ЧАСТЬ ТРИНАДЦАТАЯ
I
В течение трех недель Мюллер изучал все, что было известно о таинственных гигантах, внегалактических существах. Он заупрямился и даже шага не сделал по Земле, и об этом, а также о его возвращении с Лемноса не сообщили общественности. Мюллер получил квартиру на Луне, и жил там спокойно под кратером Коперника, блуждая, словно робот, по серым стальным коридорам в блеске сияющих факелов. Ему продемонстрировали кубик видео, предложили все информационные материалы во всех сенсорных формах. Он слушал. Поглощал. Говорил мало.
Люди избегали общаться с ним точно так же, как и во время полета с Лемноса. Иногда он целыми днями никого не встречал. Редкие посетители держались в десятке метров от него.
Он не возражал.
Исключением был Боудмен, который проведывал Мюллера по меньшей мере трижды за неделю и приближался довольно близко. Не иначе, как своим столкновением с болью, старик пытался выразить свое раскаяние.
— Чарльз, я хочу, чтобы ты держался как можно дальше, — жестко заявил Мюллер в начале пятого визита. — Мы можем беседовать по телевизору. Или оставайся в дверях,
— Мне не вредит близкий контакт.
— Зато мне вредит. Тебе не приходит в голову, что я приобрел такое же отвращение к людям, как люди ко мне? Запах твоего толстенького тельца, Чарльз, меня буквально добивает. Не только ты вызываешь омерзение, но и все вы. Отвращение. Брезгливость. Ваши лица, ваши гримасы. Пористая кожа. Дурацкое разевание ртов. Уши. Присмотритесь когда-нибудь внимательно к человеческому уху, Чарльз. Ты видел что-нибудь более мерзостное, чем эта волнистая мисочка? Вы вызываете у меня отвращение.
— Мне жаль, что ты так чувствуешь, — сказал Боудмен.
Обучение длилось и длилось. Мюллер готов был к действию уже в конце первой недели, но нет — его должны были снабдить всем имеющимся материалом. Горя нетерпением, он усваивал информацию. Что-то еще оставалось в нем от прежней личности, и предстоящее задание начинало привлекать и завораживать. Ему был брошен вызов, и его следовало принять. И он уже рвался в полет к неведомым грозным существам, как когда-то желал служить Земле, как можно лучше исполнить свой долг.
Наконец его известили, что можно выступать.
С Луны его забрал корабль на ионной тяге и доставил в нужную точку за марсианской орбитой, где уже поджидал соответственно запрограммированный подпространственный корабль, готовый двинуться на край галактики. На этом корабле не было экипажа, и Мюллер мог не беспокоиться, как и на каком расстоянии его присутствие угнетающе действует на людей. Этот фактор был учтен при планировании полета, но решающим было то, что миссия считалась почти самоубийственной, а уж если корабль способен лететь без экипажа, то для чего рисковать жизнями еще нескольких человек помимо жизни добровольца-Мюллера. В конце концов, он сам заявил, что не желает спутников.
Мюллер не виделся с Боудменом в течение последних пяти дней перед отлетом, не виделся он и с Нэдом Роулингом, с ним — со времени отлета с Лемноса. Отсутствие Боудмена не огорчало Мюллера, но он сожалел, что не может хотя бы часок побеседовать с Роулингом. «Этот юноша подает надежды, — думал Мюллер. — Еще наивен, и в голове сумбур, но в нем есть человеческая закваска».
Он наблюдал из кабины, как парящие в невесомости техники отсоединяют причальные концы и возвращаются на большой корабль. Через минуту услыхал напутствие — речь Боудмена, вдохновляющая его лететь и исполнить свой долг во имя добра и блага человечества… и так далее, и так далее. Мюллер вежливо поблагодарил за вдохновляющие слова.
Связь отключена.
И вскоре Мюллер уже был в подпространстве.
II
Чужаки завладели тремя солнечными системами на краю галактики, при этом в каждой из систем две планеты были колонизированы людьми. Корабль Мюллера летел прямо к зелено-золотистой звезде, на планетах которой люди поселились едва ли сорок лет тому назад. Пятая планета этой системы, сухая, как железо, принадлежала выходцам из Азии, которые, наследуя быт древних кочевников, пытались возродить культуру скотоводства. Шестую планету, более похожую на Землю, занимало несколько сообществ, каждое на своем континенте. Отношения между колонистами часто осложнялись и носили довольно напряженный характер, однако они перестали иметь какое-либо значение с тех пор, как двенадцать месяцев тому назад над обеими планетами воцарилась власть внегалактических надсмотрщиков.
Мюллер вынырнул из подпространства на расстоянии двадцати световых секунд от шестой планеты. Корабль автоматически вышел на орбиту наблюдения и задействовал разведывательные приборы. Экран показывал поверхность планеты, на которую была наложена прозрачная сетка расположения колоний, что позволяло сравнивать настоящее положение дел с прежним, до вторжения чужаков. Увеличенные изображения были довольно любопытны. Прежние постройки колонистов были обозначены фиолетовой краской, а нынешние — красной. Мюллер заметил, что вокруг каждого поселения, независимо от прежних планов, широко раскинулась сеть улиц и бульваров с угловатыми, изломанными очертаниями. В их геометрии Мюллер инстинктивно распознал нечеловеческий замысел. Припомнился лабиринт: хотя эта система не была похожа на систему лабиринта, но ее также определяла странная ассиметрия. Мюллер отверг предположение, что лабиринт на Лемносе в свое время мог быть построен под руководством лучевиков. То, что он разглядывал сейчас, напоминало лабиринт только своей необычностью. Чуждые людям существа строят различным, но чуждым способом.
Над шестой планетой, на высоте семи тысяч километров, кружила какая-то блестящая капсула: диаметр ее основания был несколько больше верха. Она была огромной, как межзвездный транспорт. Такую же капсулу Мюллер заметил и над пятой планетой. Он знал, что это надзиратели.
Мюллер не смог установить связь ни с одной из этих капсул, ни с планетами. Все каналы были заблокированы. Он вращал рукоятку настройки круг за кругом в течение почти целого часа, не обращая внимания на гнев корабельного компьютера, который неустанно повторял, чтобы он оставил эту затею. Мюллер в конце концов сдался.
Он полетел в сторону ближайшей капсулы. К его удивлению, корабль повиновался. Снаряды, направленные в капсулу, чужаки задерживали, а он управлял кораблем без помех. «Неужели хороший признак? — удивился Мюллер. — И, может быть, чужаки наблюдают за ним и каким-то образом узнали, что это не вражеское оружие? Или, попросту, пренебрегают?»
На расстоянии тысячи километров он уравнял свою скорость со скоростью чужого корабля-спутника и вышел на паркинг — орбиту вокруг него. Вошел в посадочную капсулу, и она скользнула во мрак.
III
Он находился в чужой власти. Да, несомненно. Посадочная капсула была запрограммирована так, чтобы в определенный момент пройти мимо спутника, но Мюллер вскоре обнаружил, что она сходит с этого курса. Отклонения никогда не бывают случайными. Капсула получила ускорение, не предусмотренное программой, ее что-то отклоняло и влекло. Мюллер покорился. Совершенно спокойный, ни на что не надеясь, он покорился всему. Скорость падала. Мюллер увидел вблизи поверхность чужого спутника.
Металл коснулся металла — стыковка.
В металлической скорлупе спутника раздвинулись ворота.
Капсула Мюллера влетела вовнутрь.
Остановилась на возвышении большого, напоминающего пещеру зала; его высота, ширина и длина достигали сотен метров. Мюллер вышел в космическом скафандре, включил гравитационную прокладку, ибо здесь, как он предвидел, не было силы тяжести. Во мраке он различил слабое пурпурное зарево. Тишина царила гробовая, только где-то вдали гудело, словно конструкция спутника вздрагивала от чудовищного, мощного дыхания. Несмотря на действие гравитационной прокладки голова кружилась, пол покачивался. Казалось, что вокруг — бурное море, что огромные волны бьют в размытые берега, что в глубоком, круглом ложе волнуется и шумит масса воды. Мир дрожит под ее тяжестью. Мюллер ощутил, как сквозь теплый комбинезон просачивается холод. Его влекла какая-то непреодолимая сила, он шел, пошатываясь, но все же облегченно убеждался, что ноги ему повинуются, хотя и не совсем. Близость чего-то огромного, чего-то волнующегося, вибрирующего, гудящего была все ощутимее.
