XVI
Вечером Василий Афонов зашел к Максиму Плотникову. Хозяин еще не вернулся с работы, но в комнате его уже ждал руководитель подпольной группы села Михайловки Акименко.
Поздоровавшись с ним, Василий присел возле жарко натопленной печки, тяжело вздохнул. Гибель Николая Морозова и других товарищей не выходила из головы. А тут еще наступление Красной Армии приостановилось где-то между Ростовом и Таганрогом. «Что предпринять? Как согласовать действия подпольщиков с советским командованием?» — эти вопросы мучили Василия уже несколько дней.
А боевые дружины ждали только сигнала городского подпольного штаба, чтобы выйти на улицы Таганрога и с оружием в руках вступить в открытую борьбу с оккупантами. И этот сигнал должен был дать он, Василий.
Все было предусмотрено заранее до мелочей. В условленном месте круглосуточно дежурил связной штаба Андрей Афонов, который готов был сразу же оповестить товарищей о начале восстания. На своих квартирах безотлучно находились связные боевых дружин, через которых было намечено передать сигнал в многочисленные подпольные группы. Все городское подполье — около пятисот человек — притаилось в ожидании долгожданной команды.
Боевые дружины должны были атаковать охрану лагеря военнопленных, захватить порт, перекрыть улицы, по которым будут отступать немцы. Тарарин и Сусенко отвечали за сохранность завода «Гидропресс». Костя Афонов обеспечивал охрану кожевенного завода. Аким Подергин организовал группу по охране мостов. Словом, советские патриоты ждали только сигнала. А Василий медлил.
Он тоже ждал. Ждал, когда передовые части Красной Армии завяжут бой на окраинах Таганрога. Он понимал, что без этого преждевременное вооруженное восстание подпольщиков будет обречено на провал. Понапрасну погибнут люди, доверившие ему свои жизни, люди, которые должны сохранить от разрушения город и промышленные предприятия.
Через связных Василий узнал, что на случай отступления немцы уже подготовили специальные команды саперов и факельщиков для уничтожения заводов и фабрик, больниц и складов. Но пока гитлеровцы выжидали. Они спешно подбрасывали к фронту свежие силы. Ночами через город на восток двигались новые танки и самоходные установки, колонны грузовиков подвозили пехоту.
«Как же узнать, когда Красная Армия вплотную подступит к городу? Как угадать тот самый момент, когда вооруженное восстание будет наиболее своевременным?»
Размышляя над этим в который раз, Василий невольно вспоминал Николая Морозова. За год совместной работы в подполье он успел привязаться к этому спокойному, рассудительному человеку, полюбил его за прямоту, за стойкость и за необыкновенную чуткость к людям. Да, да, именно чуткость и какая-то особая теплота, с которой Морозов относился к своим товарищам, располагали к нему всех. Его любили. Ему подчинялись беспрекословно. И теперь, именно теперь, когда необходимо было спокойно, взвесив все «за» и «против», принять ответственное решение, Морозова не было рядом. Василий больше других ощущал утрату, которую понесло таганрогское подполье.
Раздумывая над этим, Василий неотрывно глядел на пламя, полыхавшее в русской печке, на раскаленные, пышущие жаром угли. Он, казалось, забыл обо всем, что окружало его, забыл, что рядом сидит Акименко. Лишь когда растворилась дверь и в комнату грузной походкой ввалился Максим Плотников, Василий оторвал взгляд от пламени, обернулся к хозяину.
— Что нового? — спросил Плотников, снимая короткий полушубок и оглядывая по очереди то Василия, то Акименко.
— Сидим у моря и ждем погоды, а заодно и своих, — попытался пошутить Василий. — Так, что ли, Акименко?
— Кто сидит, а кому и не терпится, — ответил тот. — Я вот с вами советоваться пришел. Заждались мы наших-то. У меня в Михайловке некоторые самовольно на ту сторону собираются.
— Кто такие? — поинтересовался Василий.
— Копылов. Ваш тезка. Тоже Василием зовут. Парнишка лет восемнадцать. Молод, горяч, вот и лезет на рожон. Говорит: «Надоело сидеть на месте, когда рядом такая драка...»
— Он что же, в подпольщиках у вас числится?
— То-то и оно! Активный боец.
Василий переглянулся с Максимом Плотниковым. Взгляд его оживился.
— А знаете что? Пусть идет парень. Может, и в самом деле проберется по льду, пока еще не растаяло. Немцы-то сейчас боятся от берега отходить. Лужи кругом, лед слабый. А парень может пройти. Свяжется с командованием... Глядишь, и нас в курс дела введут, поставят конкретную боевую задачу, подскажут время, когда начинать. А?
— По-моему, дело говоришь, — поддержал Плотников. — Ему от Михайловки и идти ближе, да и сподручнее. Закалка сельская выручит, ежели что.
— Тогда так и порешим. Ты, Акименко, приводи завтра парня сюда, к Максиму. Я сам ему все растолкую.
— Тебе-то зачем в это дело впутываться? — перебил Василия Плотников. — Морозова проглядели, так хоть ты поберегись. Всякое может случиться. Не дай бог, задержат парня. Может не выдюжить. Так что с Копыловым тебе ни к чему встречаться. Я и сам ему направление дам.
— Что ж, будь по-твоему. А еще лучше — пусть Акименко его и проинструктирует, чтобы он не знал никого из города. — Василий положил на плечо Акименко руку, добавил доверительно: — Ты ему все в общих чертах объясни. Связных с той стороны могут присылать к вам, в Михайловку, а уж вы их к нам переправите. Пусть сообщит и о гибели Морозова. И еще. Копылов может передать советскому командованию, что численность немецкого гарнизона в городе Таганроге на сегодняшний день около сорока тысяч человек.
— Откуда у тебя такие сведения? — удивленно спросил Плотников.
— Этого я сказать не могу, но сведения абсолютно точные. И если наше командование заинтересуется, какие части расквартированы в городе, пусть срочно присылают радиста с рацией. Подобные сведения мы могли бы передавать каждый день.
— Кто же их добывать будет, эти самые сведения? — переспросил Плотников. Его густые русые брови удивленно взметнулись вверх.
— Успокойся, — усмехнулся Василий. — Есть кому добывать.
Ни Плотников, ни Акименко не знали, что по заданию Афонова одна из подпольщиц — Нина Васильевна Филатова, тихая пожилая женщина — устроилась на работу в гарнизонный продовольственный склад. Выдавая продукты, она регулярно вела учет прибывающих и расквартированных в Таганроге войск. И теперь, вот уже более двух месяцев, Василий не хуже начальника гарнизона знал нумерацию немецких и румынских частей, их численный состав.
— Значит, договорились, — закончил Василий. — Обо мне и Плотникове Копылову ни слова. После выполнения задания он должен вернуться обратно к вам.
— Понял вас, товарищ Василий. Копылов — парень лихой и, главное, надежный. Комсомолец. Отец его колхозным садоводом у нас работал. Да и сейчас в Михайловке проживает. Мы у него во дворе оружие прячем.
— Вот и прекрасно. Завтра же и отправляйте. Об уходе Копылова поставьте в известность Максима, а он сообщит мне. Желаю удачи. — Василий протянул Акименко руку.
Когда тот скрылся за дверью, Плотников спросил:
— Может, кого-нибудь из наших городских с ним послать?
— Не будем рисковать. Поначалу пусть Копылов сходит. Поглядим, что из этой затеи получится.
Василий опять задумался, глядя на огонь. Плотников, чтобы не мешать ему, тихо вышел в соседнюю комнату.
Василия тревожили мысли о семье. Перед самым освобождением Ростова его жена вместе с детьми уехала в Матвеев Курган. Василий сам отправил их туда, считая, что Красная Армия придет в Матвеев Курган раньше, чем в Таганрог. Так и случилось. И теперь фронт неприступным барьером лег между ними.
Перед самым отъездом жена уговаривала Василия покинуть Таганрог и уйти вместе с ними. Но разве мог он покинуть людей, которые оказали ему доверие? Разве мог бросить на произвол судьбы созданную с таким трудом подпольную организацию и оставить ее без руководства в самый решающий момент? Все это он сказал жене. И хотя она понимала его, в ее взгляде была тоска. И тогда Василий подумал, что, может быть, никогда больше не увидит ни жену, ни сынишку, ни приемную дочку...
* * *
К середине марта фашисты и их прислужники — предатели Родины — приободрились. Немецкая армия закрепилась на старом оборонительном рубеже по реке Миус. Фронт стабилизировался. И хотя советские войска находились всего лишь на расстоянии пушечного выстрела от Таганрога, блюстители нового порядка надеялись, что это явление временное.
Прекратив эвакуацию тыловых учреждений, немцы спешно подтягивали свежие силы. Ночами по улицам города двигалась на восток боевая техника. На заводах ремонтировались танки, самоходные установки, грузовые автомашины, подбитые и покореженные в недавних боях.
В самом центре Таганрога расположился штаб генерала Неринга — командира 24-го танкового корпуса. По слухам, германское командование готовилось к новой решающей битве.
А народ голодал. За две зимы, проведенные в оккупации, горожане распродали и выменяли на продукты все вещи, нажитые десятилетиями. Базарные цены росли с каждым днем. Килограмм картошки стоил более ста рублей, килограмм масла — тысячу двести, да и то не всегда его найдешь. Немцы рыскали по дорогам и отбирали все, что крестьяне пытались провезти в город.
Бюллетени «Вести с любимой Родины» передавались из рук в руки. Из них люди черпали последние сообщения с фронта, в них искали ответа на вопрос, когда же Советская Армия освободит Таганрог. Но и руководители подпольного центра сами терялись в догадках по этому поводу. Вот уже более двух недель, как Василий Копылов ушел на ту сторону, но пока никаких сведений от него не поступало.
«До весны наши вряд ли перейдут в новое наступление, — раздумывал Афонов. — Для подготовки им потребуется не менее двух-трех месяцев. Морозов был прав. Надо активизировать действия подпольных групп».
Городской подпольный центр принял решение о массовых диверсиях на предприятиях города, об уничтожении предателей Родины, награжденных гитлеровскими орденами. В список приговоренных к смерти попали: Борис Стоянов, Александр Петров, редактор газеты Алексей Кирсанов, бургомистр города Таганрога. Наметили организовать покушение на генерала Неринга или Рекнагеля.
Вместо погибшего Николая Морозова главным пропагандистом члены штаба избрали Николая Кузнецова. Он сам теперь слушал сводки Советского Информбюро и составлял по ним тексты для бюллетеней «Вести с любимой Родины».
С наступлением теплых дней на улицах Таганрога все чаще стала раздаваться стрельба. Иногда город неожиданно содрогался от сильных взрывов. Правда, жители к ним привыкли: сказывалась близость линии фронта. И мало кто догадывался, что эти взрывы — дело рук советских патриотов, действовавших под самым носом у немцев.
Выполняя задание подпольного штаба, Анатолий Мещерин несколько дней продежурил у ворот проходного двора, поджидая автомобиль бургомистра. Он заранее изучил маршрут, по которому тот возвращался домой из бургомистрата. Казалось, все было продумано до мелочей. И когда в вечерних сумерках черный «оппель-капитан» выкатил из-за поворота, Мещерин отступил в глубь двора, вытащил автомат и, прошив длинной очередью поравнявшуюся машину, благополучно скрылся.
К сожалению, бургомистра в автомобиле не было. Только шофер получил пулевое ранение в руку да новенький «оппель» надолго вышел из строя.
Этой же ночью Георгий Пазон забросил гранату в окно дома, где располагалась конспиративная квартира ортскоменданта майора Штайнвакса. Взрывом был убит приехавший в Таганрог любимец адмирала Канариса — руководитель абвергруппы 10 1-Ц обер-лейтенант Локкерт, которому ортскомендант любезно предоставил свою конспиративную квартиру.
Отчаянную операцию провел и Сергей Вайс. Он воспользовался немецким легковым автомобилем, взятым из автомастерских для послеремонтной обкатки. И пока Георгий Тарарин на большой скорости гнал машину мимо гитлеровского склада с боеприпасами, Сергей Вайс успел бросить через забор две гранаты. Взрывы их изрядно переполошили немцев.
А Георгий Пазон вместе с Николаем Кузнецовым в одном из глухих переулков облили бензином и подожгли большой тягач с прицепом, груженный зерном. Немцы даже не попытались тушить этот пожар.
Много шума наделала ночная перестрелка, затеянная учителем Шаролаповым. Однажды, возвращаясь домой после посещения госпиталя военнопленных, куда он ходил по заданию Василия Афонова, Шаролапов увидел в кузове немецкого грузовика несколько ручных пулеметов. Искушение было велико. Видя, что возле машины никого нет, он схватил один пулемет и уже собирался втиснуть его под куртку, когда из ворот дома вышли два немца. Не раздумывая, Шаролапов метнулся в сторону и бросился бежать вдоль улицы. Гитлеровцы погнались за ним. Один из них выстрелил. Пуля просвистела над головой учителя.
Шаролапов забежал в первые попавшиеся ворота, пересек двор и спрятался за угол сарая. Вслед за ним во двор вбежали и немцы. С автоматами наперевес они медленно приближались к сараю. И Шаролапов решился. Подпустив гитлеровцев поближе, он расстрелял по ним половину обоймы из своего пистолета. Оба немца повалились на землю. А Владимир Иванович перемахнул через забор и исчез в темноте. Окружным путем он добрался до Василия Афонова.
Узнав о случившемся, Василий возмутился.
— Нельзя же из-за одного какого-то пулемета так рисковать собой и нашим общим делом, — сказал он. — Сейчас оружия у нас предостаточно. Только пулеметов больше двадцати штук. А вы так глупо себя ведете.
Шаролапов стоял перед Василием, словно провинившийся школьник.
За окном послышались чьи-то шаги. Дверь растворилась. На пороге кухни показался Анатолий Кононов.
— Здравствуй! — улыбнулся Василий. — Как дела на кожевенном? Дипперт еще жив или уже на том свете?
— На днях прямым сообщением туда отправится. Я Лиде Шляхтиной, поварихе его, яд передал. Мне Сахниашвили такой яд дал, который действует безотказно.
— И главное, тихо, — сказал Василий и глянул на Шаролапова. — Так-то вот, Владимир Иванович, действовать надо тихо. А уж если шум поднимать, так было бы из-за чего.
* * *
Петр Турубаров продолжал скрываться в погребе у Валентины Кочуры. Однажды вечером его навестил Василий.
— А что, Максим Плотников еще не был сегодня? — спросил он.
— Нет. Я его уже несколько дней не видел. Как принес он ведро картошки, так и не показывался.
— Картошка-то хоть вкусной была?
— А мы ее за один присест съели. Даже не успели распробовать...
— Неужели целое ведро сразу умяли? — Василий лукаво посмотрел на Петра.
Тот удивленно пожал плечами:
— А вы разве не знаете? Там картошки-то с гулькин нос было. Только верх присыпан. А снизу одни патроны. Вон они под сеном лежат, — Петр показал в угол погреба.
— Да... С продуктами у нас неважно. На вот пока, подкрепись. — Василий извлек из-за пазухи сверток и подал его Петру. — Здесь сало и немного хлеба. Остальное Максим сейчас принесет.
Наверху над распахнутым лазом склонилась Валентина Кочура.
— Василий Ильич! Петро! Идите сюда, в комнату. А я пойду на улице покараулю, чтоб никто не зашел случайно.
— Пойдем, Петро. Подыши свежим воздухом, — предложил Василий и поднялся по скрипучим ступенькам лестницы.
За ним выбрался из погреба и Петр.
— Неужто ты и не выходишь оттуда? — Василий кивнул на зияющее квадратное отверстие лаза.
— Почему? Иногда выползаю, правда, поближе к ночи. Изредка и во двор выхожу. Все звездами любуюсь. Выбрал одну, что поярче, с ней и перемигиваюсь, когда небо чистое. Только за ворота не выхожу... А на улицу страсть как хочется... — добавил он и глубоко вздохнул.
Валентина с грустью глянула на Петра, улыбнулась Василию и, набросив на плечи пальто, вышла из дому. Мужчины молча смотрели ей вслед.
— Замечательный товарищ, — восхищенно проговорил Василий.
— И девушка замечательная, — поддержал его Петр, — добрая, отзывчивая. Сама голодная ходит, а последним куском делится. Мать у нее не такая. Уж очень сердитая женщина, я бы сказал, даже злая.
— Что, ругается часто?
— Нет. Она исподтишка кольнуть норовит. Не может простить нам, почему мы не в армии, почему немца до Волги пустили. — Петр задумался, усмехнулся невесело. — Я ведь их мало вижу. Они наверху, а я там, под полом... Многое за эти дни передумал. И знаете, Василий Ильич, по походке людей различать научился... Да, да. Вы не смейтесь. У каждого человека по характеру и походка. Возьмите у Валентины. Походка мягкая, с добринкой этакой. А у матери ее шаг тяжелый, увесистый, будто злой...
— Стара она, вот и ходит солидно. А Валентина — та порхает по молодости.
— Нет, Василий Ильич, вы меня не поняли... Возьмите, к примеру, Максима Плотникова. Тяжеленный мужчина. Одно слово — кузнец. А ходит, будто ногами пол поглаживает. От каждого шага добротой веет... Вот посидели бы вы с мое в погребе, тогда бы поняли, — грустно улыбнувшись, закончил Петр.
— Может быть, может быть. Только мне пока это ни к чему. Да и тебе пора отсюда выбираться. За этим я и пришел. На вот тебе новые документы, — Василий достал из внутреннего кармана кожаный бумажник и подал Петру старый, потрепанный паспорт. — Здесь и ночной пропуск. С этим можешь ходить спокойно. Только запомни. Теперь твоя фамилия Степанов. Петр Степанов. Это на случай проверки документов. Работаешь ты на заводе механиком.
Петр с любопытством раскрыл паспорт, удивленно взглянул на свою фотографию.
— Но дела тебе предстоят другие, — продолжал Василий. — Городской штаб удовлетворил твою просьбу. Уничтожить предателя Родины, убийцу советских людей Бориса Стоянова поручено тебе. Так что действуй. Но будь осторожен. Домой к родителям не ходи, да и вообще старайся не показываться там, где тебя знают. Покушение на Стоянова надо продумать до мелочей, чтобы обеспечить себе максимальную безопасность. В твоем распоряжении Шаров и Валентина Кочура. Вопросы есть?
— Какие там вопросы! Все ясно. Пока Стоянова не убью — не успокоюсь.
В комнату вошла Валя. Вслед за ней, сгибаясь под тяжестью большого мешка, шел Максим Плотников. Он свалил мешок на пол, сказал Петру:
— Принимай гостинец. Свеклу тебе приволок. Кушайте на здоровье. Да смотрите зубы не обломайте.
— Опять с начинкой? — спросил Петр.
— Совсем немного. Гранат немецких десятка полтора. Вот и все. Спрячешь у себя на время.
— Что так долго? Заждался я тебя, — сказал Василий.
— Дела задержали. Могу обрадовать, — улыбнулся Максим. — Акименко приходил. Сообщил, что Копылов с той стороны вернулся.
— Наконец-то! Молодец парень! Как раз кстати пришел, — Василий хлопнул Максима по плечу, вздохнул облегченно. — Где же он?
— В городе, у знакомых сидит. Акименко за ним пошел. Сейчас приведет ко мне.
— Тогда не будем задерживаться. До свидания, Петр. — Василий пожал Турубарову руку, попрощался с Валентиной. — О продуктах не беспокойтесь. На днях все наладится. Как только привезут с подсобного хозяйства, немного отправим вам. А в дальнейшем Максим будет регулярно носить. Так что голодать не придется. — Уже направляясь к дверям, Василий остановился, повернулся к Валентине, спросил задумчиво: — Может, и Женьку Шарова возьмешь на свое попечение? Вместе с Петром им веселее будет. А то парень горячий, мотается по знакомым, того и гляди немцам на глаза попадется.
— Непоседа он, Женька, — обиженно сказала Валентина. — Если прикажете, чтоб не убегал без вашего разрешения, тогда пусть приходит. А так — боязно... Будет взад-вперед бегать.
— Петр! — окликнул Василий. — Ты что же подчиненного распустил? Почему Шаров самовольно по городу шляется? Иль жить надоело? Сегодня же прикажи ему, чтоб ни шагу без твоего ведома. И глаз с него не спускай. Любой выход на улицу — только ради выполнения задания штаба. Скажи ему, что это указания городского центра. Связь со мной — через Валентину Кочуру. Ясно?
— Понятно. Будет сделано, Василий Ильич, — смущенно проговорил Петр, проклиная себя за то, что еще раньше сам не приструнил шустрого дружка.
Когда Василий и Максим Плотников вышли, Петр высыпал на пол содержимое мешка.
— Зря только мама ушла в деревню платья менять, — сказала Валентина, увидев хорошую крупную свеклу, которую Петр высыпал возле печки.
— А если она не придет, так и будем сидеть голодными?
Петр опустился в погреб и, спрятав гранаты, принес хлеб и сало.
* * *
Василий торопливо шел по темным пустынным улицам. Подсвечивая дорогу карманным фонариком, он обходил вязкую грязь, перепрыгивал через лужи, причем делал это так проворно, что Максим Плотников еле поспевал за ним вслед.
— Погоди, Василий! Что ты летишь, как скорый поезд? — сердито пробурчал он.
— Это не я. Ноги меня несут, — отшучивался Василий. — Сам посуди, Максим, больше года ждать весточки с той стороны... Не терпится поскорее услышать подробности. Может, и этого парня там за шпиона приняли?
— Не... Акименко сказал: все в порядке. Даже поручение дали.
— Это-то нам и важно. Мы еще...
Василий осекся на полуслове. Острый луч света пронзил темноту впереди.
— Что-то рано сегодня патрули вышли. До комендантского часа еще добрых тридцать минут, — удивился Максим. — Дворами махнем или воспользуемся пропуском? — спросил он нерешительно.
— Зачем дворами? У нас пропуска надежные. Скажем, на заводе задержали, с работы идем. Только держись уверенней, — посоветовал Василий.
Не замедляя шага, они вышли на перекресток, где два немецких солдата обыскивали задержанного мужчину. Один из них, вскинув автомат, остановил Василия и Максима и потребовал документы. Скользнув лучом света по предъявленным пропускам, он махнул рукой:
— Шнель, шнель!
Афонов и Плотников свернули за угол. До самого дома шли они молча.
Возле калитки Василий остановился и, повернувшись к Максиму, сказал:
— Ты, брат, не обижайся... Может, постоишь здесь, подежуришь малость, пока я там разговаривать буду?
— Что ж, это можно, — проговорил Максим. Но по тому, как он это сказал, Василий понял, что тот обиделся.
— Ну, да ладно. Пошли вместе. Попросишь жену, чтоб она на улице постояла.
— Она может. Она баба сметливая, — с радостью согласился Максим и, растворив дверь дома, первым прошел в комнату.
Из-за его спины Василий увидел сидевшего на диване Акименко. Рядом с ним, чинно положив руки на колени, сидел светловолосый паренек. Жена Максима суетилась возле стола.
— Здравствуйте, товарищи! — поздоровался Василий первым. Он подошел к дивану, пожал руку Акименко и незнакомому пареньку.
Тот встал и с достоинством, неторопливо ответил:
— Здравия желаю!
— Ты что, в немецкой армии служил или у царя?
— Когда царь был, его еще и на свете не было, — рассмеялся Максим.
— Откуда же тогда у него это «здравия желаю...»? Ну, чего молчишь? — шутливо спросил он потупившего голову парня.
— А чего же говорить? В Советской Армии так научили, — неожиданно бойко ответил тот. — Целый месяц я там обучение проходил. У них теперь все по-новому. И погоны, и форма другая...
Когда жена Максима Плотникова, накинув платок, вышла на улицу подежурить, Василий сказал:
— Ну что ж, докладывай, Копылов. Так, кажется, твоя фамилия?
— Все верно. Копылов я и есть. Об чем докладывать-то?
— Как выполнил задание? Как тебя встретили? Что передать велели?
— Встретили хорошо. Сперва никак не верили, что я от подпольщиков. А потом, как поверили, все расспрашивали, много ли у нас народу, есть ли оружие...
— Ну, ну! И что же ты ответил? — нетерпеливо перебил парня Василий.
— А то и ответил, что велели. — Копылов неуверенно посмотрел на Акименко, но, увидев, как тот ободряюще кивнул головой, продолжал: — Сказал, что оружие есть, что бьем помаленьку гадов...
Копылов вдруг осекся на полуслове, прищурил глаза и пристально глянул на Василия:
— Мне вот что, мне руководителя надо. Я имею приказ встретиться с самим руководителем. Ему и передам все, как велено.
— Это и есть руководитель. Рассказывай! — потребовал Максим Плотников.
Копылов успокоился и продолжал:
— Наперво приказали немцев в городе не убивать, чтобы переполоху не было...
— Кто это приказал? — спросил Василий.
— Полковник там у них, Передальский. Он от штаба партизанского движения. Сказал, чтобы ничем себя не выдавали. Вооруженное восстание к началу наступления готовить можно. А главное — разведка. Так и велел передать. Чтобы разведали, какие в городе стоят части, где расположение. Просил начертить план и на нем все пометить. Потом велели следить, сколько немецкой техники к фронту движется. Все это надо записывать и собирать. Недели через две они к нам радиста со станцией на парашюте спустят. А если он к этому времени не прибудет, тогда я опять на ту сторону идти должен.
— А почему ты так долго не возвращался? Ведь мы тебя больше месяца ждали. Думали, уж пропал парень, — спросил Василий.
— Я там подготовку проходил. Два раза с парашютом прыгал. А потом подняли меня ночью и подвезли к фронту. Разведчики наши меня на эту сторону переправили. Так что без парашюта обошлось. А в парашютно-десантной группе я одного человека встречал. Козин его фамилия. Алексей Козин. Он велел привет Афонову передать. Сказал, что о подполье в обком партии докладывал. От какого-то Ягупьева задание получил к вам в Таганрог пробраться. Вот и учится он с парашютом прыгать. Наверно, скоро тоже придет...
— Спасибо за привет. Я и есть Афонов, — вздохнул Василий. — Значит, помнит меня Козин. Ну, а наступать-то они когда собираются?
— Сказали, скоро. Силу накапливают. Говорят: «О наступлении нашем вы сами услышите». Ух, и техники у них теперь стало! Небо с утра до ночи от самолетов гудит. А по дорогам все танки, танки... Пушек много, грузовых автомобилей. Правда, американские машины, «студебеккер» называются.
— Ну что ж, благодарю тебя, тезка. От имени партии, от имени всех наших товарищей благодарю, обрадовал ты нас, — сказал Василий и, обняв Копылова, дружески похлопал его по спине. — Сегодня переночуешь с Акименко у Максима. В Михайловку вам уже поздно идти. По городу патрулей полно. А завтра отправляйтесь домой. Ты, Копылов, жди вызова. Когда сведения соберем, может, опять пойдешь на ту сторону. А если Козин появится, дадим тебе другое поручение. О том, что у наших был, никому ни слова. Ясно?
— Ясно! Не маленький. — Копылов улыбнулся, тряхнул головой.
— Тогда до следующей встречи!
— А ты что, никак уходить собрался? — удивленно спросил Плотников.
— Да. Пойду к Константину. Там меня Сергей Вайс дожидается. На днях соберемся у тебя.
* * *
Возвращение Копылова, его рассказ и совершенно новые задачи, вставшие теперь перед таганрогским подпольем, окрылили Василия. «Значит, знают о нас, значит, поверили, что мы существуем, боремся. Надо только побыстрее выполнить задание по разведке. Показать, на что мы способны». Василий чувствовал, что подпольная организация, которую он возглавляет, с этого дня становится частью Советских Вооруженных Сил.
Правда, кое-кого из членов городского подпольного штаба огорчило неожиданное распоряжение Афонова. Василий категорически запретил убивать немецких солдат и офицеров и до особого распоряжения отменил смертные приговоры, вынесенные предателям Родины. Жажда отомстить за гибель Николая Морозова и остальных ребят обуревала многих. Но приказ есть приказ.
Руководство сбором разведывательных данных Василий после долгих раздумий решил поручить Сергею Вайсу. Наряду с другими его достоинствами, Вайс обладал еще даром располагать к себе почти незнакомых людей. Даже среди врагов он умел быстро и безошибочно находить нужных людей, которые, сами того не ведая, помогали подпольщикам.
Василий знал историю с немецким дезертиром. Это произошло еще в феврале. В ту пору, после бегства от берегов Волги, многие солдаты Гитлера потеряли веру в скорую победу немецкого оружия. С одним из таких вояк и познакомился Сергей Вайс. В первой же беседе Вайс выяснил, что они почти однофамильцы. Немца звали Фриц Вейс, на его погонах красовались лычки ефрейтора.
Фриц рассказал Сергею, что родился в Моравии, в городе Карлсдорфе, а сейчас служит в штабе пехотной дивизии, которая расквартирована в Таганроге. Он попросил Вайса познакомить его с хорошей русской девушкой. Сергей быстро согласился. Вскоре он познакомил Фрица с Лидией Лихолетовой. За эту услугу Сергей потребовал от немца раздобыть ему пишущую машинку с русским шрифтом. Через несколько дней у подпольщиков появилась еще одна машинка.
Во время встреч с немцем Лидия Лихолетова выяснила, что Фриц готов дезертировать из гитлеровской армии, но не знает, куда бежать. Тогда Сергей с ведома Василия решил действовать напрямик. Он пообещал Фрицу укрыть его в надежном месте и достать для него новые документы, если тот передаст ему свое оружие. Немец с радостью принял это предложение.
«Конечно, Сергей Вайс наиболее подходящий человек для руководства разведкой, — в конце концов решил Василий. — Хоть и молод, но хороший организатор, исполнительный, честный, знает немецкий язык. А ненависти к фашистам ему не занимать».
И Сергей Вайс начал действовать. Он поручил составить план расположения немецких объектов в городе Таганроге группе Пазона.
Обсудить задание собрались на квартире Николая Кузнецова. Пазон сообщил юным подпольщикам, что наступление Красной Армии временно приостановлено на реке Миус.
— В связи с этим на нас возложены новые задачи, — сказал он. — Подпольный центр поручил нам составить план расположения важных военных объектов в нашем городе... На схему нужно нанести немецкие штабы, склады, скопления техники, позиции дальнобойной артиллерии. Кто из вас имел в школе пятерки по черчению?
Николай Кузнецов и Анатолий Назаренко подняли руки.
— Тебе, Коля, и так хватает работы с листовками. А Назаренко, пожалуй, подойдет. Займешься составлением плана военных объектов, — обратился к нему Пазон. — Помогать тебе будем все. Я каждому назначу несколько улиц. На листочках бумаги будете отмечать, что и где расположено. Эти сведения передадите Анатолию. Вот он и покажет нам свое искусство.
Во время распределения улиц страсти разгорелись. Каждый старался заполучить улицу, на которой он жил и которую хорошо знал. А жили они все в одном районе, неподалеку друг от друга. В самый разгар спора пришел Сергей Вайс.
— Что за галдеж? — спросил он.
Пазон пояснил, в чем дело.
— Вот тебе и раз! Клятву забыли, — сокрушенно сказал Сергей. — Могу напомнить. «Буду смел и бесстрашен, буду беспрекословно выполнять даваемые мне поручения...»
— А мы и не отказываемся, — перебил его Анатолий Мещерин. — Просто каждый свою улицу лучше знает. А раз надо, я первый беру на себя самые дальние...
— И я.
— И я.
— И мне любую давай, — наперебой заговорили все разом.
— Вот это другое дело, — улыбнулся Вайс. — Когда схему составите? — спросил он у Пазона.
— Завтра утром будет готова, — ответил тот.
И действительно, рано утром Пазон принес Вайсу план-схему. На ней крохотными кружками были обозначены мастерские по ремонту танков, гаражи, штабы и другие немецкие учреждения, радиостанции, расположение зенитных батарей, склады с боеприпасами, бургомистрат, полиция и даже лагерь военнопленных в Гоголевском переулке.
Уже через несколько дней Сергей Вайс предоставил Василию обширные разведывательные данные о немецких военных объектах, размещенных в Таганроге. Подпольщица, работавшая на продовольственном складе, информировала Василия об изменениях численного состава частей гарнизона. Теперь руководитель таганрогского подполья с нетерпением ожидал прихода Козина или любого другого связного с той стороны.
XVII
Когда в середине зимы на улицах Таганрога участились случаи убийств немецких солдат и офицеров, гитлеровская служба безопасности насторожилась. Начальник зондеркоманды СД-6 штурмбаннфюрер СС Биберштейн уже не раз наведывался в Таганрог и собирал экстренные совещания. Его сотрудники — гауптштурмфюрер СС Миллер, гауптшарфюрер СС Мюнц, штурмфюрер СС Квест, фельдфебели Адлер и Энгельгард почти ежедневно выслушивали сообщения платных агентов, но ничего утешительного выяснить им не удавалось.
С каждым днем Биберштейн все более убеждался в том, что в Таганроге действует хорошо организованная и надежно законспирированная большевистская организация. Ящик его письменного стола был буквально завален антигерманскими листовками и воззваниями. И хотя работой по борьбе с партизанами занималась тайная полевая полиция ГФП-721, именно ему, Биберштейну, хотелось первым напасть на след большевистской банды и тем самым утереть нос этому щеголю Брандту, который только пьянствует с начальником русской вспомогательной полиции и бахвалится, что уже уничтожил партизан в Таганроге.
Биберштейн не мог простить Брандту его внешний лоск, молодцеватую выправку и благосклонность генерала Рекнагеля. Сам Биберштейн был почти вдвое старше Брандта. Он болезненно переживал свою полноту, которая делала мешковатой его фигуру, лишала его воинской элегантности. Но и это было еще не все. Побывав недавно в Берлине, Биберштейн узнал о тайной вражде между абвером адмирала Канариса, которому подчинялось ГФП, и ведомством Кальтенбруннера, куда входила зондеркоманда СД-6.
К тому же Биберштейн не забыл историю с Костиковым. Ведь именно он, Биберштейн, получив от гауптштурмфюрера Миллера донесение агента Кондакова, приказал установить слежку за этим парнем. Он хотел нащупать весь выводок. А начальник русской вспомогательной полиции поторопился с арестом и вместе с Брандтом пожал лавры, раскрыв большевистскую молодежную группу.
Теперь штурмбаннфюрер СС Биберштейн жаждал реванша. Он совсем загонял своих подчиненных, обвиняя их и в лени, и в нерадивом отношении к службе, и в недостаточной любви к фатерланду. А те, в свою очередь, устраивали каждодневные разносы платным агентам, заставляя их и днем и ночью рыскать по Таганрогу и его окрестностям. Однако пока на удочку провокаторов попадались незарегистрированные коммунисты, комсомольцы. Это были не те, кого искал Биберштейн.
Правда, иногда удавалось ловить и явных разведчиков, засылаемых в немецкий тыл с особыми заданиями командования Красной Армии. Не выдерживая страшных пыток, некоторые из них начинали говорить. Но они так и не дали надежной нити к городскому подполью.
Потому-то с таким интересом отнесся штурмбаннфюрер СС Биберштейн к очередному сообщению одного из агентов, которое попалось ему на глаза среди других документов, подготовленных переводчиком Адлером. Биберштейн глянул на дату: «2.4.43 г.» — и вновь перечитал донесение:
«В СД города Таганрога. Сегодня агент сообщил, что в направлении Михайловки на прошлой недели через линию фронта под Самбеком перешел перебежчик со шпионскими заданиями по фамилии Копылов Василий. Его отец работает садоводом в колхозе, и он в настоящее время должен находиться там».
Биберштейн надавил кнопку звонка. Появился адъютант.
— Срочно вызовите фельдфебеля Адлера и гауптшарфюрера Мюнца, — распорядился начальник зондеркоманды.
Первым в кабинет штурмбаннфюрера вошел молодой, пышущий здоровьем фельдфебель Адлер.
— Хайль Гитлер! — прокричал он, выкинув руку.
— Хайль! — торопливо ответил Биберштейн и, взяв со стола донесение, спросил:
— Скажите, Людвиг, этому вашему агенту можно верить?
— Да, экселенц! — Адлер тряхнул гладким зачесом цвета бледной соломы.
— Что вы собираетесь предпринять?
— По приказанию гауптштурмфюрера Миллера за советским разведчиком установлено наблюдение. К нему приставлен наш человек. Он сообщил нам, что Копылов уже приходил в Таганрог для установления связи. Я полагаю...
Адлер осекся на полуслове. В дверь шагнул гауптшарфюрер Мюнц. Бесшумной походкой он приблизился к Биберштейну и застыл в вопросительной позе.
— Дорогой Мюнц! Этого Копылова надо немедленно арестовать. Или вы ждете, когда это сделает капитан Брандт? Ваше наблюдение за ним будет дорого стоить германской армии. Я полагаю, он уже передает Советам ценные разведывательные данные. Медлить в подобных случаях непростительно. А все его связи постарайтесь вытянуть на допросах.
— Будет исполнено, экселенц.
— Да. А чтобы у этого красного не возникло подозрений, посадите с ним в одну камеру вашего агента. Может быть, он ему откроет свои тайны. Меня интересует его связь с Таганрогом. Действуйте!
— Будет исполнено, экселенц.
Адлер и Мюнц разом щелкнули каблуками и, повернувшись, направились к двери. Но перед тем как выйти из кабинета, гауптшарфюрер Мюнц остановился и вновь обратился к шефу:
— Господин штурмбаннфюрер! Мой доверенный из больницы военнопленных сообщил, что некий аптекарь Сахниашвили распространяет антигерманские листовки среди больных. Я распорядился арестовать его и провести расследование.
— Прекрасно, Мюнц. Но прежде чем отправить его в преисподнюю, заставьте его говорить. Я гарантирую вам железный крест, когда вы доложите мне, наконец, откуда берутся эти листовки в городе.
— Благодарю, экселенц. Будет исполнено.
Мюнц повернулся на каблуках и вслед за Адлером покинул кабинет. А штурмбаннфюрер Биберштейн принялся вновь просматривать скопившиеся за последние дни документы. Через несколько минут настойчивый зуммер полевого телефона заставил его поднять трубку.
— Послушайте, герр Биберштейн! Говорит генерал Неринг, — раздался в ней хрипловатый голос. — Мои солдаты наткнулись в поле на русского парашютиста. Прислать его к вам или можно похоронить самим?
— Ни в коем случае. Хоронить русских парашютистов — эта наша прямая обязанность, — вкладывая в свои слова иносказательный смысл, ответил Биберштейн.
— Тогда присылайте за ним своего человека.
— Благодарю, господин генерал. К вам прибудет моя машина.
Штурмбаннфюреру показалось, что в последних словах генерала сквозила насмешка. Приказав адъютанту срочно отправиться за русским парашютистом, Биберштейн задумался о превратностях судьбы. Генерала Неринга он знал уже более десяти лет, и тот никогда раньше не позволял себе говорить с ним в ироническом тоне. «Неужели последние победы русских так подействовали на армию, что высшие командиры стали пренебрегать службой безопасности?» — эта мысль породила другую, Биберштейн начал взвешивать положение на фронтах.
Из совершенно секретных документов он знал, что к марту 1943 года более ста немецких дивизий нашли свою гибель на Восточном фронте. Воспользовавшись наступлением Красной Армии, англо-американцы высадились в Северной Африке и потеснили корпус генерала Роммеля. А русские наглеют с каждым днем. В районе Новороссийска высажен мощный десант. Со дня на день ожидается их наступление на «голубой линии», куда пришлось стянуть все силы германской авиации. И наконец, эти лазутчики и парашютисты. Их тоже забрасывают неспроста. Видимо, и здесь, под Таганрогом, намечается наступление. «Я сам допрошу этого парашютиста и заставлю его сказать все», — решил штурмбаннфюрер Биберштейн.
Поэтому, завидев в дверях запыхавшегося адъютанта, Биберштейн поднялся из-за стола и расправил плечи.
— Где он? Где русский парашютист?
— Он в машине, господин штурмбаннфюрер, — адъютант выглядел смущенным.
— Почему он не доставлен в мой кабинет?
— Он мертв, господин штурмбаннфюрер. Мне передали труп.
— Что за чертовщина? Зачем же они его прикончили?
— Вы ошибаетесь, господин штурмбаннфюрер, они его не убили. Русского парашютиста обнаружили, когда он уже был мертв. Просто он встретился с землей еще до того, как успел дернуть вытяжное кольцо. Его парашют исправен, но в воздухе не был раскрыт. Возможно, не выдержало сердце. Вот его документы и деньги, — адъютант протянул шефу небольшой сверток. — Там в машине еще портативный радиопередатчик. Вернее, то, что от него осталось...
Биберштейн развернул бумагу, достал паспорт и глянул на фотографию.
— Ко...зин. А...лек...сей, — прочитал он по складам. — Хотел бы я знать, куда он шел на связь, где его явка. А может, он заброшен к нам не один?
— Нет, господин штурмбаннфюрер, в штабе генерала Неринга мне сказали, что поблизости от него никаких других следов не обнаружено. Солдаты прочесали весь район, где был найден русский.
Только теперь Биберштейн понял, почему усмехнулся генерал Неринг, когда пожелал ему успеха. Он хмуро приказал адъютанту:
— Распорядитесь отправить этого русского в Петрушино, в балку. Мертвым бессмысленно задавать вопросы. А впрочем... — Биберштейн задумался, улыбка вдруг скользнула по его лицу, — впрочем, пусть полежит в подвале. Попробуем показать его арестованным. За успех не ручаюсь, но все может быть. Иногда и покойники приносят пользу на очных ставках...
Вернувшись к письменному столу, Биберштейн принялся изучать документы русского парашютиста.
Стоянов и Петров совсем сбились с ног, отыскивая следы новой подпольной организации. Теперь они поняли, что разоблаченная ими группа была не единственной в городе. Листовки не исчезали со стен домов, а на улицах по-прежнему находили убитых немецких солдат. В самом центре был обнаружен фельдфебель с проломленным черепом. В районе Собачеевки нашли труп немецкого офицера. По приказу Брандта в качестве заложников вспомогательная полиция арестовала всех мужчин на прилегающих улицах. Но виновников найти так и не удалось. Тридцать заложников были расстреляны в Петрушиной балке.
И это не помогло. По ночам в разных концах города слышались одиночные выстрелы. Стоянов всячески избегал встреч с бургомистром, но тот сообщил о нападении на его автомобиль и попросил начальника полиции явиться для объяснений.
— Как ваше здоровье, господин Стоянов? — спросил бургомистр, встретив начальника полиции возле здания бургомистрата.
— Пока не жалуюсь. Слава богу, здоров.
— У вас очень утомленный вид. Возможно, вам не по силам такая работа?
— Господин бургомистр! Я делаю все, что возможно...
— Хорошо. Подождите меня в приемной. Я вернусь через десять-пятнадцать минут, — холодно оборвал Стоянова бургомистр.
Начальник полиции послушно проковылял в подъезд, тяжело поднялся по лестнице и вошел в приемную.
— Здравия желаю! Господин бургомистр просил вас подождать, — сказал Кондаков.
Опираясь на палку, Стоянов тяжело опустился на стул.
— Слыхали? В Бессергеновке сегодня ночью русские опять переполох учинили, — продолжал Кондаков. Ему, видимо, была скучно сидеть одному, и он обрадовался приходу Стоянова, с которым можно было поговорить.
— Какой такой переполох? — не сразу понял начальник полиции.
— Ворвались ночью в село, перебили взвод добровольцев, разнесли в щепки полицию, а рабочих, которые находились там на рытье окопов, увели к себе через линию фронта...
— Да-а... — протянул Стоянов. — Одно слово — фантазия.
Он уже знал о дерзком ночном налете советских бойцов на Бессергеновку, знал о гибели двух десятков добровольцев, согласившихся служить в немецкой армии. Но знал также, что никаких рабочих русские не уводили.
— Почему фантазия? Я точно говорю. Сам бургомистр рассказывал. Комедия да и только...
Стоянов усмехнулся.
— А кто в нашу машину стрелял? Небось, поймали уже? — спросил Кондаков. — Уж очень разгневался господин бургомистр.
— Кто стрелял? Они же и стреляли. Фронт-то всего в двенадцати километрах от города. Чего им стоит сюда проскочить? Постреляли и ушли обратно. Ищи ветра в поле, — сказал Стоянов и тут же ухватился за эту версию.
«И в самом деле. Почему бы не свалить все на диверсантов, пробравшихся с той стороны. Разве полиция за них в ответе?»— подумал он. Эта мысль ему понравилась. И когда бургомистр вернулся и стал упрекать полицию в плохой работе, Стоянов вскипел. Не стесняясь в выражениях, он обругал немцев, которые плохо держат фронт. Сказал, что не в состоянии один бороться с Советской Армией, что половина русской вспомогательной полиции по указанию капитана Брандта занята вылавливанием немецких дезертиров.
— Хорошо! Хорошо! Допустим, что в Таганрог просачиваются советские диверсанты, — примирительно начал бургомистр. — Но из больницы военнопленных не прекращаются побеги, да и листовки со сводками Советского Информбюро появляются теперь в еще большем количестве, чем раньше. Согласитесь, господин Стоянов, что это дело тайной большевистской организации. Я ценю ваши прежние заслуги, но сейчас, в это тяжелое для всех нас время, вы проявляете недостаточно усердия.
— А что еще можно сделать? Мы...
— О! Это вы должны знать сами. Вы являетесь начальником городской полиции, и
я должен спрашивать, что вы сделали, чтобы в городе было спокойно. За это бургомистрат платит деньги.
— Ладно. Я попробую еще раз прочесать весь Таганрог. Организуем ночную проверку документов по квартирам. Усилим наряды патрулей...
— Вот, вот. И на все это должно уйти не более пяти дней. Если эти мероприятия не дадут должного результата, нам придется подыскивать другого начальника полиции. По этому поводу я уже беседовал с капитаном Брандтом. Это он попросил дать вам еще немного времени.
Бургомистр поднялся из-за стола, давая понять, что разговор окончен.
В течение нескольких ночей полиция производила повальную проверку документов на квартирах жителей Таганрога. И как раз в эти дни вдруг прекратились убийства немецких солдат и офицеров. Стоянов ликовал. Он и не подозревал о том, что убийства в городе прекратились вовсе не в результате принятых мер, а потому, что подпольщики выполняли распоряжение советского командования.
* * *
Васю Копылова арестовали ночью, в доме отца, а утром он уже попал на допрос к гауптшарфюреру Мюнцу. Рядом с Мюнцем за письменным столом сидел переводчик фельдфебель Адлер. Он-то и начал задавать обычные в таких случаях вопросы: фамилия и имя, год и место рождения, вероисповедание, профессия, место постоянного жительства...
Пока перепуганный арестом Василий, запинаясь от волнения, отвечал Адлеру, Мюнц пристально разглядывал арестованного. Перед ним стоял восемнадцатилетний белоголовый деревенский паренек. Когда все формальности протокола были соблюдены и Копылов расписался в том, что предупрежден об ответственности за дачу ложных показаний, Мюнц снял пенсне и отрывисто произнес несколько немецких слов.
— С какой целью вы перешли линию фронта? — перевел Адлер.
Копылов замотал головой:
— Я не переходил. Я там не был.
— Где не был? — переспросил Адлер.
— Не был я на той стороне.
— Зачем ты врешь? Нам все про тебя известно. Ты ушел из Михайловки и больше месяца тебя не было в селе.
— Да я же в город ходил, в Мариуполь, на работу хотел наняться...
Ответ Копылова Адлер перевел Мюнцу. Тот, не спуская глаз с арестованного, укоризненно покачал головой и, выдвинув ящик письменного стола, достал измятый паспорт. Потом он что-то объяснил Адлеру, передал ему паспорт и вновь уставился на Копылова.
— Господин гауптшарфюрер говорит, что ты можешь сохранить себе жизнь только правдивым признанием, а ты врешь с самого начала допроса, — сказал Адлер. — Я повторяю, что нам известно о тебе все. Мы знаем, что ты был на территории советских войск и вернулся обратно с заданием советского командования.
— Неправда. Не было этого. Я не ходил через линию фронта и ничего про это не знаю, — упрямо мотал головой Копылов.
— Тогда полюбуйся! — Адлер поднес к глазам Копылова развернутый паспорт. — Тебе знаком этот человек? Это Козин. Алексей Козин. Он вчера приземлился в районе Таганрога и сразу попал в наши руки.
Копылов вздрогнул и отшатнулся назад. Потом сразу попытался взять себя в руки. От пристального взгляда Мюнца не ускользнуло ничего. Он довольно улыбнулся и откинулся на спинку кресла.
Еще утром, когда Мюнц пришел на службу, штурмбаннфюрер Биберштейн передал ему документы погибшего русского парашютиста. И Мюнц решил использовать их при допросе Копылова. Он разглядывал побледневшее лицо парня, видел его растерянность и не торопился со следующим вопросом. Пусть помучается ожиданием. Наконец он заговорил: