, даже если человек в прошлом был замешан в оппозиции… Частенько бывают у меня разговоры с органами товарища Ежова в отношении отдельных лиц, подлежащих изгнанию из рядов Красной армии. Иной раз приходится отстаивать отдельных лиц. Правда, сейчас можно попасть в очень неприятную историю: отстаиваешь человека, будучи уверен, что он честный, а потом оказывается, что он самый доподлинный враг. Но, невзирая на такую опасность, я все-таки эту свою линию, по-моему, правильную, сталинскую линию, буду и впредь проводить…
С наркомом не согласился глава правительства и вообще второй человек в стране — Вячеслав Молотов. Он, пожалуй, единственный в политбюро понимал масштабность сталинских замыслов и полностью их поддерживал.
Молотов с трибуны пленума обвинил Ворошилова в благодушии и предупредил наркома, что военное ведомство не останется в стороне от процесса массовых чисток:
— Военное ведомство — очень большое дело, проверяться его работа будет не сейчас, а несколько позже, и проверяться будет очень крепко… Если у нас во всех отраслях есть вредители, можем ли мы себе представить, что только там нет вредителей? Это было бы нелепо, это было бы благодушием…
Спокойное выступление Ворошилова резко выделялось на фоне речей других членов ЦК, докладывавших на пленуме о масштабах преступной работы окопавшихся повсюду троцкистов. Климента Ефремовича не поставили в известность о том, что нарком внутренних дел Ежов уже получил указание разобраться в армейских делах.
1 мая 1937 года, после военного парада на Красной площади, Ворошилов по традиции устроил у себя большой обед. Пришли члены политбюро и высшие командиры Красной армии. Во время этого обеда Сталин пообещал, что враги в армии скоро будут разоблачены, партия их сотрет в порошок, и провозгласил тост:
— За тех, кто, оставаясь верным партии, достойно займет свое место за славным столом в октябрьскую годовщину!
Слова эти прозвучали зловеще.
Далеко не всем, кто в тот день был в гостях у наркома, удалось остаться на свободе и через полгода отметить двадцатилетие Великого Октября…
Собственно, в мае 1937 года и началась большая чистка Красной армии. Для начала расстреляли самого крупного военного деятеля страны, который по праву должен был бы занимать пост наркома обороны, — маршала Михаила Николаевича Тухачевского, а с ним еще несколько крупных военачальников.
За два года до этого, 23 сентября 1935 года, «Правда» опубликовала постановление ЦК и Совнаркома «О введении персональных военных званий начальствующего состава РККА и об утверждении положения о прохождении службы командным и начальствующим составом РККА».
В Красной армии появились лейтенанты, старшие лейтенанты, капитаны, майоры, полковники и даже маршалы Советского Союза — звание, «персонально присваиваемое Правительством Союза ССР выдающимся и особо отличившимся лицам высшего командного состава».
20 ноября это звание получили первые пять военачальников: командующий Особой Дальневосточной армией Василий Константинович Блюхер, инспектор кавалерии РККА Семен Михайлович Буденный, нарком обороны Климент Ефремович Ворошилов, начальник Генерального штаба Александр Ильич Егоров, заместитель наркома Михаил Николаевич Тухачевский.
Из пяти первых маршалов троих расстреляют, Сталин сохранит Ворошилова и Буденного: звезд с неба не хватают, но преданы вождю до мозга костей.
Есть люди, которые и по сей день считают, что маршала Тухачевского наказали не зря, что он действительно был врагом: поддерживал тесные отношения с изгнанным из страны Троцким, готовил государственный переворот и свержение Сталина, собираясь стать диктатором… Материалы инсценированного суда над маршалом и его товарищами они читают как подлинный документ. Многие полагают, что нет дыма без огня: наверняка амбициозный маршал строил какие-то политические планы.
Имели ли эти подозрения и предположения реальную основу?
Фамилия Тухачевского замелькала в делах госбезопасности задолго до его расстрела. С конца двадцатых годов Михаил Николаевич воспринимался как неформальный вождь советской военной элиты. Тухачевскому сразу приклеили ярлык «бонапартиста».
Разработка Тухачевского продолжалась годами. Его, как и других видных военачальников, плотно окружали осведомители. В одном из документов, отправленных руководству страны, говорилось:
«В РККА преимущественно в высших учреждениях на службе состоит значительное количество бывшего кадрового офицерства. Эта категория военспецов является по своему бывшему и социальному положению наиболее чуждой Советской власти… Все они ждут падения Советской власти».
Арестованные Особым отделом давали показания о том, что Тухачевский намерен в благоприятной ситуации захватить власть, убить Сталина и установить военную диктатуру… Почему арестованные ставили свои подписи под заведомой неправдой? У людей, которых посадили и которым грозит если не расстрел, то многие годы в лагерях, есть масса оснований сотрудничать со следствием, делать то, что от них хотят, в надежде на снисхождение. А чекисты действовали по установленной для них методологии: выбивали показания на всех, а Сталин выбирал, что ему нужно в данный момент. Ненужное ждало своего часа…
КРАСНАЯ ПАПКА ОБЕРГРУППЕНФЮРЕРА ГЕЙДРИХА
О красной папке рассказал первый секретарь ЦК Никита Сергеевич Хрущев в заключительном слове на XXII съезде партии в 1961 году. По его словам, Гитлер, готовя нападение на нашу страну, через свою разведку ловко подбросил Сталину фальшивку о том, что маршал Тухачевский и другие высшие командиры Красной армии — агенты немецкого Генерального штаба.
Тухачевский был германофилом, поклонником немецкой армии, как и почти все высшее руководство Красной армии того времени. В те годы германский военный опыт тщательно изучался советскими военачальниками.
Сменивший Троцкого на посту наркома по военным и морским делам Фрунзе, высоко ценивший Генеральный штаб немецкой армии, писал: «Германия до самого последнего времени была государством с наиболее мощной, стройной системой организации вооруженных сил».
Советским военачальникам нравился ярко выраженный наступательный дух немецкой армии. Историки говорят об уважительном отношении командиров Красной армии к немецкой армии.
В доверительных беседах советские и немецкие офицеры еще в середине двадцатых обсуждали вопрос о судьбе Польши. 15 января 1923 года член ЦК и Исполкома Коминтерна Карл Радек сообщал Сталину о беседе с командующим рейхсвером генерал-полковником Хансом фон Сектом:
«Главком спрашивал нас, как будет реагировать Советская Россия на германо-польскую войну. Мы ответили, что мы не в состоянии дать ему точного ответа. Мое мнение таково, что нам теперь нельзя воевать, но мы этого не можем заявлять и не можем быть уверены, что такая война оставила бы нас зрителями».
Назначенный заместителем наркома иностранных дел Николай Николаевич Крестинский в мае 1933 года напутствовал Льва Михайловича Хинчука, сменившего его на посту полпреда в Берлине:
«Мы не возражали, когда немцы говорили об общем враге, то же делали наши военные. Но никаких положительных заявлений с нашей стороны, которые давали бы им право надеяться на нашу активную помощь, никогда не было… Мы никогда не давали обещания поддерживать германское правительство в его реваншистской войне против Польши».
Даже в 1933 году, уже после того, как немецкое правительство сформировал новый канцлер Адольф Гитлер, военное сотрудничество продолжалось. В мае на приеме в честь немецких гостей заместитель наркома обороны Тухачевский проникновенно сказал:
— Нас разделяет политика, а не наши чувства, чувства дружбы Красной армии к рейхсверу. Вы и мы, Германия и Советский Союз, сможем диктовать свои условия всему миру, если мы будем вместе.
Немецким офицерам сотрудничество двух армий пошло на пользу. Советским — во вред. Начиная с Тухачевского, многих офицеров расстреляли как немецких агентов.
Многие историки полагают, что если Тухачевский и не был шпионом, то уж точно пал жертвой немецкой разведки, которая подсунула чекистам умело сфабрикованную фальшивку, а подозрительный Сталин ей поверил… Эту версию изложил в своей книге руководитель гитлеровской политической разведки бригадефюрер СС Вальтер Шелленберг, известный по фильму «Семнадцать мгновений весны», где его блистательно играл Олег Николаевич Табаков.