Мюллер шел, окруженный мраком ночи. Вот наткнулся на низкую балюстраду — темно-алую линию среди смоляной тьмы — коснулся ее ногой и дальше двигался вдоль нее. В одном месте поскользнулся и ударился о балюстраду, и вся конструкция отозвалась лязгом металла. Его повторило эхо. Как сквозь лабиринт, он шел все дальше коридорами и анфиладами комнат; здесь и там всходил на мосты, переброшенные через темные пропасти, покатыми откосами спускался в залы; потолки которых едва виднелись во тьме. Он шагал уверенно, ничего не опасаясь. Не ориентировался, не знал, как выглядит конструкция этого спутника. Не задумывался даже, для чего служат внутренние перегородки. От близко затаившегося великана плыли неощутимые волны, напряжение их все возрастало. Мюллер дрожал от их напора. Наконец он добрался до какой-то центральной галереи и, взглянув вниз, увидел в туманной голубой мгле неисчислимые этажи и глубоко под балконом — огромный бассейн, а в нем что-то огромное, искрящееся.
— Я пришел, — сказал Мюллер. — Я — Ричард Мюллер. Человек с Земли.
Он сжал руками балюстраду и смотрел вниз, готовый ко всему. Что сделает огромная тварь — шевельнется, передвинется? Отзовется на языке, который он поймет? Но ничего не услышал, хотя почувствовал многое: медленно, постепенно осознал какой-то контакт, соединение, погружение.
Почувствовал, как сквозь кожу просачивается душа.
Это было мучительно, но он не хотел сопротивляться, он подчинился охотно, не щадя себя. Чудовище выпивало его личность, выпивало жадно, ненасытно, словно сквозь открытые шлюзы поглощало его энергию.
— Что ж, прошу, — сказал Мюллер, и эхо его голоса отразилось в вышине, раскатилось, зазвенело. — Пей! Нравится? Горький напиток, не так ли?
Колени подогнулись, он упал на балюстраду, прижался лбом к холодному краю. Источник его излучения иссякал.
Но отдавал свое «я» радостно. Все вытекало сверкающими капельками: его первая любовь и первое разочарование, дождь цветов, горячка и боль. Спесь и надежда, тепло и стужа, пот и горечь. Запах потного тела, прикосновение гладкой, упругой кожи, гром музыки и музыка грома, шелк волос, вплетенных в его пальцы, чертежи на губчатом грунте. Снег. Молоко. Вино. Голод. Огонь. Страдание. Сон. Грусть. Яблоки. Мир. Слезы. Фуги Баха. Шипение жира на сковородке. Смех стариков. Солнце уже совсем за горизонтом. Луна над морем. Блеск иных звезд, испарения ракетного горючего, летние цветы около ледника. Отец. Мать. Иисус. Полдень. Ревность. Радость. Все это и многое другое выдавливал из себя и ждал ответа. Напрасно. А когда уже все иссякло, Мюллер повис на балюстраде лицом вниз, исчерпанный, пустой, слепо глядящий в бездну.
IV
Мюллер вылетел как только смог собраться с силами. Ворота спутника раздвинулись, чтобы выпустить его капсулу, которую сразу же направил в сторону корабля. Вскоре после этого он ушел в подпространство и почти всю дорогу проспал. В окрестностях Антареса взял контроль над кораблем и запрограммировал смену курса. На Землю незачем было возвращаться. Станция-монитор зарегистрировала его желание, проверила, свободен ли канал, и позволила сразу же двинуться к Лемносу. И корабль молниеносно ринулся в подпространство.
Когда Мюллер вынырнул недалеко от Лемноса, то увидел, что на орбите вокруг планеты уже находится какой-то корабль, явно его поджидающий. Мюллер его проигнорировал, но с корабля упорно пытались установить контакт. Наконец Мюллер принял сообщение.
— Здесь Нэд Роулинг, — произнес удивительно тихий голос. — Почему ты изменил курс?
— Разве это важно? Я выполнил свое задание.
— Ты не сдал рапорт.
— Вот тебе и сдам. Я проведал одного их чужаков. Произошла милая, приятельская беседа. Потом мне позволил возвратиться домой. Я не знаю, какое влияние окажет мой визит на судьбу человечества. Конец.
— Что ты намерен делать дальше?
— Я же говорю, — возвратиться домой. Здесь мой дом.
— Лемнос?
— Лемнос.
— Дик, впусти меня в свой корабль. Поговорим десять минут… Прошу тебя, не откажи.
— Не откажу.
Через минуту от корабля Роулинга отделилась малая ракета и поравнялась с кораблем Миллера. Вооружившись терпением, Мюллер ждал. Роулинг вошел, снял космический шлем. Он был бледен, похудел и словно бы повзрослел. Другим сделалось выражение глаз. Мюллер и Роулинг довольно долго молча смотрели друг на друга. Потом Роулинг подошел и поздоровался, сжав локоть Мюллера.
— Я уже не надеялся увидеть тебя когда-нибудь, Дик, — произнес Роулинг. — Я только хотел… — и внезапно замолчал.
— Что? — спросил Мюллер.
— Я не чувствую этого! — выкрикнул Роулинг. — Не чувствую этого!
— Чего?
— Тебя, твоего поля. Смотри, я стою тут, перед тобой и не чувствую. Того отвращения, той боли, того отчаяния… оно больше не излучается.
— Чужак выпил все, — сказал Мюллер спокойно. — Меня не удивляет, что ты не чувствуешь. Душа уходила из меня. И мне ее не полностью вернули.
— О чем ты говоришь?
— Я чувствовал, как то существо высасывало все, что было во мне. Это, должно быть, только побочный эффект. Побочный продукт.
Роулинг медленно произнес:
— А ты знал об этом. Еще раньше, чем я сюда вошел?
— Сейчас это только подтвердилось.
— И, несмотря на это, ты собираешься вернуться в лабиринт. Зачем?
— Там мой дом.
— Твой дом — Земля. Для чего ты хочешь возвратиться на Лемнос? Ты исцелился.
— Да, — сказал Мюллер. — Счастливый конец моей печальной истории. Я снова могу общаться с людьми. Награда за то, что второй раз так благородно рисковал собой во имя блага человечества. Прекрасно! А человечество способно общаться со мной?
— Не высаживайся на Лемносе, Дик. Ты же ерунду говоришь. Меня послал за тобой Чарльз. Мы все очень гордимся тобой. Он тоже гордится тобой. С твоей стороны будет огромной ошибкой, если ты спрячешься на Лемносе.
— Возвращайся на свой корабль, Нэд, — ответил Мюллер.
— Я пойду с тобой в лабиринт, если ты так хочешь туда возвратиться.
— Если ты это сделаешь, то я убью тебя. Я хочу быть один, Нэд, неужели ты не понимаешь? Я выполнил задание. Последнее. Я свободен ото всех кошмаров и ухожу на пенсию. — Мюллер заставил себя улыбнуться. — Не набивайся мне в товарищи, Нэд. Я тебе доверяю, а ты хочешь меня предать. Все было случайностью. Теперь покинь мой корабль. Мы сказали друг другу все, что могли сказать, за исключением одного слова «прощай».
— Дик…
— Прощай Нэд. От моего имени поздравь Чарльза. И других.
— Не делай этого!
— На Лемносе есть что-то, чего я не хочу терять, — сказал Мюллер. — Я имею на это полное право. Поэтому держись подальше. Все держитесь подальше. Я узнал правду о людях Земли. Ну, ты уже идешь?
Роулинг слушал в молчании. Потом направился к люку. Когда он выходил, Мюллер сказал:
— Попрощайся со всеми от моего имени, Нэд. Я надеюсь, что ты последний человек, которого я вижу. От этого мне легче.
Роулинг исчез в люке.
Вскоре Мюллер запрограммировал корабль на гиперболическую орбиту с задержкой на двадцать минут, вошел в посадочную капсулу и приготовился к спуску на Лемнос. Спускался быстро, приземлился счастливо. Попал прямо в нужное место, на расстоянии двух километров от ворот лабиринта.
Высоко стоящее в небе солнце светило ясно.
Бодрыми шагами Мюллер направился в сторону лабиринта.
Он выполнил все, что от него требовали.
Сейчас он шел домой.
V
— Это его очередная поза, — возразил Боудмен. — Он выйдет оттуда.
— Скорее всего — не выйдет, — сказал Роулинг. — Он говорил серьезно.
— Ты стоял перед ним и ничего не чувствовал!
— Нет. Он уже не излучает.
— Он отдает себе в этом отчет?
— Да.
— В таком случае — выйдет, — сказал Боудмен. — Мы будем за ним наблюдать и, когда он попросит забрать его с Лемноса, прилетим за ним. Раньше или позже он захочет человеческого общества. Он пошел туда, чтобы все осмыслить и, наверное, считает, что лабиринт — самое подходящее для этого место. Он еще не готов окунуться в водоворот нормальной жизни. Дадим ему два года, три, четыре. Он выйдет оттуда. Зло, которое причинил ему один вид разумных существ, исправил другой вид. Дик снова сможет жить в обществе.
— Я не думаю, — произнес Роулинг тихо. — Не думаю, что это все не оставило никаких следов. Чарльз, он кажется мне не совсем человеческим… уже нет.
Боудмен рассмеялся:
— Хочешь пари? Ставлю пять к одному, что самое позднее через пять лет Мюллер выйдет из лабиринта.
— Хм…
— Значит, договорились.
Роулинг вышел из конторы Боудмена. Опускалась ночь. Он взошел на мост перед зданием. Через час он поужинает с любимой девушкой, ласковой и покорной, которой больше всего льстило, что она подруга знаменитого — Нэда Роулинга. Эта девушка умела слушать, умоляла, чтобы он рассказывал о своих подвигах, и очень серьезно кивала, когда он говорил о своих новых заданиях. Хороша была и в постели.
Роулинг, шагая по мосту, остановился и взглянул на звезды.
В небе искрились мириады светящихся точек. Лемнос и Бета Гидры IV, планеты, захваченные лучевиками, и все человеческие колонии, и даже невидимая, но реально существующая отчизна-галактика тех чужаков. Где-то там расположился на обширной равнине лабиринт, где-то был лес губчатых деревьев стометровой высоты, и на тысячах планет росли молодые города людей, а над некоторыми из них летали по орбитам капсулы, а в капсулах таилось что-то неизмеримо чуждое. На тысячах планет встревоженные люди боялись будущего. Среди грибообразных деревьев прогуливались грациозные немые, длиннорукие существа. В лабиринте обитал один… человек.
«Может быть, — подумал Роулинг, — я через год, через два проведаю Дика Мюллера».
Он знал, что еще не время строить планы. Неизвестно еще, как прореагируют лучевики, если вообще прореагируют, на то., что узнали от Ричарда Мюллера. Роль гидранов, усилия людей в своей самообороне, выход Мюллера из лабиринта — вот те тайны, которые надо раскрыть. Вдохновляла и, пожалуй, немного поражала Роулинга мысль, что он, скорее всего, доживет до разгадок этих тайн.
Он перешел мост. Смотрел, как разрывают мрак космические корабли. Потом снова стоял неподвижно, слушая зов звезд. Вся Вселенная манила его, каждая звезда влекла своею силой притяжения. Мерцание неба завораживало. Открытые пути манили умчаться в бесконечность. Роулинг подумал о человеке в лабиринте. Подумал и о девушек, гибкой, страстной, темноволосой, с глазами, словно серебряные зеркала, о ее жаждущем теле.
И он внезапно превратился в Дика Мюллера, когда тому было двадцать четыре года и когда его позвала галактика. «Ты, Дик, был ли когда-нибудь другим? — задумался Роулинг. — Что ты чувствовал, когда смотрел на звезды? Где это случилось? Здесь. Здесь. Именно здесь, где это произошло и со мной. Поманило тебя. И ты полетел туда. И отыскал. И утратил. И нашел что-то другое. Помнишь ли ты, Дик, как ты чувствовал когда-то давно? Сегодня, этой ночью, в своем извилистом и лукавом лабиринте — о чем ты думаешь? Вспоминаешь ли?
Почему ты отвернулся от нас, Дик?
Кто ты сейчас?»
Роулинг поспешил к ожидающей Девушке. Они пили молодое вино, терпкое, щиплющее. Улыбались в тусклом свете свечей. Потом она отдалась ему, а еще позднее они стояли на балконе и смотрели на самое большое человеческое поселение, наибольшее изо всех городов. Неисчислимые огни его мерцали, поднимаясь к огням небесным. Роулинг обнял девушку и прижал ладонь к ее нагому боку.
Она спросила его:
— Ты еще долго здесь пробудешь?
— Еще четыре дня.
— А когда вернешься?
— После выполнения задания.
— Нэд, ты когда-нибудь отдохнешь? Когда-нибудь заявишь, что с тебя довольно…, что уже не будешь летать, выберешь себе одну планету и поселишься на ней?
— Да, — ответил он нерешительно. — Наверное, так и сделаю. Через некоторое время.
— Ты говоришь, лишь бы что-то сказать. Ни один из вас никогда не осядет на месте.
— Мы не можем, — шепнул он. — Мы всегда в движении. Нас всегда ждут новые миры… новые солнца…
— Ты хочешь слишком многого. Хочешь познать всю Вселенную, Нэд, а это грех. Есть непреодолимые границы.
— Да, — признал он, — ты права. Я знаю, что ты права.
— Он провел пальцами по ее гладкой, как атлас, дрожащей коже. — Мы делаем, что в наших силах. Учимся на чужих ошибках. Служим нашему делу. Стараемся быть лучше нас самих. Разве можно иначе?
— Тот человек, который вернулся в лабиринт…
— …он счастлив, — закончил Роулинг. — Он идет избранной дорогой.
— Как это?
— Я не могу тебе объяснить.
— Наверное, он нас страшно ненавидит, если отказался от всего света.
— Он поднялся над ненавистью, — пояснил ей, как умел.
— Как-то поднялся. Он обрел покой.
— Чем?
— Да, — подтвердил он ласково.
Он ощутил ночной холод и отвел девушку в комнату. Они встали перед кроватью. Свет погас. Роулинг торжественно поцеловал девушку и снова подумал о Дике Мюллере. И задумался — какой лабиринт поджидает его, Нэда Роулинга, каковы его дороги. Обнял девушку. Они опустились на постель. Его ладони искали, ловили, ласкали. Она дышала неровно, все чаще.
«Дик, — подумал Роулинг, когда я увижусь с тобой, то многое смогу тебе рассказать».
Она спросила:
— Но почему он снова ушел в лабиринт?
— Потому же, почему перед этим полетел к чужим существам. Потому же, из-за чего все произошло.
— Не понимаю.
— Он любил человечество, — ответил Роулинг.
Это была самая лучшая эпитафия. Роулинг ласкал девушку страстно. Однако перед рассветом ушел от нее.
Перевод с английского Р. Куэль
Кларк Эштон СМИТ
УЖАСЫ ЙОНДО
Песок пустыни Йондо не похож на песок других пустынь: Йондо ближе любой из них к краю света и могучее дыхание бездны покрыло ее серой пылью — последним подарком неведомых погибших планет и черным пеплом — останками давно выгоревших звезд. Темные горы, возвышающиеся на ее неровной, изрезанной трещинами поверхности, не все принадлежат нашему миру: по меньшей мере часть из них — это астероиды, свалившиеся с неба и полузасыпанные песками. Исконные обитатели Йондо — бессмертные джинны, переселившиеся сюда с других планет, и дряхлые демоны, нашедшие в пустыне пристанище после гибели прежнего ада.
Клонилось к вечеру, когда я, выбравшись из бесконечных зарослей кактусов, увидел у своих ног серый песок пустыни Йондо. Хотя была весна, в этом фантасмагорическом лесу не ощущалось ни малейших признаков весеннего пробуждения. Истекающие ядовитыми соками, потрескавшиеся, полуразложившиеся стволы кактусов были совершенно не похожи на обычные, безобидные растения, воздух напоен был тяжелым запахом гнили, а островки мха, словно пятна проказы, густо покрывали черные камни. Бледнозеленые змеи тянули ко мне свои узкие головы из-за кактусов, гипнотизируя тяжелым взглядом лишенных век и зрачков кровавокрасных глаз. Мне они очень не нравились, равно как и умопомрачительных размеров грибы с бесцветными ножками и шляпками ядовито-фиолетового цвета, усеивавшие болотистые берега вонючих водоемов. Зловещие морщины, появлявшиеся при моем приближении на поверхности воды и исчезавшие, когда я проходил мимо, тоже мало кого на моем месте привели бы в восторг, а мои нервы к тому же до предела расшатаны были только что перенесенными жесточайшими пытками. Но только тогда, когда заросли стали постепенно редеть, а под ногами все чаще начали появляться песчаные языки пепельного цвета, я до конца осознал всю глубину ненависти ко мне жрецов Онга и всю изощренность их мести за мою ересь.
Думаю, что не стоит рассказывать здесь о той беззаботной неосторожности, что отдала меня, чужестранца, случайно попавшего в эти края, в руки страшных магов и чернокнижников — жрецов Онга, бога с головой льва. Воспоминания об этом и обо всем, что случилось потом, еще слишком свежи и мучительны: а мне хотелось бы навсегда забыть и это посыпанное острым щебнем ложе, на котором распинали нагую беспомощную жертву, и полутемный подвал с шестидюймовыми отверстиями у пола — через них в камеру заползали из близлежащих катакомб сотни толстых червей, пожиравших тела умерших. Скажу только, что исчерпав свою изобретательность, мои мучители посадили меня на верблюжью спину, завязав предварительно глаза, и после нескольких часов тряски высадили на рассвете в этом мрачной лесу. «Иди, куда хочешь», — сказали они мне и сунули в руки бурдюк с затхлой водой и кусок черного хлеба — милосердный дар их жестокого бога. Вечером того же дня я вышел к краю пустыни Йондо.
До тех пор я не допускал мысли о возвращении, хотя и зловещий кактусовый лес, и существа, в нем обитающие, изрядно меня пугали. Но теперь, вспомнив все те страшные истории, которые приходилось слышать об этом месте, я остановился в нерешительности. В Йондо, говорили мне, мало кто попадает по своей воле, а из тех, кто все же туда попадает, возвращаются немногие. Впрочем, те, что вернулись, тоже оказались отмеченными печатью судьбы: до конца своих дней они испытывали припадки беспричинного страха, а безумный блеск их ничего не видящих, устремленных в пространство глаз наводил ужас на всех, кому доводилось с ними встречаться.
И вот теперь я делал нелегкий выбор, растерянно поглядывая на пепельно-серый песок у своих ног: идти ли дальше или вернуться, предавая себя в руки жестоких жрецов Онга. И все же, после некоторых колебаний, проваливаясь на каждом шагу по щиколотку в отвратительное мягкое месиво, я отправился дальше, преследуемый огромными, величиной с тарантула, длинноногими комарами. Когда я растоптал одну из этих тварей, поднялась тошнотворная вонь, еще более отвратительная даже, чем их мертвенно-белая окраска.
Однако, если быть объективным, пока все, что я пережил по дороге сюда, было не более, чем мелким неудобством по сравнению с тем, что мне, по всей видимости, предстояло испытать. Передо мной расстилалась громадная страшная пустыня, над ней висело огромное, неестественно багровое солнце, все это было полуреально/как наркотический сон. Где-то на горизонте высились горы, о которых я уже упоминал, между мной и ними лежала серая, пустынная равнина с невысокими голыми холмами, похожими на спины полупогребенных монстров. Пройдя дальше, я увидел огромные ямы — следы которых не в силах был заглушить даже покров пыли, на них лежавший. Я натыкался на поваленные кипарисы, гнившие рядом с руинами мавзолеев, по которым ползали мохнатые толстые хамелеоны с зажатыми во рту королевскими жемчужинами. В котловинах лежали города — престарые руины, в которых не осталось ни единого целого здания, и которые продолжали распадаться частичка за частичкой, атом за атомом. Я перетаскивал свои покалеченные пытками ноги через огромные кучи щебня, бывшие когда-то великолепными дворцами, величественные некогда храмы песком растекались под моими ступнями. Надо всем этим висела мертвая тишина, лишь изредка прерываемая сатанинским смехом гиен и шелестом и шуршанием ползавших вокруг змей.
Взобравшись на один из курганоподобных пригорков, я увидел внизу тускло мерцавшее зеркало таинственного озера, невероятно зеленое, словно из малахита. Озеро было далеко внизу, но почти у самых моих ног на отполированных волнами уклонах котловины лежала грудами соль, и я понял: все, что я вижу — всего лишь жалкие остатки существовавшего здесь в незапамятные времена моря. Я спустился вниз и подошел к берегу, собираясь смыть пыль и пот с натруженных ног, но зачерпнув рукой эту древнюю воду, завопил от боли — она обжигала кожу, словно расплавленное олово.
Хотя вымыться не удалось, я решил все же отдохнуть здесь, на берегу озера, и подкрепиться хотя бы той убогой пищей, что, издеваясь; оставили мне жрецы. Передохнув чуточку, я собирался продолжить путь. «Если повезет, — думал я, — я пересеку пустыню и выйду к северной ее окраине. Там тоже не сладко, но не так страшно, как в Йондо, и туда время от времени наведываются племена кочевников. Кто знает…»
Скромная трапеза вернула мне силы, и я, впервые за много дней, счет которым давно уже был потерян, почувствовал, как во мне слабо шевельнулась надежда. Комары трупного цвета давно уже от меня отстали и, если не считать зловещую гробовую тишину и кучи мусора среди древних руин, ничего страшного я пока не видел. Мне начало казаться даже, что ужасы Йондо значительно приукрашены…
И тут, именно в этот момент, я услышал дьявольский хохот, донесшийся до меня откуда-то сверху. Внезапно начавшись и напугав меня до смерти, он все еще длился, словно проявление радости некоего сумасшедшего демона. Приглядевшись, я заметил чуть выше того места, где сидел, вход в темный грот, обрамленный зеленоватыми сталактитами. Хохот, похоже, исходил именно оттуда.
Я испуганно застыл в оцепенении, вглядываясь в черное отверстие. Хохот усилился, но еще несколько секунд ничего видно не было. Но вот что-то блеснуло во тьме и затем, с внезапностью и неотвратимостью кошмара, появилось Оно. Белое, безволосое, яйцеобразное тело чудовища было величиной с туловище козы и опиралось на девять длинных многосуставчатых, словно у гигантского паука, ног. Оно пробежало мимо меня к воде, и я увидел, что на его кошмарно деформированной морде совсем не было глаз — только пара ушей ножами торчали над его головой да тонкий, сморщенный хобот плетью нависал над красным ртом, губы которого, растянутые в гримасе вечного хохота, открывали два ряда острых мышиных зубов.
Тварь жадно припала к горькой воде, погрузив в нее хобот. Уже утолив жажду, она, видимо, почуяла меня — хобот поднялся и его кончик направился в мою сторону. Не знаю, что собиралось делать чудовище — броситься на меня или, напротив, убежать, — я уже не мог выносить напряжение и рванул изо всех сил прочь, перепрыгивая на бегу через камни и глыбы соли.
Вконец запыхавшись, я остановился и прислушался — погони не было. Все еще дрожа, я присел под скалой, но мне в этот день не суждено было вкусить покоя. Началось второе из удивительнейших приключений, заставивших меня поверить, наконец, в правдивость всех рассказываемых о Йондо историй.
Еще больше, чем хохот, меня напугал крик, раздавшийся где-то сбоку — это был наполненный невыразимой мукой и ужасом вопль женщины, беспомощно бьющейся в лапах демона. Повернув голову, я увидел красавицу, настоящую Венеру — нагая, полузасыпанная песком, она умоляюще протягивала ко мне руки, ее расширенные страданиями глаза взывали о помощи. Я подбежал к ней — моя рука коснулась мраморной стати, холодной и неподвижной, ее руки, а также угадываемое изящество стана и бедер скрывал песок. Потрясенный до глубины души, я отскочил в сторону и снова услышал душераздирающий крик агонизирующей женщины. Но теперь я уже не оглядывался, не смотрел в эти взывающие о помощи глаза, на эти вытянутые в умоляющем жесте руки.
Вверх, я бежал вверх по бесконечному стоку, прочь от этого озера, спотыкаясь о базальтовые обломки, раня руки об острые кромки камней, перескакивая через ямы, заполненные едкой соленой жижей. Я мчался, как человек, бегущий из одного кошмарного сна во второй. Иногда я ощущал ухом какое-то холодное дуновение, которое не могло быть результатом моего бега, а когда я, добравшись до одной из наиболее высоко расположенных террас, обернулся, то увидел странную тень, шаг в шаг бежавшую рядом с моей тенью. Это не была тень человека, обезьяны, вообще любого другого известного мне животного — слишком уж гротескно вытянута была ее голова, слишком горбатым скрюченное тело, я не смог бы даже точно сказать, сколько ног было у этой тени — пять или то, что казалось мне пятой ногой, было всего лишь хвостом. Страх придал мне сил — я в мгновение ока взметнулся наверх и лишь затем снова оглянулся. Кошмарная тень все также шаг в шаг мчалась за моей тенью. Вдобавок к этому появился какой-то тошнотворный запах. Я оставил за собой уже целые мили, багровое солнце над вершинами астероидных гор продвинулось далеко назад, а страшная тень все также неслась рядом, не приближаясь, но и не отставая ни на один шаг.
До заката оставалось не более часа, когда я заметил впереди несколько низких колонн, одиноко стоявших среди руин. Подбежав ближе, я обнаружил, что колонны образуют правильный круг. Когда я пробегал между ними, сзади раздался вой — вой дикого зверя, обманутого в своих ожиданиях, выражавший нечто среднее между яростью и страхом, и я понял, что спасен — тень не сможет проникнуть за мной в центр круга. Действительно, тень остановилась, затем обежала кругом, останавливаясь между колоннами, снова взвыла и бесследно растворилась в пустыне. Битый час я сидел в центре круга из колонн, не смея пошевелиться. Я понимал, что наткнулся на какое-то древнее святилище, но оно располагалось в самом центре Йондо и здесь могли обитать иные демоны и фантомы, для которых святилище не представляло преграды. Собравшись с силами, я продолжил путь.
Пока я сидел в святилище, солнце удивительным образом изменилось: багровый шар, приблизившись к волнистой линии горизонта, окунулся в малярийную мглу, в которой пыль поднявшаяся в воздух из святилищ и кладбищ Йондо, смешивалась с испарениями черной бездны, лежащей за краем света, и все вокруг — пологие горы, змеящиеся возвышенности, заброшенные города — окрасилось в призрачный, глубокий пурпурный цвет.
В этот момент на севере — там, где сгущались тени, возникла из небытия некая странная фигура: высокий человек (или, скорее, то, что я принял вначале за человека) в кольчуге. Когда он приблизился, сопровождаемый мрачным металлическим лязгом и бряцанием, я увидел, что его доспехи выкованы из бронзы, покрытой паутиной, а шлем из того же металла украшен рогами и зубчатым гребнем, торчавшим над головой. Я говорю «над головой», потому что уже стемнело и на таком расстоянии трудно было рассмотреть детали. Но когда призрак оказался в нескольких шагах от меня, я с ужасом понял, что под забралом его удивительного шлема, пустые контуры которого на секунду четко обрисовались в полутьме, нет лица. Призрак, тяжело ступая, прошел мимо и исчез во мраке, но до моего слуха еще долго доносилось затухающее ритмичное бряцание его доспехов.
И сразу же за ним, еще до того, как солнце скрылось окончательно, появился второй призрак: огромная мумия древнего короля, все еще с золотой короной на черепе, размашисто ступая, приблизилась ко мне и остановилась, склонив голову, изъеденную чем-то более страшным, чем время и черви. На высохших ногах призрака болтались полуистлевшие бинты из тонкой ткани, а над усыпанной рубинами и сапфирами короной колыхалось черное Нечто — я даже предположить не могу, что это было. Вдруг в этом Нечто двумя раскаленными угольками зажглись раскосые багрово-красные глаза и в обезьяньей пасти молнией сверкнули два змеиные клыка. Голая, плоская, бесформенная голова на непропорционально длинной шее склонилась и шепнула что-то на ухо мумии. Из-под рваных бандажей высунулась костлявая рука, ее когтистые, лишенные плоти пальцы тянулись, извиваясь, к моему горлу…
Назад, назад через зоны безумия и ужаса, падая и поднимаясь, я мчался назад, прочь от этих извивавшихся пальцев, все еще таившихся во мраке за моими плечами. Назад, только назад, ни о чем не думая, ни в чем не сомневаясь, ко всем тем ужасам, которых сумел избежать ранее, назад к таинственным руинам, заколдованному озеру, мрачному кактусовому лесу и цинично жестким инквизиторам Онга, поджидавшим меня на краю пустыни Йондо.
Перевод с английского В. И. Карачевского
Уильям К. ХАРТМАНН
СЛЕДЫ ЛАДОНЕЙ НА ЛУНЕ
Через три дня после прибытия на Базу Имбриум мы уже катили через серые равнины на своем, как мы его называли, жуке. Этакое металлическое насекомое, блестящее голубой эмалью и плексигласом, на высокой подвеске, с огромными колесами, тонкие спицы которых вызывали ассоциации, с лапками паука-сенокосца. «Прочь от дома, прочь от дома, прочь», — негромко урчал мотор, и фонтанчики пыли вылетали из-под колес на крутых поворотах. Обзор через боковые окна был отменный.
Теперь, когда мы с Джеком наконец действительно оказались на Луне и видели за окнами настоящую лунную пустыню, казалось страшно далеким все то, что этому предшествовало — наши тренировки на Земле, учебники и конспекты, выпускные экзамены Джека в Отделении Астрологии Аризонского университета и мои экзамены по геологии. Умиротворяющий серый пейзаж за стеклами «жука» казался совершенным антиподом всей хаотической суете последнего времени — возбуждению от сознания, что мы включены в лунную исследовательскую программу, нетерпению при столкновении с бюрократическими проволочками, неразберихе и метаниям по залитому дождями Вашингтону, округ Колумбия, поспешному перелету на стартовую площадку космодрома имени Кеннеди.
Джек Константин в своих пересказах превратил все это в сюрреалистический эпос. И в каждом новом изложении события становились все более и более ирреальными. Особенно Джек любил пересказывать этого… как его? Словом, какой-то помощник какого-то секретаря в госдепартаменте. Джек искусно имитировал его гнусавый выговор уроженца Восточного побережья:
— Не посрамите Америку, ребята, — говорил нам этот парень, — покажите миру, что даже на Луне наша система более эффективная, чем советская, что мы умеем работать не хуже, чем они в своей лаборатории имени Ленина.
Парень по-своему был очень мил: он проявлял искреннее усердие. В конце концов он жизнь положил, чтобы достичь нынешнего положения, сделать карьеру. Свою карьеру. Американскую карьеру.
Здание в Вашингтоне, куда нас вызвали, произвело глубокое впечатление на Джека. «Это помещение было не просто внутренним. Оно было очень внутренним! Ни одного окна! Представьте, эти типы пытаются управлять миром из помещения без окон! Бог ты мой, даже в строениях базы Имбриум есть окна!»
По мне, так вашингтонский инструктаж был вполне на уровне, если, конечно, оценивать его земными мерками. Теперь же, когда за стеклом простиралась настоящая поверхность Луны, все это казалось лишь отголоском истории. Чужой истории. Луна расставила свои собственные акценты. Луна — не место, где делают карьеру. Ну Луне работают.
Джек нетерпеливо ерзал на сиденьи. Он побарабанил пальцами по стеклу:
— Поездка в этой штуке напоминает мне турпоход по Серой Границе.
Лично мне мы казались солдатами, направляющимися в большом грузовике к линии фронта, как это показывают в старых военных фильмах. Мы катили по наезженной дороге. Она выглядела как колонный путь, проторенный где-нибудь в Пустынях Юго-Запада, куда сейчас снова стали пускать туристов. Только вокруг все было не бурым, а серым. И огромные камни вместо кустов.
Нам было весело в «жуке» сидеть в скафандрах, что мы и делали. Только сняли шлемы и перчатки. Нас было десять, не считая водителя и механика. Я старался не обращать внимания на кольцевой металлический воротник, пытался расслабиться, просто следить за пейзажами и представлять себе их историю, более древнюю, чем история любого земного ландшафта. Солнце на черном небе находилось в странной позиции. Видимо, я сильно смахивал на восторженного туриста, с раскрытым ртом прильнувшего к окну. Плевать. Это мое первое настоящее путешествие по Луне.
Здесь не обязательно придерживаться уже проложенных путей — через эти равнины можно катить в любом направлении. Тем не менее, следов видно было немного. Водитель, когда мы его спросили, ответил, что, мол, по следу ехать лучше — камушки утоплены в грунт, дорога более гладкая и так далее. Но главная причина осталась невысказанной и только постепенно мы начали ее сознавать: каждый «жук» и каждый человек, движущийся по поверхности Луны, оставляет след, который так и сохраняется на десятки миллионов лет. Камни, мимо которых мы проезжали, лежали тихие и неподвижные, как монументы, встречая солнце при восходе и провожая при закате, с тех самых времен, когда улеглось лунотрясение от падения астероида, вызвавшего к жизни кратер Коперника. Вот этот кусок скалы, похожий на утку, он так и торчит здесь с тех самых пор, когда первые трилобиты слепо копошились в темном кембрийском иле под (чудо из чудес в солнечной системе!) слоем жидкой воды в несколько метров толщиной! Трилобиты были отсюда в четырехстах тысячах километров, в небе. Эти молчаливые скалы и камни смотрели на Землю все эти века — и были свидетелями всего, что там происходило. Казалось кощунством следить на этих равнинах без необходимости.
(Тут я вообразил недалекое будущее этих мест. Я представил, как по бескрайним равнинам носятся на своих багги и роллерах подростки, разрушая древние, миллионолетние кратера просто для развлечения — так же, как они разрушили искусственное лунное поле с кратерами, созданное в вулканической лаве под Флэгстаффом для тренировок первых астронавтов программы Аполло…)
Дорога извивалась, огибая кратеры диаметром в десятки, сотни тысячи метров. Нам видны были лишь внешние стены кратеров и цирков, и нас донимало острое желание подняться хоть на один из этих гребней и заглянуть внутрь. Отсутствие следов показывало, что большинство из них никем не посещалось. Может быть, какая-то их этих огромных чаш содержит в себе некую важную тайну, а мы едем мимо…
По большей части маленькие кратера, проплывающие прямо за окнами были неглубокими с пологими валами. Их заполнял песок, образовавшийся за годы метеоритной бомбардировки. Попадались и белее молодые образования: на склонах, из-под осыпавшегося гравия полосами выступали срезы пластов лавы. Вокруг таких кратеров поле покрывали многочисленные обломки скал, выброшенные взрывом в миг огненного рождения кратера. Я нетерпеливо постукивал пальцами по широкоформатной камере с цифровой записью, лежащей у меня на коленях. Кроме своей основной работы по уточнению субструктуры гигантских ударных бассейнов, я хотел еще заняться фотографированием структур лунной поверхности. Я лелеял мечту собрать лучшую коллекцию таких снимков. Мне хотелось добиться редкой комбинации эстетики и геологической информативности. И мне не терпелось выбраться наружу и найти хорошее место обзора, упущенное первооткрывателями в спешке и суете.
Джек Константин все еще был заинтригован тем фактом, что нас выпустили на поверхность так быстро после прибытия. Обычно для новичков устанавливался длительный «внутриутробный» период дозревания. «…тогда я иду к шефу потолковать насчет экранов — когда мне их пришлют? Говорю ему насчет огромной важности моей работы на маяке. Ну, сам понимаешь, чтобы не слишком перегнуть. Только, чтобы он заинтересовался. Ну и даю ему понять, что если экраны не прибудут, то мне ничего другого не останется, как повеситься…»
Джек говорил как заговорщик, приглушенным голосом, бросая взгляды на доктора Ирвина, директора базы. Ирвин сидел впереди, листал какой-то журнал и временами обменивался фразой-другой с водителем.
— Ну и что ответил Ирвин? — (Если сегодняшняя прогулка к Копернику планировалась заранее, думал я, то почему бы и нам не съездить? Что тут таинственного?)
— Ирвин сидит и моргает. Тут-то я и начинаю выдавать ему по первое число относительно моих сканирующих экранов, вместо которых пришла крупная партия какого-то засекреченного оборудования. Я ему рассказал, как мы с тобой спускались в складское помещение, которое вместо экранов прибыло.
— Ты сказал «засекреченного»? А с чего это ты взял?
— Засекреченного… секретного… не знаю. Раз они не хотят ничего говорить, значит, дело секретное, не так ли?
— Кто? Я имею в виду, кто может отправить секретный груз на Луну? Военные в наши дела не лезут. Это бессмысленно.
— Ну не знаю. Во всяком случае, я ему это выложил. Я ему дал понять, что глупо присылать меня сюда, чтобы я здесь бездельничал. А без экранов — что за работа? Шеф долго размышлял, а под конец заявил — он говорил о нас обоих: вы, ребята, говорит, достаточно интеллигентные парни. Я рад сотрудничать с вами. Я бы хотел вам объяснить кое-что насчет нашей работы. По научной части вас хорошо подготовили. Но есть еще вопросы приоритетности научной работы, а это уже политика. Когда на тебя давят с разных сторон, приходится балансировать. Я здесь для того, чтобы оптимизировать научный процесс, верно? Ну и… Тут он слегка призадумался. А затем сказал, что предстоит поездка в кратер Коперника, и что мы тоже должны ехать. Он сказал: «Я хочу, чтобы вы до поры до времени воздержались от обсуждения всего увиденного, а когда мы вернемся, то все обсудим».
Я вспомнил, что в тот день шеф и со мной вел такую же душераздирающую беседу в лабиринтах базы Имбриум и тоже посоветовал воздержаться от скоропалительных выводов. А затем добавил: «Все, кого к нам присылают, рано или поздно соглашаются с нашим стилем работы».
След подымался вверх, через холмы внешнего обвода кратера Коперника, слишком огромного, чтобы к нему применять слово «кратер». Я созерцал места, где в прошлом произошла страшная, беззвучная катастрофа, нетерпеливо барабаня пальцами по кожуху цифровой камеры и повторяя про себя, что я должен быть начеку и не пропустить ключевые места для съемок, места, с которых можно будет сделать снимки, на которых ясно отобразится суть происходивших здесь процессов, не замутненная никакими лишними деталями. Взрыв произошел девятьсот миллионов лет назад, когда на Луну свалилась заблудившаяся межпланетная гора. В лавовом поле образовался кратер диаметром в девяносто километров. Можно представить себе как в считанные секунды беззвучно вырастает гигантский огненный цветок, вздымая облако превращенных в пыль скал и разбрасывая на сотни километров по лавовым полям обломки величиной с порядочный дом. Но вот цветок опал, и от кратера через черные равнины, как спицы колеса, пролегли белые радиальные полосы, которые можно увидеть сегодня, — выбросы пыли, щебня и стекла. Этот яркий рисунок залегания осколочных пород можно видеть с Земли невооруженным глазом — как светлое пятно близ центра лунного диска.
Мы продвигались вперед, взбираясь на возвышения и ныряя в низины, как лодка на морских волнах, а я вспоминал летние вечера, когда я мальчишкой смотрел в сумерках на восходящую Луну. На каникулы я приезжал к своему деду в Иллинойс. У него был свой дом и задний двор, и туда я вытаскивал свой самодельный телескоп, сделанный из картона и алюминия, устанавливал на треноге и часами наблюдал за Луной. Компанию мне составляли светлячки. Телескоп давал увеличение в двести раз. Прильнув к окуляру, я разглядывал чуть подрагивающее, слегка размытое, колеблющееся изображение кратера Коперника, скалистой ямы, медленно выползающей из темноты на свет. Там, в Копернике, было утро. На дне кратера лежала тень от восточной стены. Западная стена казалась сверкающей дугой, освещенной ярким светом восходящего Солнца. Я мог видеть изрезанные крутые склоны и террасы стен кратера, ниспадающие к округлому дну. В центре кратера, нарушая монотонность сравнительно ровной поверхности дна, высилась группа пиков. За стенами кратера были внешние валы с более светлыми вздутиями на фоне темно-серых лавовых равнин. Я чувствовал укусы москитов. Это означало, что пора сворачиваться и идти спать.
И вот я здесь, и мы поднимаемся по пологому склону одного из внешних валов. Коперник слишком велик, так что нельзя выглянуть в окошко и сказать: «А, вот он». О его приближении можно было судить лишь по усложнению рельефа местности. Дорога становилась все извилистей, нам приходилось лавировать меж холмами, похожими на дюны, и странными, ассиметричными впадинами. Но в общем местность шла на подъем и впереди уже показалась цепь неровных, но отнюдь не обрывистых холмов. Мы приближались к стене.
Наконец, забравшись высоко в холмы, «жук» остановился в ничем не примечательном месте.
— Время надеть скафандры, — сказал нам Ирвин.
Команда геологов из четырех человек — две женщины и два мужчины — выбралась наружу для сбора образцов. Мы смотрели, как они бродят среди обломков скал, как, блестя на солнце, вздымаются их геологические молотки и беззвучно опускаются на поверхность выбранного для изучения камня. Чем данный камень отличается от всех остальных, нам, сидящим в «жуке», судить было трудно. Но у четверки был вид детей, дорвавшихся до лавки со сладостями. Мы надели шлемы и настроились на нужную частоту. Среди шуршания и приглушенных ударов молотков послышался мужской голос: «Черт, а славно временами пройтись по камушкам!»
— Геолог! — фыркнул Джек, закрывая защелки шлема.
Ирвин пробрался мимо нас в задний отсек «жука», где принялся разыскивать какой-то инструмент. А может быть, только притворялся, что разыскивает. «Небрежно как-то это он делает», — подумал я. Ирвин повернулся ко мне и Джеку.
— Вы должны кое-что увидеть, прежде чем мы примемся за дело.
Мы выбрались наружу, оставив внутри механика и водителя, и совершили небольшую прогулку. Невзирая на довольно увесистые и несколько стеснительные скафандры, мы чувствовали себя легко. Мы прыгали, как мячики. Сочетание хорошего настроения и слабой гравитации. Когда ходишь по Луне, вся премудрость заключается в том, чтобы научиться чувствовать грунт. Из-за пониженной тяжести и толстого слоя пыли ты не чувствуешь нормального давления на подошвы, и тебе все время кажется, что ты теряешь равновесие и опрокидываешься. Приходится скакать, пока не привыкнешь и не выучишься ходить нормально. Это называется «полька новичков».
Мы с трудом передвигались вслед за Ирвином, но я успел подхватить с грунта обломок скалы размером с яблоко и вертел его в руках. Перчатки наших скафандров, там где размещались кончики пальцев, были снабжены специальными мембранами, так что тактильные ощущения были отчетливыми. Сквозь его поверхность проступали отдельные кристаллы, буквально вырванные из материнской породы во время взрыва.
Гребень, на который мы карабкались, мало чем отличался от тех, что мы видели из окон «жука». Но многочисленные следы показывали, что люди сюда приходили неоднократно. И как только вершина гребня оказалась на уровне наших глаз, мы поняли, что здесь что-то не так. За гребнем не было ничего — только очень удаленный плоский горизонт. Еще один шаг и перед нами разверзлась необъятная пустота чаши Коперника. От наших ног начинался крутой делювиальный спуск вниз, ко дну. Бесчисленные гребни, террасы, расселины вели все ниже и ниже, на глубину в тысячи метров.
Сравнить это зрелище было не с чем. Слабый намек на подобие — вид океанской поверхности со спускающегося самолета. Вот эта структура — что это? — гряды холмов шириной в сотни метров, находящихся друг от друга на таком же расстоянии? Или десятиметровой ширины волны, с расстоянием десять метров между гребнями? Или метровая рябь? Глыбы, гребни, провалы, трещины слегка припорошенные лунной пылью. Ближние структуры выглядели удаленными, большие обладали той же формой, что и малые.
На первый взгляд это казалось полнейшим хаосом. Чернильные тени и яркие утесы. Как и что здесь фотографировать? Но постепенно впечатления стали упорядочиваться в систему. Взгляду, охватывающему весь ландшафт до горизонта, открывалось поразительное единство в организации местности. Эта стена у самого горизонта была продолжением гребня, на котором мы стояли. Гребень простирался дугообразно налево и направо и замыкался вдали в идеальный круг. Я перевел объектив цифровой камеры на более широкий угол и смог захватить в рамку изгибающуюся дугу в виде простой темной формы, четкость очертаний которой подчеркивали резкие тени.
Дно было плоским кругом и выглядело так же, как в те дни, когда я наблюдал за ним в телескоп из Иллинойса… там, наверху. Я поднял взгляд. В черном небе висело бело-голубое чудо. Может, и сейчас какие-нибудь подростки на задних двориках смотрят в телескопы на кратер Коперника? Я с трудом подавил желание помахать им рукой.
Дно было все же более неровным, чем я предполагал. Я различал вдали группу зазубренных пиков. Я сделал несколько снимков горы Питерса — самого высокого пика, изломанного выдавленными вверх скальными массами. Эти зубцы контрастировали с плавными очертаниями большинства лунных гор. Чаша Коперника еще не была завалена песком — порождением четырех миллионов лет метеоритной бомбардировки.
В шлемофоне послышался голос Ирвина:
— Ну и как?
Ему ответил Джек:
— Не собираюсь ничего говорить. Что бы я ни сказал, это будет звучать как все то, что говорили до меня остальные, начиная с Армстронга. Я дал себе клятву не произносить высокопарных банальностей.
Я пробормотал, что вид восхитительный. Это тоже была банальность из тех, за которые самому перед собой стыдно весь остаток дня.
Джек поднял камень, мирно лежавший на своем месте миллионы лет. Он повертел его в руке, а потом с силой швырнул за гребень, над склоном. Камень пулей унесся вдаль, крутясь и сверкая на солнце. Когда он исчез из виду, он был все на той же высоте и ничуть не снизился.
Послышался чей-то голос:
— Они здесь.
Мы вернулись к своему «жуку» и обнаружили, что рядом стоит еще один. Американские и европейские автомобили строятся с одной и той же целью, но выглядят все по-разному. Так и эти два «жука». На борту вновь прибывшего было изображение серпа и молота.
На серых холмах вала Коперника стояли наши группы лицом к лицу. Чуть поодаль люди из русской команды, разбившись на пятерки, растягивали какие-то кабели и обследовали большие камни. Группу, орудующую блестящими на солнце геологическими молотками можно было бы принять за наших геологов, если бы не другая форма обзорных стекол гермошлемов. Я толкнул Джека и указал ему на эту группу.
«Чертовы геологи», — сказал Джек на нашей радиочастоте.
Шеф переключил радио на частоту русских. Мы сделали то же самое.
— Как всегда опоздали, — прогромыхал голос Ирвина. Меня всегда смешила его манера говорить — он как будто через улицу кричал. (И в телефон он тоже орал во время связи с Землей).
Один из русских в скафандре с зеленым шлемом помахал рукой:
— Просто вы раньше выехали.
Русский акцент ни с каким другим не спутаешь. Ирвин хохотнул, как будто услышал только им двоим понятную шутку.
Шеф помахал нам рукой, и мы подошли ближе. Он взял нас с Джеком под руки:
— Джек, Кевин, познакомьтесь с доктором Крыновым, директором ленинской лаборатории.
Солнцезащитное стекло на его гермошлеме не позволяло разглядеть лица, но мы неуклюже, насколько позволяли перчатки скафандров, обменялись рукопожатиями.
Это была странная сцена. Передо мной был не кто иной как доктор Крынов, который в начале девяностых синтезировал живую клетку. Я помню, как тетка повела меня как-то на молитвенное собрание возрожденческой церкви. Мне было тогда десять. Пастор из штата Теннеси, или что-то вроде, заявил, что если антихриста Крынова будут убивать, то Господь сквозь пальцы посмотрит на нарушение первой заповеди и вмешиваться не станет.
Внезапно я понял, что странность сцены вызвана не странностью окружения, не этими древними камнями и вообще не этой безвоздушной пустыней, а человеческой, политической атмосферой. Настоящей атмосферы на Луне нет, но политическая аура присутствует. В ней-то и заключалась странность. Случайная встреча с русскими у кратера Коперника? Это бессмыслица. Чтобы сотрудникам ленинской лаборатории и базы Имбриум пришла в голову мысль посетить эти богом забытые места и притом одновременно? (Насчет «богом забытых» это я, конечно, загнул. Коперник — обитель богов!). Нет, это чушь. Ясно, что встреча была запланирована. Но это противоречило всем моим представлениям о политической ситуации, по крайней мере тем, которые были мне привиты там, на Земле!
Джек держался сдержанно и молчаливо. Скафандры в этом смысле незаменимы. Я же чувствовал смущение. Трудно объяснить всю странность этой первой встречи с русскими. Мое поколение было возвращено к атмосфере Американского Правового движения девяностых годов. Наблюдая развал социалистической системы в Европе, провалы политики правительств, ориентированных на создание общества потребления в американском духе, экономический крах, к которому привели Советский Союз престарелые лидеры, погрязшие в трясине идеологических догм. Америка уверовала в свою непогрешимость и уникальность. Слово «правый» в названии движения означало не только политическую окраску, но и выражало мнение, что только мы всегда правы и только мы идем по правильному пути. Используя самим (разумеется!) богом нам данное право разрабатывать космические ресурсы, мы добились того, что наша экономика стала полностью опираться на собственные ресурсы и сырье и больше не зависела от всего остального мира. И мы замкнулись на себя и отрезали себя от остального мира.
Никогда не думал, что мне доведется стать свидетелем какого бы то ни было сотрудничества с людьми из русской базы. Нас инструктировали, что все русские на Луне заняты промышленным шпионажем. Когда в 96-м году русские заложили на Луне базу (через несколько лет после создания нашей), американские ученые и политики понимающе перемигивались.
— Ну, да, да, — говорили они, — надо же им за нами следить — вдруг мы чего интересного откроем. На Земле ведь они тем же занимаются…
Мне кажется, такие настроения до добра не доводят. В свое время целое поколение американцев пережило шок, когда русские трактористы с засученными рукавами вдруг взяли да и вывели на орбиту первый искусственный спутник Земли… Даже когда меня допустили к участию в парижской конференции по лунной геологии, чиновники в госдепе настоятельно предостерегали меня от каких-либо контактов с русскими, китайцами, французами… короче со всеми неамериканскими делегатами. Так обстояли дела после Акта о госбезопасности 1994 года.
Тем не менее, вот он Крынов, разговаривает с нами, подтрунивает. И вроде мужик нормальный. И с чувством юмора. В юморе этом проскальзывала, однако, и нотка некоторой искусственности, как будто он был призван поддерживать определенную интонацию в беседе и не давать ей свернуть на какие-то нежелательные темы. Вскоре я выяснил, что так обстоит дело со всеми русскими.
Доктор Ирвин объяснил, что я работаю над проблемой геологических субструктур гигантских лунных ударных бассейнов, а Джек специализируется в астрономии.
— Самое время ребяткам расширить свою эрудицию, — хихикнул Ирвин, — поэтому я решил, что им будет полезно познакомиться с вами и вашими помощниками.
(Мне почудилось, что от Ирвина в нашу сторону исходит мощный телепатический импульс: «Воздержитесь от поспешных суждений»).
Как будто уловив некий намек, Крынов позвал кого-то из своих. «Валентина, будь добра, проводи этих джентльменов в пещеру».
Когда мы двинулись за своей проводницей, я успел заметить, что Ирвин вручил Крынову объемистый пакет.
Валентина Левина, так ее звали. И больше ничего нельзя сказать о женщине, одетой в скафандр. Ну разве лишь то, что гермошлем у нее был желтого цвета.
Она повела нас прочь от людей и «жуков». Мы сошли по склону, ступая по следу колес до места, где следы подошв отклонялись на восток. Мы огибали низкие, округлые холмы испещренные ямками-оспинами и покрытые щебнем. У камней была шероховатая, изломанная поверхность и, что характерно, на них не было пыли, покрывающей более древние скалы долины Имбриума. Временами я улавливал вспышку отраженного от кристалла света или радужный блеск стекла на поверхности скалы. Слева над нами высился вал Коперника, снова притворяющийся всего лишь одним из многочисленных серых гребней.
Я наблюдал за своеобразной походкой Валентины — грациозный танец лунного ветерана — и мне казалось, что ее движения отличаются от движений мужчин, оставшихся у «жуков». А может быть, здесь сказывались всего лишь различия в конструкции скафандров?
— Ваш доктор Ирвин, — сказала она, — знает Крынова еще по Земле.
Это звучало как объяснение, хотя никто ни о чем не спрашивал.
— Они обожали спорить друг с другом на всех этих конференциях после того, как мы доставили с Марса пребиотические пробы.
Мы остановились между двумя холмиками на невысоком гребне над странным образованием, похожим на дно высохшего пруда или озера. В общем-то это и было озеро — озеро застывшей лавы. Поверхность его была поразительно гладкой и выглядела неуместно среди хаоса скал и холмов внешнего вала Коперника. Диаметр озера был несколько сот метров. На его поверхности можно было увидеть слабо выраженные разводы и концентрические линии — исходная текстура лавы, припорошенная тонким слоем распыленных обломков.
— Это лавовое озеро, — сказал я Джеку. — Во время взрыва огромные объемы скал расплавились. Такие небольшие озерца лавы сформировались в пустотах вала. Пока еще непонятны механизмы замещения — как в действительности лава сюда попала. Около всех крупных кратеров есть такие озерца.
— Но это озерцо особенное, — заметила Валентина. Интонация у нее была одобрительной. Она оттолкнулась от гребня и, совершив огромный замедленный прыжок, грациозно приземлилась на поверхности лавы.
Мы последовали ее примеру, хотя и более осторожно. У краев озера, там, где лава выплескивалась на берег, она так и осталась лежать застывшими волнами. Валентина вела нас по прямой через озеро. Идти здесь было легко. Ни камней, ни предательских пластов пыли. И вскоре мы почувствовали себя детьми, бездумно скачущими по лужайке.
— Подождите пока мы не подойдем к тому краю озера, где лава изливалась.
Мне нравился ее мягкий голос. Каждое слово было как мягкое перышко. И акцент был не таким сильным. Как большинство европейцев, она хорошо выучила наш язык. Воплощение зла, которого нас учили бояться. Вдруг оказывается, что это просто-напросто чужая жизнь, со своим опытом, о котором я ничего не знаю и могу лишь догадываться, и о котором я теперь не прочь узнать побольше. Да, это была именно та женщина, против которой предостерегал нас дядя Сэм. Шел бы он, этот Дядя! В таких случаях и предостережений собственной матушки не слушают.
Холмы на противоположном берегу озера были странно обрывисты. Казалось, поток здесь поднялся и загустел, а в середине его шла борозда. Гладкая поверхность лавы обрывалась кучами обломков там, где, по всей видимости, обрушилась часть обрыва, обнажив зияющую дыру в поверхности склона. Дыра была диаметром в два человеческих роста.
Над входом в пещеру, на склоне, располагалась система солнечных батарей, кабели от которых уходили во мрак пещеры.
— Осторожно!
Валентина сделала несколько прыжков через хаотическое нагромождение огромных камней. Я поймал в видоискатель вход в пещеру и ждал, пока не закончится автоматическая настройка. Валентина задержалась на камне у входа, я сделал снимок, и она исчезла во тьме.
— Идите же!
Она не давала нам и минуты постоять спокойно.
Мы пробрались сквозь завалы камней.
— Не понимаю… — сказал Джек безо всякого выражения.
— Вы что — никогда не видели лавового туннеля — поддразнила его Валентина. То, что она именно подтрунивала над Джеком, я понял по интонации. Интересно, легко ли это дается, имея в виду, что она говорила на чужом языке? Но она великолепно его освоила.
— Нет.
Валентина и я объяснили ему:
— Большой лавовый поток замедляет свой ход по мере остывания и затвердевания. Тогда начинает образовываться твердая корка на более холодной поверхности, по которой течет лава.
— А внутри, — добавил я, — она еще горячая — поскольку защищена от остывания внешней коркой. Так что внутри лава еще жидкая.
— И если где-то внешняя корка проламывается, то лава вытекает и остается туннель.
Мы уже вошли в туннель. Как только мы погрузились во тьму, Валентина механически подняла солнцезащитное стекло на своем шлеме, мы сделали то же. Рассеянный свет снаружи проникал в пещеру. Сквозь блики на стекле гермошлема Валентины я начал улавливать черты ее лица. В нем было отчасти что-то восточное — высокие скулы, черные глаза. Темные волосы, судя по всему длинные, но зачесанные назад. Секунду она пристально глядела на меня с нескрываемым, но не вполне понятным любопытством. По тому, как она держалась, можно было понять, что мы не первые американцы, с которыми она общается, тем не менее, что-то было неуловимо странное в ее обхождении с нами… как будто она чего-то от нас ожидала. Чего?
— Стены лавового туннеля часто цилиндрические и гладкие, — закончила она, — благодаря перепадам температуры при остывании лавы.
Я погладил поверхность стены пальцами. Да, поверхность была гладкая в отличие от поверхности камней снаружи. Мне представилось, как некий лунный мастеровой завершал строительство туннеля, полируя стенки наждачкой. Внезапно я вспомнил, что селениты Герберта Уэллса — зловещие лунные жители из его романа «Первые люди на Луне» жили глубоко в недрах, в туннелях и пещерах. Место сразу обрело некую волнующую таинственность.
Джек тоже погладил гладкую стену туннеля.
— И что за работы вы тут ведете?
— Идем, — она повела нас во тьму, туда, где туннель сворачивал направо.
Путь в туннеле навел меня на иные воспоминания. Мы были в полевой экспедиции на Гаваях и изучали места залегания базальтовых лав. В один из выходных я провел время на пляже северо-западного побережья. Вся наша группа была там, но мы с Энн (Милая Энн. Как жаль, что ты на Земле, а не здесь!) отстали ото всех и ушли далеко по пляжу к мысу из черных лавовых скал, обдаваемых брызгами разбивающихся волн и блестящих на солнце. К своему удивлению мы обнаружили там небольшой заливчик, от которого десятиметровая дорожка белого песка вела к округлому входу в пещеру, достаточно широкому, чтобы можно было туда забраться. Это была небольшая лавовая труба, вскрывшаяся после того, как волны разрушили конец старого лавового потока, достигшего моря. Как показывали многочисленные следы, мы не были первооткрывателями, но это было загадочное место. Как только мы вошли в прохладную тьму, осторожно ступая среди черных монолитов, выступающих из песка, мы посерьезнели и перестали смеяться. Мы представили себе тысячи пар, которые в течение двадцати веков истории Гавай приходили сюда и, лежа на песке, смотрели из-под черной арки входа на яркое голубое небо, сверкающее бирюзовое море и ослепительно белые буруны. Побуждаемые не столько желанием, сколько разделенным чувством восхищения перед прекрасным, мы держали друг друга в объятиях до наступления прилива — назад нам пришлось идти по колено в воде…
Свет от фонаря на шлеме Валентины упал на стену, преградившую нам путь. Стена оказалась сделанной из тонкой фольги и как бы запечатывала вход в продолжение лавового туннеля. В центре была опечатанная дверь. Через стеклянное окошко можно было видеть лишь чернильную тьму на той стороне. Валентина коснулась выключателя и матовый свет залил часть пещеры по ту сторону стены. Сквозь стекло мы увидели сужающуюся и идущую вниз часть пещеры длиной метров в двадцать, упирающуюся в нагромождение камней — явный след обвала. Камни смотрелись странновато без пыли, покрывающей большую часть камней на поверхности Луны. В середине пещеры на скальном полу находилось какое-то оборудование. К нему подключались кабели, идущие от солнечных батарей, которые мы видели над входом в пещеру.
— Эта стена предотвращает утечку испарений, — пояснила Валентина. — Тут расположены детекторы, засекающие присутствие коренных лунных газов. Стена снижает потери любых газов и испарений, попадающих в камеру. Поэтому, согласно расчетам, концентрация их здесь в 250 раз выше, чем в других местах.
— О чем вы говорите? — Джек был возбужден. — Какие газы? На Луне нет никаких летучих веществ!
— Конечно нет, если брать приблизительные мерки. Но если быть точным, то своя атмосфера, только в миллиард раз более разряженная, чем на Земле, есть даже у Луны. Это продукты радиоактивного распада и, возможно, летучие вещества, связанные в свое время в процессе аккреации. И как насчет импактора Коперника? Мы находимся на вершине одного из молодых, свежих кратеров. Если импактор возник при столкновении с кометой, то куда делись газы, возникшие при испарении ледяного ядра?
Я не преминул вставить свои пять центов: