— Вы хотите еще подумать. Я понимаю. Вы заняты выполнением сложной программы, у вас есть определенные личные планы. Так или иначе корабль отправляется в четверг. Если вы пожелаете быть на борту, достаточно сказать одно слово.
Кеннеди посмотрел на Диноли, Вацински, Мак-Дермотта. На их лицах ничего нельзя было прочесть. Им бы хотелось, чтобы он полетел. Чтобы бросил все, ринулся на этот лунный шарик в космосе и прожил там три недели жестоких лишений, дабы кампания обрела большую достоверность.
Прямо отказаться было совершенно невозможно. Придется выждать.
— Мне, конечно, надо будет обсудить все с женой. Все так неожиданно. Эта уникальная возможность…
— Несомненно, — сказал Буллард. — Хорошо, доложите о своем решении мистеру Диноли в среду. Он свяжется со мной, и мы обговорим окончательно все условия вашей поездки.
«Подписано, запечатано и доставлено», — подумал Кеннеди.
— Да, сэр, — хрипло сказал он вслух. — Благодарю вас, сэр.
И обратился к Диноли:
— Что-нибудь еще, мистер Диноли?
— Нет, Тед. Это все. Просто хотел сообщить тебе хорошую новость, сынок.
— Благодарю вас, сэр, — неуверенно выговорил Кеннеди.
Секретарша проводила его из кабинета.
Он вернулся в свой кабинет на одиннадцатом этаже, где они теперь размещались с Дейвом Сполдингом, оглушенный. Полет на Ганимед, думал он. Я скажу, что Мардж меня не отпускает. Что мы ждем ребенка. Назову любую причину.
Его отказ будет выглядеть не очень хорошо. Но он, черт побери, не собирался торчать там три недели, живя в тех условиях, о которых писал.
— У тебя такой вид, будто тебя гильотинировали, — сказал Сполдинг, когда Кеннеди вошел. — Они тебя не выгнали?
— Нет, мне не настолько повезло. Я получил уникальное предложение. Корпорация предлагает мне совершить трехнедельное путешествие на Ганимед, чтобы почувствовать на своей шкуре, каково там.
На худом лице Спеллинга мелькнуло жадное выражение. Отвратительное, как если бы Сполдинг вдруг понял, что он станет главным на время отсутствия Кеннеди и будет выполнять работу ранга второго класса.
— Ты, конечно, согласишься?
Кеннеди скорчил гримасу.
— Если меня к этому принудят, но я уверен, что Мардж поднимет крик. Она терпеть не может оставаться одна даже на ночь. А тут три недели…
— Она не может поехать с тобой?
— Место только для одного пассажира. Отлет в четверг, если я соглашусь. Но тогда ведь тебе придется самому отвечать за проект, верно?
— Я сумею справиться.
— Знаю. Но, предположим, во время моего отъезда у тебя неожиданно начнется новый приступ морализаторства? Вдруг ты выйдешь из дела, пока я витаю в космических далях, и посадишь весь проект на мель? Что тогда делать Вацински, объявить, что связь с Ганимедом неожиданно прервалась и ждать моего возвращения, чтобы возместить нанесенный ущерб?
Сполдинг сжал губы.
— Я уже говорил тебе, что совсем не планирую уходить. Еще не могу себе этого позволить. Ни малейшего повода думать о моем уходе я тебе не давал за последние пять недель, разве не так? Я трудился над проектом как верный пес.
— Прости, Дейв. Я паршиво провел уикэнд. Совсем не хотел обрушиваться на тебя. Давай займемся работой.
Он вытащил одно из тысячи досье, сочиненных им. Тут расписаны подробные биографии для каждого из 313 колонистов, поселенных ими на Ганимеде, и каждое утро выбиралась новая папка для сводки новостей.
— Думаю, пора объявить, что Мэри Уоллз забеременела, — сказал Кеннеди. — У нас на Ганимеде еще не было беременных. Где у тебя специальная медицинская папка, приготовленная Роллинзом?
Сполдинг вытащил тонкую папку черной кожи — врач перечислил возможные медицинские осложнения в колонии. Роды при пониженной гравитации, болезни, связанные с перепадами давления, и т. п.
Сполдинг отпечатал информацию для прессы о первой беременности на Ганимеде с высказываниями счастливой будущей матери, ошеломленного будущего отца. /\"Боже, вот это новость! Да моя мать у себя в Техасе подпрыгнет от радости, когда узнает о Мэри»./ Ну и, конечно, комментарии записного болтуна директора Брукмана.
Пока Сполдинг трудился над этим, Кеннеди достал из фотоальбома снимок Мэри Уоллз /техники агентства сфабриковали портреты всех членов колонии/ и подготовил его для выпуска вместе с информацией Сполдинга. Затем поработал над колонкой новостей для Хроники колонии, которую вел постоянно и отрывки откуда шли в распечатку на информационных листках; пометил себе, что необходимо заказать для миссис Уоллз платье до четверга, чтобы отправить его с ближайшим транспортным кораблем.
Мысль о транспортном корабле напомнила о его собственной судьбе. «Дьявол, — подумал он, — я не хочу на Ганимед».
Он уже дошел до той стадии, что сам верил в существование колонии там, наверху. Он мог воочию представить себе директора Брукмана с его квадратной челюстью, внешне сурового, но скрывающего чувствительную душу, мог вообразить розовощекую Мэри Уоллз, которой усатый доктор Хорнсфолл сообщает о предстоящем счастье, рождении ребенка.
И все это было выдумкой. Персонал станции на Ганимеде состоял из дюжины бородатых дурно пахнущих космонавтов, и точка. Он не хотел туда лететь.
Кеннеди понимал, что Сполдинг вполне справится с делами и без него. Теперь все шло по накатанной дороге: каналы новостей открыты и хорошо смазаны, население заинтриговано, а каждый из 313 колонистов на Ганимеде обрел ощутимость не только в его сознании, но и в мыслях Сполдинга, так же как в представлении всего мира. Теперь колония жила своей жизнью. Сполдингу надо будет только поддерживать ее существование, выступая хронистом в его отсутствие.
Они запустили историю с беременностью до обеда и принялись набрасывать план на завтра. Сполдинг сочинял «автобиографию директора Брукмана» для большого еженедельника, который должен был печатать ее в нескольких номерах с продолжениями /ставки гонорара еще не были утрясены/, а Кеннеди описывал развитие беременности Мэри Уоллз. Он было подумал сообщить через два месяца о выкидыше, но отказался от этой идеи — такой поворот событий мог пробудить в публике лишь кратковременную жалость. Оставить ее в ожидании было более эффективно. К концу рабочего дня, как всегда, накатила усталость. Он откинулся в кресле и сидел, глядя на дрожащие руки. »…Боже, — думал он, — это величайший обман в истории человечества. И породил его я».
По его оценке теперь проектом занимались около 50 человек. Слишком много. Что, если кто-нибудь из них вдруг проболтается? Не линчуют ли их тогда всех?
Скорее всего нет, ответил он себе. Их выдумка уже слишком прочно вошла в жизнь. Они выполнили свою работу более чем убедительно. Теперь, если кто-нибудь вдруг встал бы и во всеуслышание объявил, что все обман, а колонии на Ганимеде не существует, проще простого было бы отмахнуться от такого заявления, как от явной чепухи и спокойно приняться за подготовку следующей подборки материала для прессы.
Но все же размеры, до которых разрослось дело, вызывали неприятный холодок внутри. Он поглядел на спину Сполдинга, тюкающего на машинке, и внутренне содрогнулся. Полуденные выпуски новостей вовсю уже кричали о радостной вести, что Мэри Уоллз — крошка Мэри Уоллз, двадцати пяти лет, рыжеволосая врач-диетолог колонии, которая два года замужем за долговязым Майком Уоллзом, двадцати девяти лет из Хьюстона, штат Техас, собирается родить.
Он сжал кулаки. Когда это кончится? Сохранилось ли что-нибудь настоящее?
Может быть, и он сам — лишь персонаж из сообщения для печати какого-то бойкого писаки из иного измерения? Знает ли Мэри Уоллз там, на Ганимеде, что она — картонная фигурка, движениями которой управляет один задерганный тип из Нью-Йорка, и что повинны в ее беременности не ласки мужа, а некое божественное мановение Теодора Кеннеди?
Он стер пот со лба. В прозрачную стену их кабинета загрохотал массивный кулак, и Кеннеди, поднявши голову, встретился взглядом с ухмыляющимся Альфом Хогеном.
— Все творите? Рабочее время истекло, и я хочу отсюда выбраться!
Папки были заперты, и теперь все участники совместного автоперевоза собрались.
Кеннеди высадил их поодиночке и наконец поставил машину в гараж.
У Мардж для него был готов вечерний коктейль. Он рассказал ей о визите Булларда, о предложении Диноли.
— Таким образом они хотят отправить меня на Ганимед на три недели, да еще дата отправления — этот четверг! Как тебе это нравится?
Она улыбнулась.
— Я думаю, это чудесно. Конечно, я буду скучать о тебе, но…
Он раскрыл рот от удивления.
— Ты считаешь, я собираюсь согласиться на это сумасшедшее предприятие?
— Разве нет?
— Но я думал…— Он на мгновение прикрыл глаза. — Ты хочешь, чтобы я уехал, Мардж?
— Для тебя это великолепная возможность. Может, тебе никогда больше не удастся побывать в космосе. И ведь это безопасно, не так ли? Говорят, что в космических полетах меньше риска, чем при езде на автомобиле.
Она засмеялась. Смех был неуверенный и сказал Кеннеди о многом, даже о том, чего бы ему не хотелось знать.
«Она хочет, чтобы я улетел, — думал он. — Хочет избавиться от меня на три недели». Он медленно отпил из бокала.
— Вообще-то мне было дано время на раздумья до среды, — сказал он. — Я им сказал, что должен обсудить все с тобой, прежде чем соглашаться. Но, как я понимаю, ты не возражаешь.
Голос ее немного дрогнул, когда она ответила:
— Конечно, я не стану возражать. Разве я когда-нибудь мешала твоему продвижению по службе, Тед?
Глава девятая
Корабль взлетел ровно в 11.00, в четверг, 5 июля 2044 года, с Кеннеди на борту.
Взлет произошел нормально и вовремя. У корабля не было названия, только номер С-1073, а капитана, мрачного человека по фамилии Хиллз, совсем не радовала перспектива переброски на Ганимед вместе с грузом кого-то лишнего. Они отправлялись с седьмого космодрома, широкого, выжженного стартами, в равнинном штате Нью-Джерси, и теперь функционирующего как единственный космопорт в восточной части Соединенных Штатов.
Провожать его поехало в ракетном кэбе несколько друзей и знакомых. Мардж, Дейв Сполдинг, Майк Камерон и Эрни Вацински. Кеннеди сидел в уголке, глядел в окно на небо промышленного Нью-Джерси, запятнанное дымом, и молча думал свои невеселые думы.
Путешествие ни в коей мере не вызывало хороших предвосхищений.
Космические полеты казались ему еще слишком новым и рискованным делом. Самих полетов состоялось уже множество, прошло более 40 лет со времени начала регулярных космических сообщений. Летали на Марс и на Венеру, а на Луне под куполом существовала большая процветающая колония инженеров. Капитан Хиллз в прошлом году совершил с дюжину полетов туда и обратно. И все же Кеннеди нервничал.
Его выпихивали. Все сговорились, думал он, все как один, эти улыбающиеся люди обступившие его, которые притворяются друзьями. Хотят отослать его на ледяной шарик в безвоздушном пространстве на краю света.
Корабль высился вертикальной иглой, довольно одинокий посреди огромного поля, без единой травинки. Возле кружили маленькие грузовички: один закачивал топливо в баки, другой был загружен припасами для персонала станции, еще один привез почту — настоящую, для тех, кто станцию населял, а не порожденную карнавальной ерундой, которую Кеннеди видел во время Всемирного праздника.
Корабль понесет шесть человек экипажа и груз. Кеннеди включили в багаж.
Он стоял, нервничая, на краю поля, наблюдая за тем, как загружали корабль, и вполуха слушал болтовню своих «сопровождающих лиц». Высокий худой человек в мешковатой серой форме подошел к ним и, не дожидаясь, пока все смолкнут, спросил:
— Кто из вас Кеннеди?
— Я, — едва выдавил он.
— Рад встрече. Я — Чарли Сайзер, судовой врач. Пройдемте со мной.
Кеннеди посмотрел на часы.
— Но ведь до отлета еще целый час.
Сайзер усмехнулся.
— Действительно, я хочу накачать вас граванолом, чтобы не страдали от перегрузок. Когда ускорение начнет вдавливать вас на полную мощность, вам это не понравится. А теперь, пойдемте, вы задерживаете нас.
Кеннеди окинул взглядом неожиданно смолкших провожающих и сказал:
— Ну, вот пора. Увидимся через три недели. Эрни, позаботься, чтобы жалованье поступало домой регулярно, каждую неделю.
Он задержался еще на несколько секунд.
— Мардж, — наконец вымолвил он, — могу я получить поцелуй на прощанье?
— Прости меня, Тед.
Она неловко ткнулась ему в губы и отошла в сторону. Он криво усмехнулся и позволил Сайзеру увести себя.
По трапу поднялись в корабль. Вид внутри оказался не очень приветливый. Корабль был плохо освещен и тесен. Дорожки выполняли сугубо служебную роль. Ничуть не похоже на блестящие пассажирские лайнеры. С одной стороны висели скафандры, далеко впереди справа он заметил двух человек, вглядывавшихся в очень сложный пульт управления.
— Вы останетесь тут, — сказал Сайзер, показав на подобие гамака между двумя балками. — Предлагаю лечь, а я вам тогда дам таблетку граванола.
Кеннеди залез в гамак. Слева на уровне головы был иллюминатор, через который можно было различить Мардж, Вацински и остальных на краю поля, глядящих на ракету. Сайзер деловито возился около него, застегивал предохранительные ремни. Затем исчез ненадолго и вернулся через несколько минут со стаканом воды и маленькой голубоватой таблеткой.
— Эта штука поможет вам избавиться от всех неприятных ощущений при взлете, — объяснил Сайзер. — Можно развивать ускорение хоть десять-пятнадцать g, а вы даже не почувствуете. Будете спать, как дитя.
Он протянул таблетку Кеннеди, тот проглотил ее, найдя безвкусной, и запил водой. Он не ощутил заметных внутренних изменений, говорящих о возникновении устойчивости к гравитации. Кеннеди повел глазами направо.
— Скажите, что делать, если произойдет катастрофа. Я хочу сказать, где мой скафандр? Мне бы надо знать на случай, если…
Сайзер хохотнул.
— На то, братец, чтобы научиться пользоваться скафандром, уходит месяц. Нет поэтому смысла и давать тебе его. Но никаких катастроф не предвидится. Разве тебе не говорили, что космические полеты безопаснее езды на автомобиле?
— Да, но…
— Никаких «но». Корабль в прекрасном состоянии. Ничего не может с нами произойти. На нашей стороне ньютоновы законы механики, всю дорогу на Ганимед и обратно, и ни единого психаводителя, которые норовят сбить вас в воскресный день на лужайке у вашего собственного дома. Просто ляг и расслабься. И скоро уснешь. А когда проснешься, мы уже минуем орбиту Луны и будем на пути к Ганимеду.
Кеннеди было начал возражать, говорить, что сна у него ни в одном глазу, что он слишком взвинчен, чтобы спать. Но, уже протестуя, он вдруг ощутил, как накатила волна усталости. Он зевнул.
Ухмыльнувшись, Сайзер сказал:
— А теперь не волнуйся. До скорой встречи, дружище.
И бочком двинулся к выходу.
Кеннеди откинулся назад. Он надежно был пристегнут к противоперегрузочному гамаку, так что едва мог пошевелиться. Сонливость одолевала. Он поглядел на часы и различил, как в тумане, цифры 10-45. 15 минут до взлета. В иллюминаторе было видно, как крошки-грузовички покатились прочь от ракеты.
Время ползло медленно, и сон смежил ему глаза, прежде, чем загорелись цифры 11-00. Он хотел бодрствовать в момент отрыва от Земли, почувствовать сам мощный рывок, увидеть, как Земля станет стремительно удаляться. Но он очень устал. «Я только чуть-чуть прикрою глаза, — подумал он. — На одну минутку перед стартом».
И он позволил векам опуститься.
Несколько минут спустя он услышал смех возле себя. Кто-то тронул его за руку. Кеннеди открыл глаза и увидел рядом со своим гамаком доктора Сайзера и капитана Хиллза, которые пристально глядели на него.
— Что-нибудь не так? — встревожено спросил он.
— Мы просто захотели проведать вас, — ответил Хиллз. — Все в порядке?
— Лучше не бывает. Я полностью расслабился. Но нам разве не пора стартовать?
Хиллз коротко засмеялся.
— Да. Вот это здорово. Посмотрите в иллюминатор, мистер Кеннеди.
Кеннеди неловко повернулся влево и глянул. Он увидел тьму, кое-где прорванную ослепительно яркими точками света. В самом низу иллюминатора, почти на пределе видимости, он различил зеленый шарик с очертаниями Европы и Азии. Он напоминал крошечный глобус. Возле него висел шарик поменьше, истыканный ямками.
Все выглядело застывшим, висящим в абсолютной тишине, как буд-то было нарисовано на рождественской открытке. Приглушенным голосом Кеннеди спросил:
— Мы в космосе?
— Конечно. Похоже, вы все проспали. И момент старта, и невесомость, и все остальное. Мы уже в половине суток пути от Земли. Теперь так до Ганимеда и покатимся, без особых приключений, мистер Кеннеди.
— Я могу покинуть эту люльку? — спросил тот.
— Почему бы нет? — Хиллз пожал плечами.
— А я не поплыву в воздухе или как там бывает?
— Три часа назад мы установили вращение вдоль продольной оси корабля, мистер Кеннеди. Сила тяжести теперь точно такая же, как на Земле. Если вы голодны, то можете поесть на камбузе, в носу корабля.
Он поел. Корабельная пища представляла из себя синтезированную массу, питательную и исключительно сбалансированную и вкусом спорящую с брикетами из соломы. Он ел молча и в одиночестве — команда уже пообедала.
Четверо членов экипажа играли в карты на смотровой площадке, откуда открывался вид на звездную бездну. Их занятие показалось Кеннеди неуместным и смешным одновременно, когда, шагнув через порог незапертой двери, он увидел, как они вчетвером, заросшие и одетые в давно не стиранные рабочие комбинезоны, расселись на корточках вокруг пустой бочки из-под горючего и мрачно дуются в покер, тогда как в пяти футах от них расстилается все великолепие звездного неба.
Он не испытывал никакого желания нарушать их игру, они же напрочь игнорировали его присутствие, поэтому ясно было, что он тут лишний. Улыбнувшись, он отвернулся от них. Конечно, думал он, когда проделаешь много космических полетов, то чувство великолепия космоса притупится, а покер так и останется захватывающим. Вид бесконечности, наполненной сияющими солнцами, притягателен до определенных пределов, решил про себя Кеннеди. Но сам не мог оторваться от распростершейся снаружи абсолютной тьмы, откуда прорывались звезды и где можно было также различить красноватое тело, которое он принял за Марс.
Марс удалился, оставшись позади. Кеннеди думал, что ему также удалось заметить по дороге обрамленный кольцами Сатурн. Проходили часы. Он снова поел. Затем поспал, почитал.
Так прошли два или, может, три дня. Для шестерых членов экипажа он был просто частью груза — пусть ходячий, но тем не менее. Он успел прочитать несколько книг. Было начал отпускать бороду, но кожа под щетиной начала нестерпимо чесаться, и он все начисто сбрил. Принялся писать письмо Мардж, но так и не дописал; он страстно желал бы захватить с собой Вацински, или Диноли, или Булларда, дабы делить с ними все неудобства жизни на этом тесном грузовике, чтобы они тоже получили «непосредственное впечатление» о Ганимеде.
В конце концов даже он устал от великолепия небес. В детстве дядя подарил ему дешевый микроскоп, и, зачерпнув стоячей воды в парке по соседству, целыми днями с восхищением наблюдал за плавающими в воде одноклеточными, детенышами улиток и ордой наделенных ресничками существ.
Вселенная в капле воды наконец утомила глаза и наскучила ему со всей живностью. Потом он спустил эту «Вселенную» в канализацию.
Звезды великолепны, но даже самое яркое великолепие со временем тускнеет. Сколько можно размышлять о грандиозности космоса? О бесконечном множестве солнц, о неведомых видах разумных существ возле красного Антареса или ослепительной Капеллы? Величие космоса воспринималось им на чисто эмоциональном уровне, а не на интеллектуальном, поэтому и утомило так быстро, а в конце концов стало само собой разумеющимся. Он отвернулся и вновь погрузился в чтение.
Так длилось до тех пор, пока гигант Юпитер не заслонил собой весь горизонт. Сайзер пришел сообщить, что ледяной серпик, едва заметный на фоне массива планеты, и был их местом назначения — Ганимедом.
Его снова пристегнули к гамаку, дали таблетку, и он опять уснул. А когда проснулся, в иллюминаторе было уже белым-бело — там расстилалась бесконечная притупляющая зрение белизна снежных равнин Ганимеда.
Стоял день, напоминавший здесь на значительном удалении от Солнца, призрачный полусвет сумерек. Кеннеди достаточно хорошо усвоил небесную механику Ганимеда эа месяц работы над псевдоколонией и знал, что ганимедский день длился чуть долее семи земных суток, соответствуя периоду обращения Ганимеда вокруг Юпитера, так как Ганимед подобно нашей Луне практически всегда был повернут к своей планете одной стороной.
Юпитер висел в небе выпуклым ломтем, и этот огромный кусок планеты, казалось, падает на голую поверхность Ганимеда, подобно небесному копью. На фоне туши планеты виднелся осколочек еще одной. Из юпитерианских лун, открытых Галилеем, вероятнее всего, — Ио.
Конечно же, купол станции находился по другую сторону корабля, из его иллюминатора не было видно ничего, кроме уродливых клыков иззубренных голых скал, местами покрытых пластами замерзшего аммиака, которые закутывали завихрения метановых облаков.
Бортовое радио отрывисто скомандовало: «Экипажу одеть скафандры! Мистер Кеннеди, пройдите вперед, быстрее. Мы прибыли на Ганимед!» Кеннеди озадаченно подумал, как они собираются высаживать его без скафандра. Но ответ появился прежде, чем он высказал свой вопрос вслух. К нему подошел Сайзер вместе с еще одним членом экипажа, он нес болтающийся пустой, как будто выпотрошенный, скафандр.
Ему помогли влезть внутрь, защелкнули шлем, подключили воздух и радио.
— Тебе недолго придется в нем торчать, — сказал Сайзер. — Ничего не трогай и старайся не чихать. Если почувствуешь, что с подачей воздуха что-то не в порядке, кричи, тут же кричи. Все ясно?
— Да, — ответил Кеннеди, ему было тепло и как-то влажно в скафандре, никто не позаботился о том, чтобы включить систему кондиционирования, а может, она не была предусмотрена. Он видел, как остальные двинулись в скафандрах по трапам на корму, и сам тоже направился к раскрытому зеву воздушного шлюза неуклюжей роботоподобной походкой, пока не заметил, что скафандр довольно гибкий и позволяет двигаться нормально.
Он высунулся из люка и с величайшей осторожностью спустился по трапу. Справа виднелся низкий купол, накрывший несколько довольно неряшливо собранных домиков. Из шлюза, пристроенного к куполу сбоку, выскочил грузовик и направился к ним. Внутри купола можно было различить несколько фигурок, прильнувших к стенкам и с любопытством разглядывавших только что севшую ракету.
Свистел резкий ветер. Кеннеди потел в своем скафандре, но, как ни странно, одновременно ощущал оковы холода, от которого его тело отделяла какая-то доля дюйма. Несмотря на слабый свет дня на темно-синем небе, явственно проглядывал холодный рисунок созвездий. Кеннеди понял, что ни разу до сих пор толком не представлял себе, как выглядит Ганимед, несмотря на все свои коммюнике и информационные выпуски о нем.
Это было суровое, безрадостное место, где ветер бормотал невнятные ругательства во внешний микрофон его скафандра, а звезды мерцали и днем. Кеннеди окинул взглядом горизонт в поисках аборигенов, которых могло заинтересовать их прибытие, но насколько хватало глаз местность была пустынна.
Подкатил грузовик. В его герметизированной кабине сидел рыжебородый водитель, знаком пригласивший их сесть в кузов. Кеннеди вскарабкался туда предпоследним, причем шедшему позади пришлось его еще подсадить. От такой беспомощности Теду стало стыдно за себя.
Грузовик развернулся и покатил к раскрывающимся в куполе ганимедской станции воротам шлюза.
Глава десятая
Внутри, под куполом, он почувствовал себя как в тюрьме. Встретился со всеми шестнадцатью жившими тут людьми, находившимися на станции с тех самых пор, как деньги Корпорации и техника, которой она владела, дали человеку возможность достичь Ганимеда. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, вдыхая резкий горьковатый искусственный воздух; слегка подташнивало от ослабленной гравитации. Ганимед притягивал его чуть больше, чем в 80 процентов земной силы. Тут он весил только 142 фунта.
Все же подспудно он ожидал увидеть, как директор Лестер Брукман широко шагнет ему навстречу, пожмет руку и поздравит с прибытием на Ганимед, но Брукман был лишь плодом воображения, возникшим в его мозгу одним дождливым майским вечером. Настоящим начальником станции на Ганимеде был коротышка с кустистой испятнанной проседью бородой. Его звали Гюнтер. Он был служащим Корпорации третьего ранга, но тут подобные титулы не принимались во внимание.
Флегматично глянув на Кеннеди после того, как тот выкарабкался из скафандра, Гюнтер наконец сказал:
— Вы Кеннеди?
— Да.
— Судя по сопроводительному письму, вы остаетесь тут до отлета корабля обратно на Землю. Значит, на три ганни-дня, немного дольше трех недель. Будете жить в казарме Б на втором этаже; один из наших людей покажет там вашу койку. Под куполом нигде нельзя курить, ни при каких обстоятельствах. Если у вас возникнут какие-либо вопросы относительно наших действий, адресуйте их только ко мне. Если кто-либо из персонала станции скажет вам, что та или иная зона закрыта, то вы ни при каких условиях не должны пытаться туда проникнуть. Ясно?
— Ясно, — ответил Кеннеди. Ему не по нраву пришлась бесцеремонность Гюнтера, но, вероятно, так на него повлияло полугодовое, а то и годовое пребывание среди этой застывшей пустыни.
— Вы знаете, как пользоваться скафандром?
— Нет.
— Так я и думал. Получите инструктаж, начиная с 9.00 завтрашнего утра. Будете проходить ежедневную тренировку в скафандре, пока не освоите его как следует. Мы ведь не можем знать точно, когда купол даст трещину.
Он констатировал это ровным и спокойным тоном, как если бы говорил: «Мы ведь не можем точно предсказать, когда пойдет дождь». Кеннеди молча кивнул.
— Вас вывезут осмотреть местность по первому требованию, но при условии, что будет свободный человек для сопровождения. Ни при каких условиях не разрешается покидать купол в одиночку. Категорически.
— Когда мне будет предоставлена возможность встретиться с аборигенами? — спросил Кеннеди.
Гюнтер отвел взгляд в сторону.
— Вам можно будет повидать гаников тогда, когда мы сочтем нужным, мистер Кеннеди. Есть еще вопросы?
Вопросы были, но Кеннеди не испытывал желания их задавать. Он просто покачал головой, и Гюнтер сделал знак другому члену команды аванпоста провести Кеннеди в его комнату.
Она оказалась крошечной комнатушкой казенного образца, из окна открывался вид на дворик между тремя строениями купола; из обстановки там были только накрытая одной простыней койка, умывальник и полка для вещей. Больше всего она напоминала номер в дешевой захудалой гостинице и выглядела очень уж по-земному, в ней не было ничего инопланетного, кроме проглядывавших за зданиями казарм унылых снежных полей.
Все три здания аванпоста были, конечно, сборными — на Ганимеде нельзя было предполагать существования запаса строительного материала, только и ждущего, чтобы прилетевшие астронавты отделали себе по аккуратному коттеджику. Центральная вентиляционная система поддерживала воздух под куполом и во всех помещениях относительно свежим. Централизованная система энергоснабжения обеспечивала освещение и обогрев; водопровод был простой, но надежный.
Впервые ганимедский проект обрел для Кеннеди настоящую реальность. Пока, несмотря на все фильмы, изучение материалов, предоставленных Корпорацией, Ганимед оставался некой абстракцией. Теперь он стал конкретным местом. Действительно, добавилось новое существенное для всей кампании измерение. Ганимед был маленькой планетой, населенной разумными существами, богатой радиоактивными рудами, которые хотела прибрать к рукам гигантская Корпорация. Здесь Кеннеди мог уже безошибочно разобраться, что к чему.
Именно этим местом он торговал. Тут жили Лестер Брукман, Дэвид Хорнсфолл и все остальные воображаемые колонисты. Они были вымыслом, но Ганимед-то существовал на самом деле.
Астронавт по имени Джекил обучал его пользоваться скафандром. Он показал, как управляться с устройствами, которые вытирали нос и лоб, проветривать скафандр. К концу первого часа инструктажа Кеннеди уже примерно представлял себе, как действуют все основные приспособления, хотя вряд ли бы сообразил, что делать, если сядут аккумуляторы или как послать сигнал SOS через усилитель в шлеме.
Когда он овладел скафандром, ему разрешили выходить за пределы купола, но всегда в сопровождении свободного от дежурства подчиненного Гюнтера. Снег был слежавшийся, местами превратившийся в лед, из-под снега высовывались голые выступы скал. В полумиле к западу от купола располагалось парафиновое озеро — широко разлившееся тусклое зеркало темной жидкости. Кеннеди постоял на берегу, вглядываясь в глубину.
— Там кто-нибудь живет?
— Какие-то улитки, головастики, что-то в этом роде. Конечно, их ганимедские эквиваленты. Те, что дышат метаном. Мы видели их, когда во время сильных бурь этих существ выбрасывало на берег.
— А как насчет эквивалентов рыб? — спросил Кеннеди.
— Неизвестно. У нас нет ни лодок, ни рыболовных снастей. Радар показывает движущиеся у самого дна тени, но что это такое, мы до сих пор не смогли выяснить.
Кеннеди наклонился над водой, надеясь разглядеть силуэт дышащей метаном рыбы, но увидел только собственное отражение, нечеткое в тусклом свете дня ~ неуклюжая гротескная фигура в скафандре с куполообразной головой.
Ему показали и местные растения: «леса» жесткого бесцветного кустарника с аммиачно-метановым дыхательным циклом. Они были всего нескольких дюймов высотой с мясистыми негнущимися листьями, широко раскинутыми в стороны, чтобы уловить побольше солнечных лучей, и даже самые сильные ветры не могли им повредить меж заснеженных холмов, где они приютились.
На самом аванпосте Кеннеди по существу нечего было делать. После того как он осмотрел питающие купол энергией компактные турбины, кухню, комнату для игр и небольшую библиотеку, смотреть там больше было практически не на что. На третий день он осведомился у Гюнтера, когда ему позволят увидеть аборигенов Ганимеда, на что тот раздраженно ответил: «Скоро!» У Кеннеди росли подозрения. Он начал было подумывать, уж не являются ли эти аборигены такой же выдумкой, как доктор Хорнсфолл и директор Брукман.
Разговаривал он с лингвистом, нанятым Корпорацией, — угловатым бесцветным молодым человеком по фамилии Энгел. Энгел занимался ганимедским языком.
— Язык этот довольно простой, — объяснил он Кеннеди. — У ганнитов не развилась письменная культура, и язык передается только в устной традиции, в силу чего он и не может быть слишком сложным. Разговор начинается с серии обусловленных ворчащих звуков, они же составляют основу языка. У тех ганнитов, с которыми мы встречались, активный словарный фонд включает около тысячи слов, а пассивный словарь не превышает трех-четырех тысяч. Язык у них агглютинирующего типа, то есть слова присоединяются друг к другу, как бы нанизываются рядком. Есть одно слово «человек», но вместо того, чтобы иметь особое слово для обозначения «человека с копьем» вроде «воин», их словарный эквивалент «воину» будет просто «человекскопьем». Грамматика также чрезвычайно проста — ни флексий, ни склонений, нет категорий рода и падежа. Ганнитам повезло — над ними не довлеет путаница, доставшаяся нам в наследство от индоарийского протоязыка. Это на удивление простой язык.
— Что означает, что его носители — совсем примитивные люди? — спросил Кеннеди.
Энгел рассмеялся.
— Тут корреляция не совсем один к одному. Если на то пошло, они очень оперативно мыслят и живут совсем неплохо, несмотря на такой, казалось бы, ограниченный язык. Этот мир сам по себе ограничен. На планете, где почти нет смены времен года и условия жизни не меняются на протяжении столетий, остаются повсеместно такими скудными, вряд ли нужно слишком много слов — я хочу сказать.
Кеннеди согласно кивнул. Энгел показал ему ксерокс подготовленной им брошюрки под названием «Заметки к ганнитской этимологии и филологии».
— Не возражаете, если я ее просмотрю? — спросил Кеннеди.
Энгел пожал плечами и сказал:
— Думаю, можно. Никакого вреда, если вы ее прочитаете, быть не может.
За отсутствием лучшего способа провести время Кеннеди вечером, оставшись один в своей комнатке, изучил брошюрку. Через пару часов бормотания отдельных ганнитских фраз, следуя, как он надеялся, фонетическим указаниям Энгела, он уснул с раскрытой книжкой в руках, даже не погасив свет. Он не проснулся, и когда свет погас сам, — его отключали всегда в час ночи по времени станции.
На четвертый день налетела страшная буря, охватившая район, где находился аванпост. Кеннеди стоял во дворике подле самой выпуклой стены купола и с благоговейным ужасом смотрел на хлещущие струи жидкого аммиака, обрушившиеся на равнину, которые затем сменились летучими облачками снега из кристаллического аммиака. Наконец все улеглось. Равнину теперь покрывал слой свежевыпавшего снега, из которого порывы ветра принялись ваять фантастические шпили и витые колонны. У самого купола намело громадные сугробы, и трое в скафандрах вышли наружу, чтобы отгрести их. Вдалеке видна была ракета, на которой он сюда прилетел. Она по-прежнему стояла, опираясь на занесенные стабилизаторы, с залепленным снегом темным корпусом и снежной шапкой наверху.
Пятый день Кеннеди опять в одиночку сидел у себя, как вдруг в дверь быстро постучали. Он засунул лингвистическую брошюру Энгела под влажную подушку и открыл дверь.
Там стоял астронавт Джекил.
— Меня послал за вами Гюнтер. Пришли несколько туземцев. Они ждут возле купола, если вы хотите их увидеть.
Кеннеди торопливо сбежал вниз, к шкафу со скафандрами, надел свой. Гюнтер, маленький, кругленький и подвижный, был уже готов к выходу наружу.
— Поторапливайтесь, Кеннеди, если хотите увидеть их! Они не станут ждать вечно!
Вчетвером — Гюнтер, Энгел, Кеннеди и астронавт по фамилии Палисер — вышли из шлюза. Кеннеди ощущал странное возбуждение. Существ, которых фирма «Стьюард и Диноли» учила ненавидеть, которых Альф Хоген постепенно выставлял врагами рода человеческого, с этими существами ему предстояло теперь встретиться лицом к лицу.
Их было трое, стоящих маленькой группкой в десяти футах от входа в шлюз. Обнаженные, если не считать матерчатых поясов, безносые и с глубоко посаженными глазами, они напомнили Кеннеди жителей экзотического острова в Южных морях, как они могли привидеться во сне. Их бледная белая кожа восково блестела. Уголки безгубых ртов загибались книзу скорбным полукругом. Вначале Кеннеди удивился тому, как им удается так спокойно переносить убийственный холод — ведь они стояли почти голышом, не выказывая ни малейших признаков неудобства.
«Но почему, черт возьми, им бы не переносить холод, — одернул он себя. — Это их мир. Они дышат его вонючим разъедающим воздухом и чистят зубы, если у них вообще есть зубы, высокооктановой смесью, которая течет в их реках. Вероятно, они также не могут понять, как мы вообще выживаем в невыносимой земной жаре и можем пить ядовитое соединение водорода и кислорода, так любимое нами».
— Эти трое из самого близкого к нам племени, — сказал Гюнтер. — Они живут в одиннадцати милях к востоку и приходят каждый седьмой земной день поговорить с нами.
Аборигены действительно пытались вести беседу: один из них начал говорить монотонным голосом, адресуясь к Гюнтеру. Кеннеди в восхищении внимал.
Ему удавалось ухватывать только отдельные слова: несколько часов, проведенных с брошюркой Энгела, не могли сделать его настоящим знатоком ганнитского языка. Но те слова, которые он уловил, в высшей степени заинтересовали его.
Так как абориген, похоже говорил: «…снова… оставьте нас… ненавистьнесущие… вмешиваться… когда вы уйдете… скоро…» Гюнтер ответил быстрой серией слогов, выпалив их как пулеметную очередь, и Кеннеди не смог понять почти ничего. Кроме одного слова — ганнитского эквивалента полного отрицания, абсолютного отказа.
Абориген ответил: «…печаль… боль… пока уйдете… святотатство…»
— Могу я узнать, о чем вы беседуете? — спросил Кеннеди.
Энгел моргнул. Гюнтер поджал губы, затем сказал:
— Мы договариваемся о доставке припасов в их селение взамен на уступку вождем этого селения права нам вести добычу руды. Он сообщает нам наиболее удобное время для доставки.
Кеннеди постарался скрыть свое удивление. Либо Гюнтер просто выдал откровенную ложь, либо Кеннеди полностью ошибся в своем понимании смысла слов. Ему показалось, что ганниты требовали отлета землян, а Гюнтер им отказал. Но, вероятно, он ошибся — даже простейший язык невозможно выучить за пару дней.
Аборигены беспокойно задвигались. Их оратор дважды повторил первоначальное заявление, затем откинул голову назад церемонным движением, склонился вперед и выдохнул белое облачко. На лицевом щитке шлема Гюнтера возникли на мгновение кристаллики аммиака. Служащий Корпорации ответил предложением слишком кратким, чтобы Кеннеди мог его перевести.
Затем все трое ганнитов кивнули головой и произнесли двухсложное слово, означавшее расставание. Кеннеди его расслышал. Автоматически в сознании всплыло ответное слово, и он произнес: «А-ях». Остальные трое землян произнесли его же одновременно с ним. Аборигены повернулись и невесело зашагали прочь, навстречу порывам ветра.
Мгновением позже Гюнтер крутнулся к Кеннеди и крепко сжал ему руку своей кистью в перчатке скафандра. За щитком дыхательной маски лицо Гюнтера обрело почти демоническое выражение, он свирепо глянул на Кеннеди.
— Что вы сказали? — потребовал ответа. — Что вы только что сказали? Вы действительно ответили этому ганику на его родном языке? ~Где вы его выучили? Кто дал вам право учить ганнитский язык?~ Я бы мог застрелить вас за это, Кеннеди, невзирая на все ваши связи в агентстве!
Глава одиннадцатая
Кеннеди застыл, прислушиваясь к вою ветра и лихорадочно соображая, что ответить. Обнаружив свое знание ганнитского языка, он совершил непростительную оплошность.
— Ну, — повторил Гюнтер, — как вышло, что вы можете говорить с ганиками?
— Я…
Он замолк. К нему на выручку пришел Энгел.
— Это единственное известное ему слово, — сказал лингвист. — Пару дней назад он зашел ко мне, а когда уходил, я попрощался с ним по-ганнитски. Он спросил, что я сказал, и я объяснил. В этом нет ничего позорного.
Начальник аванпоста неуверенно ослабил хватку. Кеннеди понял, что Энгел спасал скорее свою шкуру, чем выгораживал его: по-видимому, разговаривать на местном языке ему запрещалось. Но он понял и свое преимущество.
— Послушайте, Гюнтер, я ведь не служу в Корпорации и только номинально нахожусь в вашем распоряжении. Что вы о себе возомнили, если грозите застрелить меня за то, что я попрощался с ганнитом на его языке? Я бы мог сообщить об этом Булларду, и он бы вас за такие фокусы понизил до десятого класса.
Коротким энергичным предложением Гюнтер высказал, что он думает о главе Корпорации Булларде. Затем добавил:
— Пройдемте обратно в купол. Тут неподходящее место для болтовни.
Не дожидаясь ответа, Гюнтер сделал знак открыть шлюз. Кеннеди был более чем рад повернуться спиной к унылой ганимедской равнине.
Они молча сняли скафандры и повесили их на место.
— Предлагаю зайти ко мне, Кеннеди, — сказал Гюнтер. — Там мы сможем обо всем потолковать.
— Мне тоже пойти? — спросил Энгел.
— Нет, занимайтесь своими делами. — И следующий раз подумайте, прежде чем сообщать посетителям секретную информацию, мистер Энгел. Ясно?
— Ясно, — пробормотал Энгел и отвернулся.
Кабинет Гюнтера оказался гораздо уютнее остальных комнат аванпоста. Из широкого окна открывался панорамный вид на окрестности станции, но нажатием кнопки стекло можно было затемнить; койка была общего аскетического образца, но дополнительная панель управления вентиляцией и более яркий свет сказали Кеннеди, что Гюнтер был не из тех, кто следовал теории, согласно которой командиры должны делить все неудобства и лишения с подчиненными.
Гюнтер открыл шкаф и достал оттуда ополовиненную бутылку спиртного. Этикетка была снята и заменена другой: «Собственность Роберта Гюнтера».
— Хотите выпить?
Кеннеди не хотел, но намеренно кивнул.
— Конечно. Если вы ничего не имеете против.
— Вот лед, — сказал Гюнтер. Он налил, протянул Кеннеди бокал, и продолжал:
— Сожалею, что вспылил по такому пустячному поводу. Вы должны принять во внимание, каково нам тут приходится, Кеннеди. Обстановка отнюдь не благотворно действует на нервы. Совсем не благотворно. Я стараюсь держать себя в узде, так же как и остальных, но порой нервы не выдерживают. Сожалею, что вы как раз попали под руку в такой момент.
Кеннеди улыбнулся.
— Вы хотели практически подвести меня под расстрел из-за того, что я знал ганнитское слово. Почему вдруг этот язык стал столь секретен?
Вопрос был задан в точку. Гюнтер неловко поежился и сказал:
— По существу, он таковым не является. Да нет, не совсем. Мы просто стараемся следить, чтобы все торговые сделки между Землей и Ганимедом осуществлялись через Корпорацию. Нам бы не хотелось, чтобы сюда вклинилось другое предприятие.
— То есть, я могу предположить, что вы заподозрили с моей стороны намерение выучить ганнитский язык, составить по возвращении на Землю словарь и продать его за баснословную сумму некоему, еще не существующему, потенциальному конкуренту Ганимедского отделения Корпорации по исследованию и развитию Внеземелья? Уверяю вас, у меня не было столь злостных намерений. Я всю жизнь невезучий служащий отдела информации, отправленный сюда боссом, чтобы получить непосредственные впечатления, увидеть местность своими глазами.
— Я ни в чем вас и не обвинял, Кеннеди. Но мы должны принимать определенные меры предосторожности.
— Это я понимаю.
— Хорошо. Если вам нужно будет представить отчет, то был бы весьма обязан, если бы вы совсем не упоминали данный инцидент. Прошу вас о таком одолжении лично для меня.
— Думаю, таким пустяком я могу поступиться, — беззаботно сказал Кеннеди.
Вскоре он вышел от Гюнтера, порядком сбитый с толку. Истинные побуждения начальника аванпоста были совершенно ясны. Гюнтер не боялся прибытия конкурентов — потребовались бы годы на утрясание юридических тонкостей и миллиардный капитал для основания организации калибра Корпорации. Никто не разрабатывал нелегально план послать на Ганимед свой космический корабль и вырвать права на разработку рудных запасов из-под острого носа Гюнтера, воспользовавшись при этом подготовленным Кеннеди словарем ганнитского языка.
Нет, могла быть только одна причина столь бурной реакции Гюнтера на проявленное Кеннеди понимание языка аборигенов. Гюнтер боялся, как бы Кеннеди не подслушал то, что Корпорация стремилась сохранить в тайне.
И это нечто, как подозревал Кеннеди, заключалось в факте несогласия ганнитов с присутствием землян в их мире, не говоря уж об их полном нежелании обсуждать передачу прав на добычу руд и требовании отлета Гюнтера и всех его людей обратно на Землю.
Именно к этому склонялся разговор, свидетелем которого оказался Кеннеди. А если так, думал он, то единственным путем достижения желаемой цели на Ганимеде для Корпорации было бы полное уничтожение ганнитов. Не простая «полицейская акция» со стороны ООН, как убеждали Кеннеди и остальных служащих его агентства, а развернутые военные действия, рассчитанные на подавление местных жителей, требовались Корпорации.
Конечно, они станут обосновывать свою точку зрения и облекать свою цель в рациональные одежды. Ганниты, мол, — народ на нетехнической стадии развития, обладающий огромными запасами ценных руд радиоактивных металлов и не намеревающийся этими запасами воспользоваться. Следовательно, для блага всей Солнечной системы только лучше станет, если эти руды у них изымут.
Холодная, трезвая мысль поразила его: любое обоснование такого рода должно будет исходить из его фирмы. Как скоро станет ясно, что ганнитов надлежит убрать силой, именно в его задачу будет входить убеждение соотечественников, что это абсолютно необходимый и вселенски мудрый шаг.
Дело было грязным, и он увяз в нем глубже, чем предполагал. О, он никогда не считал его лилейно-белым предприятием, но все же, несмотря на спокойное противостояние Мардж и горькие откровения Сполдинга, бездумно следовал линии агентства. В качестве защиты он применял служебную маску: бездумное самоустранение от принятия решений, позволяющее ему погружаться в выполнение контракта, не задерживаясь на вопросах, косвенно относящихся к делу.
И вот теперь он видел все ясно и своими глазами. Кеннеди вернулся в свою комнату, намереваясь пристальнее изучить ганнитский словарь. К следующей неделе, когда аборигены придут снова, ему необходимо будет знать больше, чтобы лучше разобраться в истинном положении вещей.
Но когда он добрался до своего здешнего жилья, то увидел, что дверь приоткрыта, а в комнате горит свет. Тут двери не запирались, но Кеннеди никак не ожидал, что кто-нибудь сможет зайти без спроса. Он распахнул дверь. Энгел сидел на койке и ждал его. Кеннеди весело махнул ему рукой.
— Видимо, я должен вас поблагодарить. Гюнтер мог придать делу скверный оборот, не скажи вы того, что сказали.
— Да. Послушайте, Кеннеди — мне нужна та брошюра. Прямо сейчас. Где она?
— Сейчас? Зачем?
— Гюнтер высечет меня, если узнает, что я ее вам дал. С моей стороны это была поистине непростительная оплошность, но мне показалось, что вы заинтересовались ею, к тому же мне очень хотелось, чтобы вы увидели и оценили мою работу. — Лингвист покраснел и перевел взгляд на свои ботинки. — Где она теперь?
Кеннеди обошел койку у Энгела за спиной и вытащил потрепанную книжечку из-под подушки. Энгел потянулся к ней, но Кеннеди отдернул руку с брошюрой.
— Отдайте ее! Кеннеди, разве вы не понимаете, что Гюнтер безусловно отдаст приказ о моем расстреле, если узнает, что она у вас? Это секретные сведения!
— Почему?
— Неважно. Отдайте немедленно.
Кеннеди положил брошюру под мышку.
— Не собираюсь. Хочу еще немного поизучать ее. Очень талантливая работа, Энгел. Она действительно произвела на меня большое впечатление.
— Если вы не отдадите, — медленно проговорил Энгел, — я скажу Гюнтеру, что вы вошли ко мне в мое отсутствие и украли книгу. Я знаю, сколько всего должно быть экземпляров. Мне бы не хотелось идти на это, поэтому, пожалуйста, все же отдайте, — лингвист закусил губу и смахнул каплю пота со лба.
Воцарилась минутная тишина. Кеннеди покрепче прижал к себе буклет. Глядя прямо в глаза Энгелу, он сказал:
— Я предлагаю сделку: вы оставите у меня словарь, а я, со своей стороны, позабочусь, чтобы Гюнтер остался в неведении относительно того, что дали его мне вы. Словарь будет возвращен перед моим отлетом с Ганимеда. В противном случае — попробуйте только пожаловаться Гюнтеру, что я украл у вас словарь, и я заявлю, что вы дали его мне по доброй воле, а затем, за стенами купола, соврали ему, чтобы выгородить себя. Конечно, свидетелей у меня нет, но вам трудненько будет объяснить, почему вы вдруг стали меня защищать перед Гюнтером там, снаружи.
Энгел нервно сплел пальцы.
— Не выйдет. Гюнтер мне доверяет…
— Черта с два он вам доверяет. Гюнтер не верит даже себе. Оставьте словарь пока у меня, иначе я сейчас же отправлюсь к Гюнтеру и расскажу ему все.
Ругнувшись, Энгел согласился.
— Будь по-вашему, но другой раз держите рот на замке, когда повстречаетесь с ганнитами! Если вам придет в голову справиться у местного вождя, который час, Гюнтер нас обоих зажарит живьем.
— Следующий раз я промолчу, — пообещал Кеннеди.
Но время шло, и становилось ясно, что этого «следующего раза» может и не быть.
Из второй недели пребывания Кеннеди на Ганимеде минуло уже три дня. В основном он штудировал составленный Энгелом словарь и каждый раз перед сном повторял тихо ганнитские фразы. Его бормотание, видимо, досаждало соседу за перегородкой, и тот даже стукнул в стенку и пожелал Кеннеди заткнуться и спать как положено.
Пару раз он колесил на «джипе» по окружающей местности. На Ганимеде наступила ночь, конец которой должен был показаться только через четверо земных суток, — над ним нависал, затмевая своим блеском звезды, гигант Юпитер. Кеннеди приметил за собой инстинктивное нежелание поднять глаза к небу и смотреть на эту разбухшую планету над головой, тошнотворно большую, слишком давящую на психику, чтобы на нее можно было спокойно глядеть.
Луны прямо плясали перед глазами, выскакивали из-за горизонта и скрывались с непостижимой быстротой: мимо проносились то Ио, то Европа, то далекая Каллисто, а вычислить орбиты их движения не всякому компьютеру оказалось бы под силу. Кеннеди заворожил их танец.
Местность же по контрасту была неприметной: бесконечные голубоватые ледяные поля, без малейшего признака жизни. Раз Кеннеди спросил своего спутника, не навестить ли им для разнообразия ганнитское селение вместо того, чтобы колесить по ледяной пустыне.
— Об этом вам надо спросить Гюнтера. Мне никто не давал права везти вас туда.
Кеннеди обратился к Гюнтеру. Тот выругался и сказал:
— Боюсь, придется вам отказать. Селения ганнитов являются запретной зоной для тех, кто на аванпосте временно.
— Почему?
— Кеннеди, тут не место спрашивать «почему». До сих пор вы шли нам навстречу — вы не доставляли нам особых трудностей. Не заставляйте нас менять свое мнение, не стоит портить впечатления.
Категорическим жестом Кеннеди был отослан. Но вопросы по-прежнему теснились в его голове.
У себя в комнате Кеннеди просмотрел записи в дневнике. С нетерпением он ждал следующего визита ганнитов, чтобы снова услышать их беседу и на этот раз наверняка выяснить, каковы истинные взаимоотношения землян и аборигенов этого мирка.