Девушка и женщина бросали им червей одного за другим. Попадались червяки огромные, размером с кабачок. Другие были мелкие, не крупнее слизняка. Птицы заглатывали их целиком. Один бедолага попытался зарыться в землю, но великура в последний момент вытащила его из укрытия.
Миро сдавленно хихикал, а вот Мари была в ужасе. Наконец жуткое кормление подошло к концу, и великуры, сытые и вялые, как коровы, лениво побрели прочь. Вскоре у ворот осталась только одна молоденькая птичка, ещё не сменившая зимнего оперения. Она пронзительно квохтала, разевая клюв.
– Кажется, она не наелась, – догадалась кормившая птиц девушка.
– Мы этого так не оставим, верно? – Женщина склонилась над тачкой, вытащила последнего жирного червя и с улыбкой бросила его молодой великуре. Птица радостно посеменила прочь, а женщина и девочка быстро выскользнули за ворота.
В саду снова воцарилась тишина.
– Кто это был? – спросила Имоджен.
– Да так, никто, – пожал плечами Миро. – Не имеет значения…
Но что-то подсказывало Имоджен, что он ошибается. «Не имеет значения для кого?» – подумала она.
Глава 27
Так проходили дни. Имоджен, Мари и Миро гонялись друг за другом по всему замку, ловко огибая бесчисленные предметы королевской коллекции. Некоторые комнаты были до потолка набиты диковинками: кораллами, окаменелостями, чешуйками последнего дракона. В такие помещения нужно было входить с осторожностью ниндзя. Малейшая оплошность, случайный чих могли привести к катастрофе стоимостью в тысячи крон.
Всё пошло прахом, когда дети сели играть в шахматы. В библиотеке были три шахматные доски, и Миро играл на всех трёх сразу. Играл он сам с собой.
– Значит, ты играешь и белыми, и чёрными? – спросила Имоджен. – Одновременно?
– Нет. Я играю белыми, когда стою здесь… – Миро обошёл вокруг стола. – А чёрными, когда здесь.
– Но ты всё равно всегда заранее знаешь, что задумал твой противник?
– Да.
– И ты всегда выигрываешь?
– В общем, да… Но партия длится очень долго. Вот эта, например, продолжается уже несколько лет, ещё с тех пор, как мои родители…
– По-моему, это скучно, – зевнула Имоджен.
– Хочешь сыграть белыми? – предложил принц. – Начни с того места, где я остановился.
– Нет, я хочу начать сначала! – И Имоджен начала заново расставлять фигуры.
— Посмотрим, кто из нас окажется прав! В белых перчатках преступников не ловят!..
– Стой! – закричал Миро и, подскочив к девочке, выхватил из её руки коня. – Это нечестно!
– Нечестно?! – возмутилась Имоджен. – Да вся твоя игра – это сплошное жульничество! Или мы начинаем сначала, или я не играю! – И чтобы показать, что не шутит, она продолжила переставлять пешки во второй ряд.
С Гуриным мы занялись изучением архивных уголовных дел на судимых за убийство, грабежи и кражи. Большинство из этих людей после отбытия срока наказания проживало за пределами нашего района. В местные органы внутренних дел ушли запросы о проверке, где эти люди находились в момент совершения убийства.
– Поставь пешку, – велел Миро и, потеряв самообладание, забегал вокруг стола, пытаясь переставить фигуры на те места, где они стояли раньше. Имоджен молча наблюдала за ним. Нет, всё-таки глаза у него слишком широко расставлены!
– Вообще-то это игра для двоих, – сказала она. – Ты не можешь управлять каждым её ходом!
Миро вспыхнул. Имоджен улыбнулась. Она поняла, что задела принца за живое.
Борис собрал со стола бумаги, аккуратно сложил их в папку, неторопливо завязал ее тесемки и, откинувшись на спинку стула, задумчиво потер подбородок, сказал:
– Ты обещала! – закричал принц.
— Возможно, все-таки прав Неклюдов? А мы с тобой ломаем головы, велосипед изобретаем. Ведь против Черевача такие веские улики, как кровь убитого на одежде и обуви!..
– Что именно? – не поняла девочка.
– Быть моим другом!
— Знаешь, Борис, — устало ответил я, — один умный человек заметил: то, что слишком правдоподобно выглядит, обычно не согласуется с истиной, а она редко когда лежит на поверхности, особенно в нашем деле. Франс не случайно утверждал, что наиболее правдоподобно выглядит документ, который подделан...
– Вот именно – другом! Другом, а не слугой! – Она схватила с доски белого коня. – Чувствуешь разницу?
— Что ты этим хочешь сказать? — насторожился Гурин.
— Я хочу сказать, что кровью Черевач мог запачкаться, когда зашел в дом. Ты же видел брызги крови на стенах, на дверной коробке и на шкафу!
«На шкафу... — я еще раз мысленно повторил это слово, пытаясь поймать ускользавшую мысль. — Шкаф... Стоп! В нем хранились пропавшие триста рублей! Та-ак...»
– Поставь коня на место сейчас же! Или я позову королевскую стражу!
Словно угадывая мои мысли, Гурин, все так же потирая подбородок, медленно сказал:
— Черевач утверждает, что свет в комнате зажег он. Погожельская обнаружила убитого Дивнеля, когда в комнате уже горел свет. Стало быть, если поверить в искренность Черевача, она туда зашла после него. Значит, деньги...
– Ты не имеешь права мне приказывать!
— Да, Борис. Их могли взять только трое: преступник, Черевач либо Погожельская...
— Если они там были, эти деньги, — вздохнул Гурин и спросил: — Ты у Черевача интересовался, знал ли он художника по имени Пантелей?
– Ещё как имею! Хочешь убедиться? Поставь. На. Место. Моего. Коня.
— Спрашивал. Не знает. Говорит, что, когда Дивнеля перевели в их отряд, он вроде вспоминал о каком-то художнике. Впрочем, художник уже установлен.
Ещё чего не хватало! Не на ту напал! Имоджен махнула рукой, сбросив все шахматные фигуры на пол.
— Каким образом? — поинтересовался Борис.
Миро взвыл:
— Из колонии, где отбывал срок наказания Дивнель, пришел ответ на мой запрос. Григорьев Пантелей Егорович после освобождения убыл на постоянное место жительства в город Орел. Послал запрос туда. Откровенно говоря, ответа жду с нетерпением...
– Убирайся отсюда!
Гурин вытащил из лежавшей на столе пачки сигарету, но закуривать не стал — повертев в пальцах сигарету, опять сунул ее в пачку, спросил:
– Идём, Мари, – повернулась Имоджен к сестре. Но та не тронулась с места. – Мы уходим. С меня хватит!
Мари отрицательно покачала головой.
— А что у нас есть против Григорьева? Даже если он и приезжал в Соколово, то попробуй докажи это! Если не глуп, то следов постарается не оставить. В гостинице, конечно, не зарегистрирован?
– Ты серьёзно? – сощурилась Имоджен.
– Я не хочу уходить, – сказала Мари.
— Нет. Я проверял. Но мог ведь быть и под другой фамилией! Мог и вообще провести ночь где-либо в ином месте, если, конечно, задерживался в нашем городе: ему проще не задерживаться, сразу исчезнуть...
– Вздор!
Гурин не ответил, думая о чем-то своем.
Имоджен шагнула к сестре, чтобы схватить её за руку, но Миро встал между ними.
– Ты что, не понимаешь? – прошипел он. – Ты не имеешь права ей приказывать!
Ответ из Орла поступил утром. Четыре строчки на телетайпной ленте: «Григорьев Пантелей Егорович 30 мая с. г. за мелкое хулиганство арестован на 15 суток...»
Он так близко подошёл к Имоджен, что ей захотелось его ударить. Или с силой наступить ему на ногу. Или сделать что-нибудь такое, что заставило бы его пожалеть, а Мари – слушаться.
Значит, алиби у Григорьева железное! Лопнула и эта цепочка. Настроение у меня окончательно испортилось.
Около часа дня, когда я собирался идти в столовую, неожиданно пришел Митрофанов. В новеньком светлом костюме, с планкой орденских колодок на груди, он выглядел нарядно, празднично, и я невольно спросил:
Но Имоджен не могла драться с ними обоими сразу, поэтому она повернулась и вышла из библиотеки. Пройдя через ворота замка, она зашагала через площадь. Вскоре девочка уже брела по оживлённым улочкам города.
— Ради чего это вы, Семенович, принарядились?
Глава 28
— Да вот, понимаешь, в пионерском лагере был. О войне детишкам рассказывал. Уговорили еще и в ГПТУ выступить, вот и заглянул к тебе по пути. Есть один разговор, точнее, про одного жулика. Хочу сказать, сделал пометку, может, пригодится. Работал у нас раньше на консервном такой Кондрашук Иосиф. Темная личность, скажу тебе. Сидел после войны. Недолго у нас проработал, но память о себе плохую оставил. И на руку нечист был, и выпить не дурак. Лечился от алкоголя. Избавились мы от него осенью прошлого года. Сейчас в горпо грузчиком работает, товары, точнее, по магазинам развозит. Вот вчера на заводе и зашел разговор о нем. Рабочие наши говорят: костюм себе новый купил, а сыну мотоцикл. Да и в рестораны начал заглядывать, хотя раньше копейки за душой не имел. Ты, это самое, приглядись к нему, может, куда залез? Да и другое имей на примете: может, он и кокнул того Дивнеля. Вроде знаком с ним был, по пьянке как-то объяснялся нашему грузчику Петру Кулажину. Говорил: вроде у этого Дивнеля грошей мильены... Да, к этому Кондрашуку недавно мужик один подозрительный приезжал. Родственник или знакомый, точно я не разузнал. Точнее, мне об этом тоже сегодня Кулажин сказал...
О Кондрашуке мне уже говорила вчера буфетчица павильона «Лето». В последние дни он стал часто захаживать туда, сорит деньгами, угощает других.
На перекрёстке, недалеко от замка, Имоджен сшибала на землю черепа со стены дома, наслаждаясь сухим треском, с которым они разлетелись по булыжной мостовой. Теперь они были похожи на осколки огромной яичной скорлупы.
Необходимые сведения о Кондрашуке мы уже собрали. В сорок пятом судим за связь с бандами. В последние годы трижды лечился от алкоголя. Зарплату получает жена, поэтому денег у него быть не должно.
— Спасибо, Семенович, — поблагодарил я Митрофанова.
– Ага, теперь вы не такие страшные? – прошипела Имоджен, давя костяные обломки каблуком.
Она хотела, чтобы этой ночью скреты были особенно шумными. Она хотела, чтобы Мари до смерти испугалась. То, как она пряталась за спину Миро… было просто возмутительно! Как будто они заранее сговорились!
— Да чего там! — смущенно отмахнулся он. — Мы все должны помогать вам. Задача у нас одна. — И предложил: — Пойдем, поговоришь с Кулажиным. Я его предупредил.
Ну и ладно. Имоджен и без Мари обойдётся. Зачем она ей нужна? Имоджен сейчас найдёт дверь в дереве и уйдёт, вот так-то! И ей ни капельки не будет стыдно, что она вернётся домой без младшей сестры. Конечно, мама немного погрустит, но через несколько дней наверняка разрешит ей занять комнату Мари.
Петр Иванович Кулажин, пожилой, седоволосый мужчина, ждал нас на проходной консервного завода. Мы зашли в конторку мастера, и Кулажин неторопливо и немногословно рассказал мне:
Имоджен шла не разбирая дороги. Она даже не заметила, как изменились дома вокруг – в этой части города они как будто съёжились. Она не замечала ни бродячих собак, ни старика, проводившего её взглядом странных, с жёлтыми белками, глаз.
— С Кондрашуком живу по соседству. Забор к забору. Ну, как соседи, хорошие отношения поддерживаем. Правда, не так уж и дружны, но иногда встречаемся. Вышли как-то покурить с ним на улицу, он и говорит: «Недавно узнал такое об одном мужике, что, если бы тот знал, сразу бы десяток тысяч отверстал, чтоб только молчал!» Я еще спросил: «А кто такой?» Он выпивши крепко был и говорит: «Есть такой, на хуторе живет, прохиндей. Но я из него душу выколочу, будь спокоен!» Постояли, покурили, а Кондрашук опять говорит: «Золото у этого Казика есть. Знаю, откуда оно. Только вот как тряхнуть его? Мужик твердый, на испуг не возьмешь!» Я тогда не обратил на это внимания: чего с пьяного возьмешь? И вот сегодня, когда Семенович рассказал об убийстве старика на хуторе, припомнил я тот разговор с Кондрашуком. Вспомнил, что примерно неделю назад у него две ночи ночевал какой-то мужчина, а потом у Кондрашука вдруг деньги появились.
Только когда мимо с визгом пробежала босая девочка, на вид не старше Имоджен, она впервые огляделась по сторонам. Девочка скрылась в толпе. Из открытого окна плыл запах жареных колбасок. Это сразу напомнило Имоджен субботние походы в мясную лавку, где мама обычно покупала столько еды, чтобы хватило «прокормить стаю голодных волков». При этом мама грозно рычала, а Мари пряталась за Имоджен и пищала: «Можно я буду волчонком?»
— А вы сами видели этого гостя?
– Нет, нельзя, – мстительно ответила Имоджен, представив, что сестра стоит прямо перед ней.
— Видел раз, когда он умывался во дворе, но не обратил на него внимания: гость и гость...
Вскоре она вышла на маленькую площадь с фонтаном. Он был сделан в виде каменных птиц, стоящих друг у друга на спинах и образовывающих сложную пирамиду из ног и крыльев. Несмотря на то что многие птицы какое-то время назад лишились голов, в них до сих пор можно было без труда опознать великур. По замыслу скульптора из клюва верхней птицы должна была бить струя воды, но сейчас никакой воды в фонтане не было.
Я уточнил у Кулажина еще некоторые детали и вернулся в отдел. Там меня ждало сообщение на мой запрос в Витебск. Оказывается, убитый при загадочных обстоятельствах Дивнель Казимир Иосифович еще в апреле 1946 года пропал без вести при ликвидации банды атамана Гальченки, действовавшей на территории западных областей Украины. Тогда Дивнель служил в войсках НКВД. Более того, как сообщили из Витебска, там на одной из улиц и ныне живут и здравствуют две старших сестры Дивнеля.
Я помчался в прокуратуру к Гурину. Никогда не терявший самообладания Борис, прочитав сообщение из Витебска, удивленно свистнул и после долгой паузы сказал:
Издалека послышался собачий лай. Люди вокруг начали озираться, пытаясь понять, откуда доносится шум. Какая-то женщина загнала стайку ребятишек в дом и закрыла за ними дверь. Имоджен устало опустилась на крыльцо дома и подобрала ноги, чтобы не мешать прохожим.
— Тут не только уголовщиной пахнет. Тут, чувствую, иным душком отдает. Нужно срочно связаться с работниками КГБ и немедленно выслать в Витебск фотографию Дивнеля!
Лай становился всё громче, из окон домов стали высовываться люди. В толпе нарастало волнение. Оно разбегалось от главной улицы, как искра по шнуру. Люди с криком отпрыгивали в стороны. Прежде чем искра успела добраться до площади, толпа расступилась. Живая петарда вылетела из гущи людей, кубарем прокатилась по земле и вскочила на ноги – и всё это за считаные секунды!
Фотографию Дивнеля в Витебск направили нарочным. А утром поступил ответ: сестры Дивнеля не опознали в изображенном на фотографии мужчине своего брата. И события закрутились, замелькали, как кадры кинохроники.
Имоджен никогда в жизни не видела, чтобы человек мог быть настолько быстрым! Живая петарда оказалась худенькой девушкой, одетой во всё зелёное, с волосами, зачёсанными в два тугих пучка по бокам головы. В одной руке она сжимала кроличью тушку. Имоджен мгновенно её узнала. Это была та самая смуглая девушка, которая кормила великур!
Кто-то громко закричал сверху:
Для расследования убийства человека, присвоившего себе фамилию Дивнеля, была создана полнокровная оперативная группа. В состав ее вошли и работники комитета государственной безопасности. Мы с Гуриным срочно вылетели на Украину.
– Лофкинья, они уже близко! Беги!
Но было уже поздно. Собаки – сплошные клыки и налитые мышцы – с лаем ворвались на площадь. Девушка повернулась, чтобы бежать, но псы преградили ей путь. Тогда она бросилась к фонтану и вскарабкалась на него, задрав ноги, чтобы уберечь лодыжки от щёлкающих собачьих пастей.
Проблески алого цвета и звонкий цокот копыт возвестили о прибытии хозяев псов. Имоджен пришлось встать на цыпочки, чтобы лучше видеть за спинами взрослых.
8
Так уж повелось среди работников уголовного розыска: если ты по делам службы приехал в чужой город, незнакомый тебе до этого коллега по трудной и подчас опасной профессии — оперуполномоченный местного уголовного розыска без лишних слов отложит в сторону свои срочные и сверхсрочные дела и примет самое активное участие в том деле, ради которого ты приехал.
На площадь въехали два всадника в алых камзолах и пернатых шлемах королевских стражей. Один из них был толстый, второй худой, но в остальном их было не отличить друг от друга. Всадники прогарцевали вокруг фонтана, оттеснив зевак к стенам домов. Девушка забралась ещё выше, не выпуская из руки кролика.
Тернопольские товарищи встретили меня и Гурина радушно; узнав о цели нашего приезда, прикомандировали к нам двух работников уголовного розыска. Трое суток мы копались в архивах, ездили по городу и области, встречались и разговаривали с нужными нам людьми. На четвертый день работу закончили.
– Игра окончена, – крикнул тощий страж. – Тебе известно, что лесным запрещено охотиться, а мне известно, что ты не в мясной лавке взяла этого кролика! Так что слезай, голубушка, подобру-поздорову. Ты ведь не хочешь, чтобы мы разрушили этот прекрасный фонтан?
В вагоне было душно, и я долго не мог уснуть. На нижней полке посапывал Гурин, монотонно стучали на стыках рельсов колеса. Я смотрел на проплывающие за окном в фиолетовых сумерках поля и перебирал в памяти события трех, заполненных до предела работой суток командировки.
Девушка стрельнула глазами на стража, потом на толпу. Её лицо исказилось от напряжения. Наконец она быстро кивнула.
...Он вошел в кабинет как-то боком, сгорбившись, нерешительно откашлялся в свою окладистую бородку и сказал:
— По повестке я. Вчера участковый принес.
– Ян, отзови собак, – приказал страж.
Я бегло взглянул на повестку, кивнул на стул:
— Присаживайтесь, товарищ Стрельцов.
Его товарищ свистнул, и псы нехотя повиновались, не сводя глаз с близкой добычи.
Из-под лохматых бровей он пытливо взглянул на меня, сказал:
Девушка спустила одну ногу. Поболтала ею, отыскивая спину каменной птицы. Нащупав опору, она переставила вторую ногу.
— Думал, что таких, как я, в этом заведении называют иначе — гражданин, а то и проще, без всякой приставки к фамилии...
– Вот так, умница. Давай спускайся. – Тощий страж повернулся к товарищу и осклабился. – Я же тебе говорил, что лесные – народ послушный. Нужно только разговаривать с ними пожёстче, сразу показать, кто тут главный.
— Для нас, Иван Тимофеевич, вы сейчас — товарищ Стрельцов. За совершенное после войны преступление вас наказали, а теперь вы — полноправный гражданин нашего общества.
Но когда он снова повернулся к фонтану, у него вытянулось лицо. Девушка швырнула кролика на мостовую и прыгнула – сжатые кулаки взметнулись вверх, юбка раздулась как колокол. Толпа дружно ахнула.
Он пригладил ладонью пушок на голове, ответил:
Девушка с глухим стуком приземлилась на спину лошади и схватила стража сзади. Лошадь описала круг и взбрыкнула, пытаясь сбросить с себя ношу, но оба всадника чудом усидели.
— Верно сказали: свое я отбыл — десять лет от звонка до звонка. Только вот и на старости не дает покоя один вопрос: на кого же я руку тогда поднял? У меня двое сыновей, оба женаты. Один фельдшером работает, второй трактористом. Внуки есть. Живем — дай бог каждому! И выходит, что в сорок пятом я замахнулся оружием на детей и внуков своих. Вот оно как получается, товарищ начальник...
Собаки передрались из-за дохлого кролика и в считаные секунды разорвали его в клочья.
Контакт со свидетелем был установлен легко, и я удивился этой легкости. Но размышлять над этим не было времени: по опыту знал, что такие контакты держатся на волоске — пока речь идет об отвлеченных, не имеющих отношения к допросу вещах, свидетель откровенен, держится непринужденно. Тут важно исподволь, незаметно для свидетеля, направить разговор в нужное тебе русло. Тогда необходимый для допроса контакт сохранится. И я сказал:
Пытаясь вырваться из рук девушки, страж дотянулся до своего сапога и вытащил оттуда кинжал. На этот раз лошадь встала на дыбы. На долю мгновения происходящее стало походить на афишу прекрасного приключенческого фильма. Имоджен смотрела разинув рот.
— Были тогда и в бандах случайные люди. Вы это знаете, Иван Тимофеевич, не хуже моего.
Потом оба всадника грохнулись на землю.
— Да, конечно, — подхватил Стрельцов. — Но были и другие. Возьмите, например, нашего атамана Гальченку. Это же зверь, а не человек был!
Имоджен толком не разглядела, что произошло дальше. Люди с громкими криками начали разбегаться. Собаки взбесились и бросились за ними, разрывая зубами одежду. Имоджен промчалась мимо фонтана в сторону улицы, с которой вышла на площадь, но она была плотно забита людьми, пытающимися вырваться. Обернувшись, девочка увидела, что «живая петарда» и страж, сцепившись, катаются по земле, как восьмилапое чудище. Страж выронил свой кинжал и одной рукой тянулся к нему, а другой держал девушку за волосы. Маленькая чёрная шкатулка вывалилась из его кармана и упала рядом с кинжалом.
— Были и другие, подобные атаману.
Имоджен не могла допустить, чтобы страж ранил девушку. Ведь та не сделала ничего плохого. Подумаешь, охотилась на кроликов! Разве справедливо преследовать её за то, за что Блазен получает славу, всеобщую любовь и бесплатное пиво? Имоджен бросилась к кинжалу, и страж удивлённо посмотрел на неё. Шлем свалился с его головы, обнажив лоснящиеся залысины.
— Были, — согласился Стрельцов. — Вот тот же Седлюк...
– Дай сюда! – рявкнул он.
Я раскрыл лежавший на столе альбом:
— Взгляните, Иван Тимофеевич, не встретите ли здесь своих знакомых?
Имоджен схватила кинжал и коробочку. Она и не думала помогать стражу. Он совсем не похож на хорошего человека.
Стрельцов выудил из кармана пиджака очки, нацепил их на нос и склонился над альбомом.
Выпрямившись, Имоджен заметила узенький, не больше полуметра в ширину, переулочек между домами.
— Этих двоих я не знаю. Это вот Гальченко Борис, а это Седлюк. Помощник атамана. И сейчас еще отчетливо помню его, хоть и времени много минуло с тех пор. Невысокий, кряжистый, рыжий. Взгляд свирепый. Посмотрит на тебя и, кажется, насквозь прожигает. Со своими, кто провинился, сам расправлялся. Прежде чем убить, мучил долго. Помню, Василя Романчука на трое суток привязал к дереву возле муравьиной кучи... А на этой фотокарточке изображен двоюродный брат Седлюка Семка Ковальчук. Тоже изверг был, не приведи господь! Энкаведешников и милиционеров вешал вверх ногами и кожу с них полосами снимал...
– Отдай сейчас же! – взревел страж. – Пока я тебя не выпотрошил!
Пожелтевший от табака палец Стрельцова уперся в фотографию убитого в Новоселках человека, и у меня что-то екнуло в груди, и от сердца к голове и ногам пошел все нарастающий жар.
Имоджен молча помотала головой.
— Что с вами? — тревожно спросил Стрельцов. — Вы как-то в лице изменились сразу!
Смирившись с потерей кинжала, страж повернулся к своей пленнице и схватил её обеими руками. Девушка стала брыкаться, пытаясь вырваться.
— Ничего, ничего, — потер я ладонями виски. — Это бывает, слабость, видно. Последние десять дней почти не отдыхал.
Но Имоджен больше не могла терять время. Второй страж уже бежал к ней. Она бросилась наутёк с кинжалом в одной руке и чёрной коробочкой в другой.
— Да-а, не позавидуешь вашей работе! — сказал Стрельцов. Прощаясь, он протянул мне руку и, пряча в бороду хитроватую улыбку, спросил: — А зачем все-таки вызывали?
Глава 29
— Да так, поговорить, — я тоже улыбнулся. — Всего вам доброго, Иван Тимофеевич! Думаю, мы еще встретимся с вами.
Имоджен мчалась по переулку. Вслед ей неслись крики второго стража.
Пришел Гурин, сообщил:
– Именем короля, остановись! – надрывался он, но Имоджен продолжала бежать.
— Только что закончил просмотр архивных материалов на банду Гальченко. Оказывается, сам главарь погиб в последнем бою с чекистами, около двух десятков человек сдались, а вот судьба двух бандитов — Седлюка и Ковальчука — неизвестна...
Переулок сужался, стены царапали её плечи. Имоджен на бегу сунула коробочку в карман туники и обернулась. Страж не отставал, но он был слишком толстым, чтобы втиснуться в переулок лицом вперёд. Поэтому он бежал бочком, как краб, вытянув вперёд одну руку.
— Судьба одного из них прояснилась, — сказал я и коротко передал Гурину содержание разговора со Стрельцовым.
Вскоре Имоджен тоже пришлось развернуться боком. На таком расстоянии трудно оценить ширину просвета в конце. Оставалось только надеяться, что она сможет в него протиснуться.
— Да-а... — покрутил головой Борис и пытливо посмотрел на меня: — А что, если тот рыжий, с которым накануне своей гибели встречался Дивнель-Ковальчук, и есть Седлюк?
Когда стены сомкнулись так тесно, что Имоджен уже не могла даже повернуть голову, чтобы посмотреть, что творится за её спиной, крики смолкли. Но странные надсадные хрипы подсказывали, что страж всё ещё позади. Имоджен сделала глубокой вдох, чувствуя, как стены сдавливают её с обеих сторон. Луч света был уже совсем рядом.
— Сам думаю об этом, — признался я. — Давай закажем телефонный разговор с Соколовом. Пусть так еще раз у Рысака уточнят приметы его обидчика и попытаются найти того мужчину. Фотографию Седлюка пересылать не будем, сами привезем. Надо заканчивать тут работу...
Первой на свободу вырвалась её левая рука. Имоджен вцепилась пальцами в угол стены и с усилием вырвалась на залитую солнцем улицу. Её туника зацепилась за камни и порвалась, оставив клочок ткани в переулке.
Улица, на которой очутилась Имоджен, была тихой и спокойной. Парочки безмятежно прогуливались под ручку. Женщина, высунувшись в окно, развешивала бельё. На противоположной стороне умывалась кошка.
Сергей Петрашевич встретил нас на вокзале.
— Что нового в отделе? — спросил я шофера.
Имоджен оглянулась в тёмный тоннель, в сумраке которого можно было разглядеть потное лицо стража. Сейчас он был похож на крысу, застрявшую в носике садовой лейки. Имоджен даже стало жаль его. Ну, совсем чуть-чуть.
Сергей тронул с места машину и неторопливо ответил:
— Вчера задержали рыжего, о котором вы звонили.
Она проверила, на месте ли маленькая чёрная коробочка, и привязала к ноге кинжал. Имоджен искренне надеялась, что девушке тоже удалось сбежать.
— Задержали? — я вдруг почувствовал смутную тревогу.
Она энергично зашагала прочь от тёмного переулка в сторону пригородов Ярославии, в сторону леса, в сторону дома.
— Ага, в Озерном задержали, — кивнул Петрашевич. — Я сам туда ездил с майором Неклюдовым.
— А где сейчас этот рыжий?
Глава 30
— Где ж ему быть, как не в изоляторе временного содержания! — усмехнулся Сергей. — Его Гошка Рысак уже опознал. А сегодня туда же, в ИВС, майор Неклюдов самолично определил и мужика, у которого несколько дней проживал этот рыжий...
Имоджен стояла перед городскими воротами. Если уж она всерьёз решила отыскать путь домой, то нужно делать это прямо сейчас. Ей совершенно не хотелось бродить по лесу после наступления темноты. Тем более теперь, когда она знала о скретах. И когда осталась без Мари.
Петрашевич что-то говорил еще, но я уже не слышал его. Тревога стала острее. Не наломал ли тут дров Неклюдов? Тот ли это рыжий, который нужен нам? А если ошибка?
Если она пойдёт быстрым шагом, у неё будет примерно полчаса, чтобы найти дверь… или повернуть назад. Может быть, она сможет открыть дверь с помощью кинжала.
— Давай быстрее в отдел! — приказал я шоферу, проклиная себя в душе за позавчерашний звонок в Соколово. Вот и расхлебывай заваренную самим же кашу! Как пить дать будет незаконное задержание!..
Какой-то человек стоял у городской стены, глядя через луга на темневший вдали лес. Солнце ещё не село, но под деревьями уже сгустились тени, золото и зелень пятнами просвечивали сквозь сумрак.
Неклюдов встретил меня с неподдельной радостью. Обложившись бумагами, он сидел в моем кабинете.
Мужчина был одет в бархатный сюртук и отороченную мехом шляпу. «Может быть, он знает короткую дорогу через луга?» – подумала Имоджен и откашлялась, приготовившись заговорить своим самым взрослым голосом. Должно быть, мужчина это услышал, потому что он повернулся к ней. У него не было одного глаза.
— Наконец-то! — шумно заговорил он, пожимая мне руку. — Я тут один совсем запарился. Работы невпроворот! Помощников, конечно, начальник отдела выделил, но хлопцы молодые, что с них возьмешь!.. А ты чего смотришь на меня такой букой? Что-либо стряслось?
— Расскажи, что с рыжим и Кондрашуком, которых ты задержал? — сухо попросил я.
– Ой! – воскликнула Имоджен. Нет, она совсем не так хотела начать разговор. Пришлось сделать ещё одну попытку. – Простите, вы не знаете, как быстрее всего добраться до леса?
Мужчина удивлённо посмотрел на неё:
— A-а, вон в чем дело! — засмеялся Неклюдов. — Можешь не переживать, все сделано по закону. Презумпция невиновности на сей раз не нарушена. — И уже серьезным голосом заговорил: — Позволь коротко ввести тебя в курс дела. Как ты догадываешься, сигналов и сообщений от членов оперативной группы поступало много. На их проверку уходило немало времени, а толку никакого! И вот, когда ты позвонил из Тернополя, я сразу понял: вы с Гуриным стоите на правильном пути к раскрытию убийства. Прикинул: документами Дивнеля, вероятно, воспользовался другой человек. И жил под личиной Дивнеля скорее всего кто-либо из участников банды Гальченки. Когда ты сообщил, что один из неразысканных до сих пор бандитов по внешности рыжий, меня это насторожило, и я подумал, что рыжий мужчина, с которым в Соколове встречался Дивнель, здесь появился не случайно. Конечно, могло быть и простое стечение обстоятельств, но тем не менее этого рыжего нужно было срочно найти. Я уточнил у Рысака его приметы и направил в горрайотделы области ориентировки. Потом, перелистывая уголовное дело, натолкнулся на протокол допроса грузчика консервного завода Кулажина, и меня заинтересовал его сосед. Откуда у Кондрашука появились деньги? И что за гость у него был? Поехал к Кулажину. Гостя Кондрашука он не рассмотрел хорошо, но сказал, что тот был рыжий. Я подумал: не часто ли путается у нас под ногами этот рыжий? И взялся за Кондрашука. Сначала он вообще отвергал даже факт приезда к нему гостя. Тогда я рискнул произвести в его доме обыск. В кладовой обнаружил сверток с крупной суммой денег и тремя золотыми кольцами. На допросе Кондрашук вынужден был рассказать вот что. Первого июня в павильоне горпарка он познакомился с мужчиной, который назвался Халецким Иваном Ивановичем. Тот щедро угостил Кондрашука и попросился к нему переночевать, так как в гостинице мест не было. Я проверил: точно в тот день все места были заняты. Кондрашук привел Халецкого домой, а ночью вытащил у него из кармана деньги и кольца...
– Знаю, как не знать. Но вот что я тебе скажу, девочка. Понятия не имею, от чего ты убегаешь, но в лесу всё намного хуже.
Неклюдов закурил, бросил в пепельницу спичку, заметил:
— Врет, конечно, Кондрашук. Знает он Халецкого давно!
– И вовсе я не убегаю! – вскинулась Имоджен.
— А ему этот Халецкий говорил, откуда он и с какой целью приехал в Соколово?
– Тогда почему ты одета как мальчик? – Едва заметная улыбка скользнула по лицу незнакомца.
— Нет, не говорил, да Кондрашук якобы и не спрашивал у него. После совершения кражи, по его словам, он ушел из дома и трое суток пьянствовал.
– Я не боюсь Колсанейских лесов! – упрямо заявила девочка вместо ответа. – Я смогу за себя постоять!
— Значит, ты задержал его за кражу денег и колец?
Не успела она договорить, как поняла, что это неправда. Она устала, давно не ела и страшно боялась скретов. Этот одноглазый мужчина прав: уже слишком поздно.
— Пока да, но, думаю, он — соучастник убийства.
Имоджен прислонилась к стене и уставилась в лицо незнакомцу. Кожа на месте отсутствующего глаза бугрилась, как на ломтике грейпфрута.
— Почему?
– Это скрет сотворил такое с вашим глазом? – неожиданно даже для самой себя спросила Имоджен. Мужчина покачал головой. – А кто тогда? Какой-то зверь? Вы поэтому так боитесь леса?
Неклюдов дважды подряд затянулся, ткнул в пепельницу окурок, сказал:
– Это был не зверь.
– Человек?!
– Сакра! Проклятье! Ты задаёшь слишком много вопросов. Лучше беги скорее домой, к маме.
— Дело вот в чем. Вчера в Озерном по нашей ориентировке задержали Халецкого. При нем оказался чемоданчик с деньгами, тридцатью золотыми коронками и двенадцатью такими же, как у Кондрашука, кольцами. В чемодане был и золотой крест, на котором оказались бурые, похожие на кровь пятна. Крест я направил на экспертизу. Час назад мне звонил эксперт-биолог: кровь на кресте тождественна группе крови Дивнеля. Дня через два заключение будет готово — нужно произвести сложные биологические исследования. И вот еще что. При личном обыске у Халецкого я изъял шесть паспортов на разные фамилии, но с фотокарточками Халецкого. Паспорта тоже направил на экспертизу.
Имоджен с вызовом скрестила на груди руки и сощурилась. Она терпеть не могла, когда ей указывали, что делать!
– Может, и побегу. Между прочим, мне вообще не следует разговаривать с незнакомцами!
— Что говорит Халецкий?
– Вот как? Зачем же ты тогда стала спрашивать у меня дорогу? Я каждый вечер стою на этом месте, а тебя вижу здесь впервые.
— Молчит. При задержании пытался выбросить чемоданчик.
Имоджен открыла было рот, чтобы огрызнуться, но поняла, что лучше вести себя повежливее.
— Черевача отпустил?
– Простите, – пробурчала она, опустив руки. – Не стоило мне так грубить… А почему вы приходите сюда каждый день?
— Отпустил, — как от зубной боли, поморщился Неклюдов и спросил: — А что у тебя нового?
Я коротко рассказал о результатах поездки в Тернополь. Неклюдов предложил:
– Ладно, – вздохнул мужчина. – Так и быть, расскажу. Я прихожу сюда, чтобы смотреть на лес. Раньше я жил там, в чаще, среди деревьев.
— Может, с учетом добытых на Украине данных допросим Халецкого? Дай-ка, я еще раз взгляну на фотокарточку Седлюка. Да-а... Что-то похожее есть, но трудно с уверенностью сказать: фотография, судя по всему, еще предвоенных лет, а за такое время человек может очень сильно внешне измениться. Без экспертизы и тут нам не обойтись...
– Но вы же сами сказали, что там опасно!
9
– Так, кто рассказывает историю – ты или я?
Имоджен потупилась:
Всегда любопытно посмотреть на человека, которого еще не видел, но о котором уже сложилось определенное представление. Но на этот раз внешнее сходство между оригиналом и созданным в моем воображении обликом этого человека было несовместимым. Я представлял его еще моложавым, статным мужчиной, а в кабинет вошел в сопровождении сержанта милиции сгорбленный, неряшливо одетый пожилой человек. Он покорно сел на предложенный стул и принялся неторопливо рассматривать меня. Его обрюзгшее, заросшее трехдневной щетиной лицо было равнодушным, каким-то безучастным ко всему, словно окаменевшим.
– Вы.
Я достал из папки протокол допроса, положил его перед собой на стол, спросил:
– Для меня дом – это не стены и крыша. Это не город. Я из тех лесных, при встрече с которыми вы, местные, привыкли переходить на другую сторону улицы.
— Ваша фамилия, имя, отчество?
Имоджен понятия не имела, кто такие лесные и что представляют собой местные, но что-то подсказало ей, что мужчина больше не потерпит никаких вопросов, поэтому она прикусила язык.
Мужчина сглотнул слюну — его острый, похожий на осколок горлышка бутылки кадык качнулся вверх-вниз и занял прежнее, подобающее ему положение на давно не мытой морщинистой шее.
– Я мастерю вещи из дерева, – продолжал мужчина и, словно в доказательство своих слов, вытянул вперёд руки. – Вырезаю поющие шкатулки, заводные безделушки, часы и всё такое прочее. Для короля Вадика я изготовил своё лучшее творение – часы, которые умеют читать звёзды. Но когда добрый король Вадик умер, на престол взошёл его младший брат Дракомор. Он пожелал, чтобы я работал только на него одного, и предложил мне постоянную должность при дворе. Меня называли бы главным часовщиком или другим дурацким титулом. Но я не хотел жить в каменной гробнице замка! Это противно моей природе. И тогда король выколол мне глаз.
— Назовите свою фамилию, — повторил я.
– Нет! – в ужасе вскрикнула Имоджен.
— Халецкий.
– Разумеется, он сделал это не своими руками. Для этого у короля есть королевские стражи, но я-то знаю, чей это был приказ… Вот что сотворил этот человек… Я знаю, что звёзды отплатят ему за это злодеяние.
— Я спрашиваю о настоящей фамилии!
– Неужели дядя Миро… то есть король Дракомор выколол вам глаз за то, что вы отказались на него работать?!
Мужчина усмехнулся, кивнул рыжей головой в сторону Неклюдова, сипло сказал:
– Он не хотел, чтобы такие часы были у кого-то, кроме него. Иногда я спрашиваю себя, почему он оставил мне второй глаз. Думаю, он хотел преподать мне урок… Надеялся, что я приползу и буду умолять его о работе.
— Вон майор знает, сколько у меня фамилий.
Компания молодых мужчин с косами на плечах вошла в городские ворота. Они выглядели уставшими, но весело болтали и смеялись на ходу.
— Ну, если вы запамятовали свою настоящую фамилию, тогда я напомню вам ее, гражданин... Седлюк!
Нет, он не вздрогнул, не вскочил со стула. Он только на секунду задержал на моем лице взгляд и отвернулся, равнодушно бросил:
– Это ужасно! – воскликнула Имоджен. – Но ведь лес остался там же, где и был! Почему вы не вернётесь туда? Вас ничто не держит в Ярославии.
— Вроде, насколько помню, такой фамилии у меня не было. Впрочем, возможно, действительно запамятовал...
Мужчина грустно покачал головой:
— А ведь такую фамилию вы носили в сорок пятом. Под Тернополем, — сказал я. — Кстати, есть у меня ваша фотокарточка тех лет. Вот, пожалуйста, взгляните.
– Да, это самое главное… Вскоре после того, как Дракомор был коронован, в наших краях появились скреты. Со временем жить в лесах стало настолько опасно, что мне пришлось бежать оттуда вместе с семьёй и другими лесными. Смешно, не правда ли? Я пошёл на такие жертвы, чтобы остаться в лесу, но шайка скретов-разбойников заставила меня сбежать в ненавистный город!
Мужчина взял из моих рук фотографию, долго и внимательно рассматривал ее и, возвращая, с тем же равнодушием пожал плечами:
Мужчина потеребил расшитый рукав своего сюртука, разглядывая его с таким вниманием, будто на нём были вышиты ответы на все его вопросы. Имоджен не хотела ему верить. История, которую он рассказал, была слишком кошмарной, чтобы быть правдой. Но мужчина явно не шутил, да и врать ему не было никакого смысла.
— Нет, это не я.
Стайки маленьких белых бабочек летели через поля в сторону города. Вдруг из ворот выбежала девочка с длинными косами.
— Назначим экспертизу.
– Папа, ты всё ещё здесь! – воскликнула она, подбегая к мужчине. – Уже почти стемнело!
— Это ваше дело.
– Да, дружок, заболтался я… Рассказывал историю о моих Часах звёзд.
Девочка закатила глаза:
– Только не это! Я миллион раз слышала эту историю!
— А вас в Тернополе помнят. Говорил я с Иваном Тимофеевичем Стрельцовым, да и с другими, ныне здравствующими, вашими приятелями довелось встречаться.
– Видишь, какая ты счастливица? – улыбнулся мужчина, и его лицо озарилось такой нежностью, что Имоджен отчего-то стало грустно. Иногда так же смотрела на неё её мама…
Он задумчиво рассматривал свои ногти и, казалось, не слышал моих слов. Я пожалел о сказанном: в конце концов, мое дело раскрыть убийство, а не изобличать сидевшего передо мной человека в его участии в банде — этим займутся работники КГБ. Но тут Седлюк (я уже не сомневался, что это был он) вскинул на меня глаза и сдержанно сказал:
Он посмотрел на дочку.
– Что ж, пожалуй, мне пора идти, – сказал часовщик, протягивая руку.
Имоджен пожала его ладонь. Кожа у него была грубая, как кора дерева.
— Я никогда не был в Тернополе, и если вы думаете, что я, как плотвичка, клюну на ваш крючок, то глубоко ошибаетесь. Я не плотва и не глупый карась, я — вьюн! Скользкий, тертый во многих водоемах вьюн! И поэтому меня взять трудно: выскользну, не удержите...
– Меня зовут Имоджен, – представилась она. – А вас?
И тут молчавший до сих пор Неклюдов вмешался в допрос.
– Я Андель, а это моя дочурка Даница.
Девочка кивнула с серьёзным видом.
— У нас не только вьюны, но и сомы, даже акулы бывали, — сообщил он и, встав из-за стола, шагнул к Седлюку, раздраженно сказал: — И не такие орешки раскалывали! Ты лучше не тяни резину, старик, а рассказывай обо всем, что натворил за свою пакостную жизнь. Круг доказательств против тебя замкнулся намертво. И посему тебе остается только одно: выложить всю правду. Только этим и облегчишь свою участь!..
Солнце уже коснулось верхушки самой высокой горы, когда Андель и Даница, держась за руки, повернулись в сторону города. Они выглядели счастливыми. Имоджен сморгнула набежавшие слёзы. Что толку плакать о маме, если она всё равно не может к ней вернуться?