— Прекрасно, однако…
— Великолепно, но…
Или же:
— Никудышная вещь, Эмиль, но у меня есть идея, как ее улучшить. Почему бы не…
Он терпеливо выслушивал всех, с достоинством переносил их часто противоречивые критические оценки и наконец покинул Землю. Решение лететь на Ригель Семь далось без труда; другого пути не было.
Останься он на Земле — до конца дней пришлось бы жить постоянно осажденным поклонниками, быть центром доброжелательного круга тех, кто хотел быть причастным к его дару, но не подозревал о мучениях, причиняемых обладателю этого дара.
«Забудь их, Эмиль», — сурово приказал он себе. Вынул бумагу две стопки, столько, сколько потребуется до конца жизни. Ручку. Блокнот.
Потом огляделся. Все на своих местах. Комната в полном порядке.
Вилар сел за стол и потянулся к полке с книгами. Рука задержалась на миг на собственной маленькой книжке, невольно дрогнула и двинулась дальше. Он взял Йетса, потом передумал и поставил назад. В памяти всплыли строки Элиота, которого Эмиль давно знал наизусть и потому не стал брать с собой:
… Разве паук перестанет
Плести паутину? Может ли долгоносик
Не причинять вреда? Де Байаш, миссис Кэммел, Фреска -
Раздробленные атомы в вихре за кругом дрожащей
Большой Медведицы Чайка летит против ветра
В теснинах Бель-Иля, торопится к мысу Горн,
Белые перья со снегом Мексиканский залив зовет;
Я старик, которого гонят пассаты
В сонный угол. Жители дома
Мысли сухого мозга во время засухи.
Почти всю ночь Вилар работал над фантазией, навеянной первыми строками «Трагедии мстителя». К рассвету он поднялся, разорвал лист и выбросил из головы все, что писал. Потом вышел на крошечное крылечко поглядеть, как громадное солнце неторопливо всходит над горизонтом Ригеля Семь.
Вскоре после восхода появился Мелбурн Хедли Карпентер.
— Как вам спалось?
Помятый, с покрасневшими глазами Вилар кивнул.
— Превосходно.
— Рад слышать. Может, теперь заглянете к нам? Отец хочет познакомиться с вами, да и все остальные тоже.
Вилар с подозрением нахмурился.
— С какой стати?
— Обычная любознательность. Видите ли, вы здесь единственный, кто не принадлежит ни к одной из семей.
— Знаю, — с облегчением сказал Вилар. — Стало быть, вы никогда не слышали обо мне?
Карпентер пожал плечами.
— Откуда? Вам же известно, как замкнуто мы здесь живем.
— В самом деле.
Итак, главное беспокойство позади — он, как и надеялся, здесь совершенно не известен. Есть возможность начать все заново. Мозг старика не сух, здесь, в этом сонном углу, можно достичь величайших высот, не привлекая внимания, столь губительного для художника.
Он пошел вслед за рослым юношей вверх по холму. Очертания дома были четкими и простыми; на свой дилетантский вкус Вилар вполне одобрил архитектуру. В ней не было фальши нынешней земной псевдоархаики.
В просторном центральном холле стоял огромный стол, за столом сидело по меньшей мере пятьдесят человек. Высокий мужчина — очень похожий на Мелбурна Хедли Карпентера, но гораздо старше — седовласый, чуть сутулый, поднялся со своего места во главе стола.
— Вы Эмиль Вилар, — проговорил он звучным голосом. — Мы очень рады вас видеть. Я Теодор Хедли Карпентер, а это моя семья.
Оробевший Вилар растерянно кивнул. Теодор Хедли Карпентер широким жестом указал на шестерых почти неразличимых мужчин помоложе справа от себя.
— Мои сыновья, — сказал он.
Дальше сидели совсем юные — второе поколение Мелбурна Хедли Карпентера.
— Мои внуки, — подтвердил патриарх предположение гостя.
— У вас замечательная семья, мистер Карпентер, — сказал Вилар.
— Одна из лучших, сэр, — любезно ответил Карпентер. — Не позавтракаете ли с нами? Потом можно будет поговорить.
Возражений у Вилара не было, и он сел на свободное место. Завтрак возобновился — Вилар обратил внимание, что за столом прислуживали хорошенькие девушки, очевидно, внучки Карпентера. На этой планете не было посторонних, не было слуг, все являлись членами семьи.
«Кроме меня, — с кривой улыбкой подумал он. — Я всегда посторонний».
Завтрак был таким же земным, как и все на планете. Яичница с ветчиной, свежие булочки, кофе — даже смешно, лететь за — сколько это? пятьсот сорок пять парсеков — бессчетные триллионы миль и завтракать кофе со свежими булочками. «Но ведь людям свойственна тяга к привычному», — думал Вилар. Чем оказался весь проект терраформирования, как не громким, преображающим галактику воплем (варварским воплем, отметило его поэтическое сознание) жалкого самоутверждения? Человек один за другим преображает миры на земной манер, а потом ест булочки на завтрак.
Вилар принял эту мысль во внимание. Он знал, что позже она скрыто возникнет в ткани одного из стихотворений; еще позже он обнаружит ее там и уничтожит стихотворение как глупую злободневку.
Покончив с едой, он откинулся на спинку стула. Со стола все убрали. Потом, к его удивлению, старый Карпентер хлопнул в ладоши, и один из его похожих друг на друга сыновей принес какой-то музыкальный инструмент. Струны его были туго натянуты над резной декой. «Цимбалы», — в изумлении подумал Вилар, когда патриарх заиграл, ударяя по струнам двумя резными палочками из слоновой кости.
Мелодия была странной и сложной; поэт, обладающий слухом, но не знающий теории музыки, слушал внимательно. Короткая пьеса окончилась в миноре, внезапно оборвалась тремя понижающимися терциями.
— Мое собственное сочинение, — сказал старик в наступившей тишине. — Поначалу к нашей музыке трудно привыкнуть, однако…
— По-моему, отлично, — отозвался Вилар. Ему не терпелось окончить этот завтрак и вернуться к работе, он надеялся, что больше не будет ни разговоров, ни музыки.
Вилар поднялся со стула.
— Уже уходите? — спросил старик. — Да ведь мы еще не побеседовали.
— Говорить? О чем?
Карпентер сплел пальцы.
— О вашем вкладе в жизнь общины, разумеется. Мы не можем позволить вам, постороннему, жить среди нас на всем готовом, если вы ничего не предложите нам взамен. Ответьте прямо — каков ваш род занятий?
— Я поэт, — с тревогой ответил Вилар.
Старик хохотнул.
— Поэт? Само собой — но каков ваш род занятий?
— Не понимаю. Если вы имеете в виду профессию, то поэт — и все.
— Дедушка спрашивает, можете ли вы делать еще что-то, — прошептал рядом один из младших Карпентеров. — Конечно, вы поэт — разве кто-нибудь в этом сомневается?
Вилар покачал головой.
— Я поэт и только поэт.
Это прозвучало обвинительным приговором из собственных уст.
— Мы надеялись, что вы врач или переплетчик или, может, кузнец. Человек прилетает с Земли — кто же мог подумать, что он окажется поэтом? Да ведь поэтов у нас полно! Вот тебе и на.
Эмиль Вилар облизнул губы и нервно поежился.
— Мне жаль, что я разочаровал вас, — негромко сказал он, разглядывая кисти своих рук. — Очень жаль.
«Они оказались в дураках», — подумал он позднее в то утро. Неудивительно, что они так хотели его прихода. Земная жизнь представлялась им необычной, грубой и полной неожиданностей. И они надеялись, что человек с Земли как-то нарушит плавный ход их собственной жизни.
Да, решил он, они оказались в дураках. Вместо кузнеца к ним явился последний поэт Земли — единственный ее поэт. А на Ригеле Семь их и без того полно.
Эмиль Вилар сидел на садовой скамье возле дома с куполом. Он поднял взгляд и увидел рядом рослого внука патриарха — не то Мелбурна Хедли Карпентера, не то Теодора Третьего, не то кого-то еще.
— Дедушка просит вас в дом, Эмиль Вилар. Хочет поговорить с вами наедине.
— Иду, — ответил Вилар. Он поднялся и последовал за рослым юношей вверх по лестнице в богато отделанную комнату, где сидел старейшина клана Карпентеров.
— Входите, прошу вас, — любезно сказал старик.
Сев на предложенное место, Вилар напряженно ждал, когда старик заговорит. Вблизи было видно, что хозяину очень много лет, но для своих ста пятидесяти он прекрасно сохранился.
— Вы назвали себя поэтом, — сказал Карпентер, сделав ударение на последнем слове. — Будьте добры, прочтите эти стихи и честно выскажите свое мнение.
Вилар взял протянутый лист бумаги, как брал множество других графоманских сочинений еще на Земле, и очень внимательно прочел стихотворение. Это была вилланелла, написанная гладко, если не считать ритмического сбоя в третьей строке четверостишия. Кроме того, стихотворение было пустым и совершенно лишенным поэтичности; на сей раз Вилар решил быть в своей критике беспощадным.
— Вирши недурны, — снисходительно сказал он. — Аккуратно сработаны, но только в предпоследней строке есть огрех. — И, указав на ошибку, добавил: — Что до остального, то стихотворение лишено смысла. Оно даже не смехотворно; пустота его вопиюща. Я ясно выразил свою мысль?
— Вполне, — сдавленным голосом ответил Карпентер. — Это мое стихотворение.
— Вы хотели откровенности, — напомнил Вилар.
— Да, и кажется, получил. Что скажете о картинах на стенах?
Картины были абстрактные, тщательно выписанные.
— Видите ли, я не художник, — запинаясь, сказал Вилар. — Но, на мой взгляд, они превосходны, по крайней мере — вполне хороши.
— Тоже мои, — сказал Карпентер.
Вилар захлопал глазами от удивления.
— Вы очень разносторонний человек, мистер Карпентер. Музыкант, композитор, поэт, художник — вы владеете всеми видами искусства.
— Э… да, — ответил Карпентер с легким раздражением. — Здесь это вовсе не является чем-то необычным. Наоборот, обыденным. Мы гордимся своими художественными дарованиями. Мы все поэты, мистер Вилар. Все художники, все музыканты, все композиторы.
— А я ограничен всего лишь одной способностью, не так ли? Я всего-навсего поэт.
Вилара впервые в жизни охватило чувство собственной ущербности. Собственное несовершенство он сознавал и прежде — в сравнении с Мильтоном или Эсхиллом, Йетсом или Шекспиром, когда тщился превзойти их. Но между несовершенством и ущербностью есть некоторая разница. Сейчас он ощущал свою несостоятельность не как поэт, а как личность. Для такого самолюбивого человека, как Вилар, это было мучительно.
Он поднял взгляд на старика Карпентера.
— С вашего позволения, я уйду, — сказал он, голос его был странно грубым и раздраженным.
Придя к себе в домик, Вилар с горечью взглянул на лист бумаги и прочел свои строки:
Обманчивые тени дня стоят
Меж каждым из людей и остальными,
И каждый мучается этим, но…
На этом стихи обрывались. Они были только что сложены — вернее, так ему казалось поначалу. А пять минут спустя он вспомнил: это строки стихотворения, которое было написано в юности и заслуженно предано огню.
Где его техника, его хваленое чувство гласных, его замысловатые ритмы и тонкие словесные противопоставления? Он печально взглянул на невнятицу, продиктованную отупевшим от страха мозгом, и с презрением смахнул лист на пол.
Неужели я утратил свой талант?
Леденящий вопрос, от него съежилась душа, но за ним тут же последовал другой, еще более убийственный: А был ли у меня талант?
Однако на этот вопрос ответить было легко. На полке стоял томик в синей обложке, вот здесь…
Книга исчезла.
Вилар уставился на пустое место шириной в четверть дюйма. Книгу кто-то взял. Очевидно, кто-то из Карпентеров заинтересовался его поэзией.
Что ж, не беда, — подумал он. — Все стихи я помню наизусть.
Чтобы убедить себя в этом, он прочел по памяти «Яблоки Идана», одно из самых длинных стихотворений и, на его взгляд, самое лучшее. Когда дошел до конца, былая уверенность вернулась: его талант не был иллюзией.
Но семья Карпентеров тоже не иллюзия. И он больше не мог оставаться рядом с ней.
Вилар удрученно вспомнил игру патриарха на цимбалах: старик с поразительной легкостью переходил от одного вида искусства к другому — как и остальные. В этой семье не было человека, не способного написать стихи, положить их на музыку, исполнить ее на любом из дюжины инструментов и в довершение всего передать ее с помощью абстрактной живописи. Рядом с таким щедрым дарованием Вилару казалось, что его собственный дар превращается в ничто. Заниматься искусством для этих людей было так же естественно, как и дышать. Они рождались для искусства; на Ригеле Семь никто не носил звания «художник», никто не замыкался в своем уголке или в объединении.
И Эмиль Вилар понял, что в подобном мире ему нет места. Его талант слишком эфемерен, чтобы сохраниться среди этих гениальных обывателей — ибо они обыватели, несмотря на широту своих способностей, а может, и благодаря ей.
Они всеталантливы — и всеядны; они сожрут Эмиля Вилара.
Он взял из чулана чемодан и стал укладывать вещи. О возвращении на Землю не могло быть и речи, но он отправится куда-нибудь, где жизнь более сложна, а искусство более ценно.
— Почему вы укладываете вещи? — послышался звучный голос.
Вилар обернулся. В дверном проеме стоял Карпентер-старший.
— Я решил улететь. У меня достаточно оснований.
Карпентер добродушно улыбнулся.
— Улететь? Куда же? Обратно на Землю?
— Вы найдете остальные пятнадцать семей очень похожими на нас, — продолжал он. — Послушайтесь моего совета и оставайтесь здесь. Вы нам по душе, Эмиль Вилар. Мы не хотим терять вас так быстро.
Вилар оцепенел. Потом, не сказав ни слова, продолжил свое занятие.
Карпентер быстро подошел к нему и положил руку на плечо. Хватка старика оказалась на удивление сильной.
— Пожалуйста, — с горячностью сказал он. — Не улетайте.
Вилар вырвался и отступил на шаг.
— Я не могу оставаться здесь.
— Но почему?
— Потому что вы сводите меня с ума, черт возьми! — неожиданно выкрикнул Вилар. Впервые за тридцать с лишним лет он вышел из себя.
Весь дрожа, он повернулся к старику.
— Вы художники, вы певцы, вы поэты, вы композиторы. Мастера на все руки. А что я? Поэт и только. Всего лишь поэт. Здесь это все равно что быть одноруким… вызывать жалость.
— Но…
— Дайте мне докончить, — перебил Вилар. У него возникла новая мысль, и ему не терпелось выговориться. — Позвольте сказать вам вот что: никто из вас не художник. Вы ненастоящие, несостоявшиеся художники. Искусство возвышает человека — это дар, талант. Если он есть у каждого — это не талант. Когда золотом мостят улицы, цена ему не дороже, чем пыли. И потому вы, гордящиеся своими многочисленными талантами, не обладаете ни единым.
Карпентер, казалось, пропустил эту тираду мимо ушей.
— Потому вы и улетаете?
— Я… я… — Вилар в замешательстве запнулся. — Улетаю, потому что так хочу. Потому что я — настоящий художник и знаю это. Я не желаю осквернять себя псевдоискусством, которое вижу здесь. У меня есть нечто подлинное, замечательное, и я не хочу его терять. А здесь непременно потеряю.
— Как вы неправы, — сказал Карпентер. — Именно здесь вы его сохраните. У вас есть дар, и мы нуждаемся в нем; мы просим вас не улетать. Останетесь?
— Но утром вы сказали, что я должен сделать вклад в жизнь общины. А я не могу. Что проку, если в городе, где полно поэтов, появится еще один? Даже, — вызывающе добавил он, — если этот один стоит всех остальных?
— Вы не так поняли, — сказал старик. — Это правда, что нам не требуется больше поэтов. Но нам нужны вы, Вилар, нам нужна аудитория!
Внезапно Эмиль Вилар понял. В конце концов в дураках оказался он. Да, они нуждаются в нем: что это за армия, если там тысяча генералов и ни одного рядового?
Он засмеялся, сперва вяло, потом разошелся так, что на глазах выступили слезы. Примерно через минуту он утих.
— Понятно, — негромко сказал он. — Что ж, отлично. Я буду вашей аудиторией.
В конце концов это идеально. Для них он обладал лишь одной способностью: представлять собой аудиторию. Осознавая, что он поэт. Но ведь надо как-то оплачивать возможность быть поэтом только для себя.
Теперь он представлял свое будущее. Здесь его ценность в том, что он не художник, не композитор, а лишь зритель и критик. В их глазах его собственные поэтические старания не достойны и презрения. На этой планете, чужой и незнакомой, одинокий среди толпы, он мог предаваться творчеству без боязни привлечь внимание. Карпентерам нужны зрители; Вилар давно перерос эту необходимость.
— И вот что еще, — виновато улыбнулся старик. — Утром, пока вы были в парке, я позволил себе позаимствовать это. — Он полез во внутренний карман пиджака и достал сборник стихов Вилара.
— Каково же ваше мнение? — спросил Вилар.
Патриарх нахмурился, поежился, закашлялся.
— Откровенно… — сказал Вилар. — Как я утром.
— Что же, если по-честному, двое сыновей читали эти стихи вместе со мной. И никто не нашел в них ни складу ни ладу, Вилар. Не знаю, с чего вы взяли, что у вас есть поэтический талант. Поверьте, вы его лишены.
— Мне и самому часто так казалось, — улыбаясь, ответил Вилар. Он взял книжку и любовно погладил ее. Ему даже представился второй сборник, который появится в одном экземпляре. Только для него самого.
ТРУ-РУ-РУ-РУ
[8] Перевод В. Вебера
День, когда Элу Мейсону, специалисту по гидропонике, пришла в голову эта идея, начался на Третьей лунной базе как обычно — сонные с покрасневшими от недосыпания глазами ученые и инженеры сползались к завтраку.
Первый прием пищи ни у кого не вызывал приятных эмоций. Персонал Третьей лунной состоял исключительно из представителей мужской половины человечества. В отсутствие женщин, без строгих законов об окончании рабочего дня ничто не отвлекало от научных споров, которые часто затягивались «за полночь», до двух, а то и трех часов утра по местному времени.
Но в половине восьмого по тому же времени раздавался неумолимый звонок, зовущий к столу. Повара строго следовали распорядку дня. И те, кто не хотел работать на пустой желудок, являлись в столовую после пяти и даже трех часов сна с воспаленными глазами и больной головой.
За завтраком разговор не вязался. Ученые коротко здоровались друг с другом, просили передать соль или сахар да традиционно сетовали на качество синтетической пищи.
Прошлой ночью Эл Мейсон лег спать после трех, увлекшись беседой с заезжим астрономом с Первой лунной. И четырех с небольшим часов сна ему явно не хватило, чтобы прийти в себя. Но идея уже проклюнулась и пошла в рост, продираясь сквозь туман недосыпания.
— Порошковое молоко, — бурчал Мейсон. — Каждое утро порошковое молоко! Да всякий уважающий себя теленок отказался бы от второго глотка этой гадости. — Он налил полный стакан и, скривившись, отпил белой жидкости.
— Если бы ты пил по утрам кофе, — не без ехидства заметил биохимик Моури Робертс, — то давно перестал бы жаловаться.
— Я люблю молоко, — возразил Мейсон, — и не хочу пить кофе.
— Затянувшееся детство, — вмешался программист Сэм Брустер. — Поэтому он все еще пьет молоко.
При росте Мейсона шесть футов три дюйма и весе на Земле двести фунтов подобное заявление могло вызвать только смех. И Мейсон хмыкнул.
— Давай-давай, упражняйся в психоанализе, если тебе так хочется. Но я все равно люблю молоко, настоящее молоко, а не этот эрзац!
Кувшин переходил из рук в руки. Одни добавляли молоко в овсяную кашу, другие в кофе. Но никто не отрицал, что порошковое молоко порядком всем надоело. Как, впрочем, и остальные сублимированные продукты: овощные котлеты, пирожки с «мясом» и тому подобное. Но другого и не предвиделось — космические перевозки стоили недешево и предпочтение отдавалось приборам и инструментам, а не натуральным бифштексам. Сублимированные продукты по вкусу, возможно, и уступали обычным, но содержали те же калории и занимали вдесятеро меньше места в трюмах прилетающих с Земли кораблей.
Эл Мейсон склонился над столом, сонно думая о том, как приятно есть настоящую пищу круглый год, а не только на Рождество, — натуральные продукты, мясо и молоко. Он допил содержимое стакана и вздрогнул — идея выскользнула наконец из тумана и обрела реальные очертания. Мейсон рассмеялся. Несомненно, абсурдная идея, но весьма привлекательная.
Он осторожно посмотрел на другой стол, где завтракало начальство. Командор Хендерсон уписывал омлет из яичного порошка, одновременно проглядывая бюллетень с новостями, полученный ночью из Вашингтона. Но все знали, что командор обладает идеальным слухом. Напряженный бюджет Третьей лунной не оставлял места для незапланированных исследований, и Мейсон не без оснований опасался, что командор может пресечь его проект в самом зародыше.
— У меня идея, — Мейсон понизил голос до шепота. — Насчет порошкового молока и всего остального.
— Любопытно, — откликнулся Моури. — Поделись.
— Не здесь, — ответил Мейсон. — А то командор сразу придавит ее. Поговорим вечером. Кажется, есть возможность поразвлечься.
Весь день Мейсон не произнес ни слова, но идея зрела и набирала силу. Он трудился в своей теплице, ухаживая за растениями. Какой бы заманчивой ни была идея, гидропоника, как, впрочем, и любые другие прямые обязанности на базе, имела неоспоримый приоритет, и Мейсон это прекрасно понимал.
В 1995 году на поверхности Луны высилось восемь рукотворных куполов. Три базы построили американцы, три — русские, по одной — Китай и Индия. Хотя холодная война давно уступила место разрядке и все поняли, что лучше жить в мире, чем подвергаться постоянной угрозе взаимного уничтожения, научное соперничество не ослабевало, и ученым, чтобы не отстать, приходилось трудиться с предельным напряжением.
Третья лунная занималась главным образом прикладными науками. К сожалению, в Конгрессе члены разного рода комиссий не понимали важности проводимых там исследований, отчего базе постоянно не хватало денег. Но, несмотря на ежегодные попытки урезать бюджет, исследования продолжались.
Луна буквально создана для криогенной техники, и, естественно, криогеника занимала главенствующее положение на Третьей лунной. По важности решаемых задач с ней могла соперничать разве что гидропоника. Человечество с каждым годом расширяло свои владения, и в новых условиях постоянно возникало немало проблем, связанных с обеспечением земной экологии, требовавших немедленного решения. Процветали на Третьей лунной и исследования в области высоких и низких давлений и физики твердого тела, синтез сверхчистых веществ и многое-многое другое. Контроль над работой ученых практически отсутствовал, никто не требовал конкретных сроков завершения тех или иных исследований, но все понимали, что само существование Третьей лунной зиждется на доброй воле Конгресса. И работать на Третьей лунной было мечтой каждого молодого американского ученого. Точно так же, как цвет советской науки стремился попасть на лунную базу в кратере Птолемея, носившую имя Капицы.
Формально рабочий день на Третьей лунной заканчивался в семнадцать ноль-ноль. На деле ученые были хозяевами своего времени. При желании они имели право уйти из лаборатории и в двенадцать, а если возникала необходимость, могли продолжить эксперимент и позже. Однако сотрудники базы редко бросались в крайности, хотя их рабочая неделя обычно составляла восемьдесят — девяносто часов. Иногда командору Хендерсону доводилось из медицинских соображений даже запрещать кое-кому приходить в лабораторию.
На Третьей лунной имелось несколько комнат отдыха, где ученые могли расслабиться, побеседовать в спокойной обстановке. Порог одной из них, помещения Б, в девятнадцать ноль-ноль и переступил Эл Мейсон.
Он облегченно вздохнул, не увидев никого из администрации. Зато его поджидали пятеро коллег — программист Чэм Брустер, биохимик Моури Робертс, криогенщик Лен Гарфилд, микробиолог Дейв Херст и Нат Брайан, специалист по физике твердого тела.
Мейсон, улыбаясь, оглядел присутствующих и устроился в кресле, мурлыкая под нос знакомую всем песенку:
Рано-рано по утру
Пастушок: «Тру-ру-ру-ру!»
И коровки в лад ему
Затянули: «Му-му-му».
Сэм Брустер оторвался от микропленки и посмотрел на него.
— Боже, Мейсон, ты действительно впадаешь в детство? Тебе уже нужна няня. Что же будет дальше?
— Он начнет сосать кулак, — предположил Лен Гарфилд.
— Все дело в химикатах, которые используются в гидропонике, — добавил Моури Робертс. — Они воздействуют на обмен веществ и…
— Достаточно! — Мейсон поднял руку, призывая к тишине. — Возможно, кто-то из вас помнит, что утром у меня возникла идея.
— Ура! — воскликнул Гарфилд. — У Мейсона идея!
Мейсон нахмурился.
— Не надо оваций. Итак, продолжим. Сегодня за завтраком я понял, что порошковое молоко встало у меня поперек горла. Но где взять натуральное? И ответ пришел сам собой. Натуральное молоко можно получить только от коровы!
— От коровы? На Луне? — фыркнул Сэм Брустер.
— Она станет пастись у тебя в теплице, — усмехнулся Моури Робертс.
— Вы еще успеете пошутить, а пока дайте мне закончить. Я не хуже вас понимаю, что ни на нашей базе, ни вообще на Луне не найдется места для живой коровы. И Земля никогда не разрешит привезти ее сюда — слишком велики расходы на космические перевозки. Но все мы мастера своего дела, сказал я себе. У нас есть специалисты во всех областях знания. Так почему, почему мы не можем построить корову?
На мгновение в комнате воцарилась тишина. Потом все разом переспросили:
— Построить корову?
Эл Мейсон кивнул.
— Совершенно верно. Почему бы и нет? Разумеется, администрации это не понравится, но мы можем никому ничего не говорить, пока не получим положительного результата.
— Построить корову? — повторил Гарфилд. — Целиком? С рогами, копытами и чтобы мычала?
Мейсон притворно нахмурился.
— Перестаньте меня подначивать. Я имею в виду устройство, которое будет производить молоко, натуральное молоко. Я представляю себе цепь агрегатов — от приемника сырья до молочного крана, — которая будет напоминать корову разве что в функциональном отношении.
Мейсон оглядел коллег: потребовалось лишь несколько секунд, чтобы предубеждение уступило место живому интересу. Некоторые, судя по всему, уже мысленно набрасывали первые схемы. Конечно, все они могли обойтись без натурального молока. Во всяком случае, в кофе оно не отличалось от порошкового. Но предложение Мейсона пришлось им по душе. Они не делали различий между работой и отдыхом. И то и другое в одинаковой мере означало для них познание непознанного.
— Я не смогу сделать все сам, — сказал Мейсон. — Вы мне поможете?
Все пятеро кивнули.
— Я так и думал, что вы не в силах отказаться от такого удовольствия. Итак, приступаем к осуществлению проекта «Босси». Какие будут предложения?
Предложения посыпались как из рога изобилия. Мозговой штурм, как обычно, затянулся далеко «за полночь» и с каждым часом становился все яростнее.
— Мы понимаем, как происходит обмен веществ у коровы, — говорил Мейсон. — Мы знаем, как у коровы образуется молоко. Нам известен состав молока — жиры, лактоза, белки, вода. Мы знаем, что происходит в пищеварительном тракте коровы. Так что нам мешает построить ее аналог?
— А мне не известно, как корова делает молоко, — возразил Лен Гарфилд. — В криогенной технике я с этим как-то не сталкивался. Моури, не мог бы ты заполнить этот пробел в моем образовании?
Биохимик задумчиво пожал плечами.
— Ну, корова питается главным образом травой, которая состоит главным образом из целлюлозы. Хорошо пережеванная целлюлоза поочередно проходит через четыре коровьих желудка. В пищеварительном тракте микроорганизмы разлагают целлюлозу на более простые составляющие, кроме того, содержимое желудков подвергается ферментизации, а затем переваривается.
Что касается молока, то оно образуется из веществ, циркулирующих в крови коровы. Ее вымя содержит особые клетки, выделяющие молоко в альвеолы, связанные с протоками молочной железы. Там молоко собирается и оттуда откачивается. Как и говорил Мейсон, молоко состоит из лактозы, белков, жиров и большого количества воды. Процесс получения молока предельно ясен. Нам необходимо лишь воспроизвести последовательность биохимических реакций, происходящих в организме коровы, начиная с подачи целлюлозы и ее последующего разложения на аминокислоты и прочие составляющие. Если мы шаг за шагом повторим весь процесс, то на выходе обязательно получим натуральное молоко.
— Ты не учел одной особенности, — заметил Сэм Брустер. — Коровье вымя — чертовски сложная штука. Если кто-то думает, что мы сможем изготовить механический аналог такого фильтра, то, позвольте заметить, я не гарантирую положительного результата и через девяносто лет.
— Для этой части системы механический аналог нам не нужен, — ответил Моури Робертс. — Я согласен, создание фильтра, выделяющего молоко из системы кровообращения, нам не по зубам. Но мы можем использовать настоящее вымя и получить из него молоко.
— Да? — удивился Брустер. — А где ты собираешься добыть насто…
— Оно у меня есть, — Робертс усмехнулся. — Подозреваю, ты, Эл, уже знаешь об этом?
Мейсон кивнул.
— У Моури много замороженных образцов животных тканей, необходимых для биологических исследований. В том числе, как я предварительно выяснил, и коровьего вымени.
— И я без особых хлопот могу позаимствовать несколько клеток, — продолжил Робертс. — Поместим их в термостат с физиологическим раствором, и они будут себе делиться и делиться. Каждые сорок восемь часов или чуть больше их объем будет увеличиваться вдвое. Так что через недолгое время мы вырастим вымя нужного нам размера.
— Вымя понадобится нам только на конечном этапе, — заметил Нат Брайан. — А как насчет микроорганизмов, участвующих в процессе пищеварения? Их-то у тебя нет.
— Мы их синтезируем, — ответил Дейв Херст. — В нашей лаборатории мы можем создать все что угодно. Моури, ты только скажи, что нам нужно, и…
— Я знаю, что нам нужно, — прервал его Сэм Брустер. — Уйма оборудования. Мы ведь хотим построить перегонный аппарат, получив на выходе не спиртное, а молоко. И где мы возьмем необходимые материалы?
— Достанем, — спокойно ответил Мейсон. — Постепенно. Никто не станет возражать, если мы позаимствуем несколько ярдов трубок да пару железок. Главное, чтобы наши действия не вызвали подозрений.
По выражению лиц своих коллег Мейсон понял, что «крючок» проглочен. Месяца два, с тех пор как один из программистов научил робота из лаборатории сверхчистых материалов печь сдобные булочки, на Третьей лунной царили тишина и спокойствие.
Они обсуждали не только возможные препятствия, но и способы их преодоления, высказывалось множество предложений, одни — принимались, другие — отметались, им на смену выдвигались новые. Около трех часов «утра» они решили, что на сегодня достаточно. Предстояло многое обдумать, прежде чем переходить к практической реализации идеи Мейсона. Но главное направление уже определилось — предстояло создать механический аналог пищеварительного тракта коровы с выращенной из кусочка вымени гигантской молочной железой на выходе.
На следующий день за завтраком они, как обычно, почти не разговаривали, четыре часа сна не способствовали хорошему настроению, но после завтрака, до начала работы, Мейсон зашел к командору Хендерсону и попросил разрешения использовать одну из свободных лабораторий Третьей лунной.
Хендерсон проглядел положенный перед ним бланк.
— Что ты задумал, Эл? — спросил он.
— У меня возникла идея, сэр. Хочу посмотреть, что из этого выйдет.
Хендерсон улыбнулся.
— Мы находимся здесь именно для того, чтобы проверять наши идеи. Не мог бы ты ввести меня в курс дела?
— Если вы не возражаете, сэр, пока я предпочел бы ничего не говорить. Необходимо кое-что проверить.
— Я-то не возражаю. Хотя… — глаза командора сузились. — Надеюсь, ваша идея не потребует дополнительных расходов?
— Нет, сэр. Все необходимое оборудование имеется на базе.
— Это хорошо, — облегченно вздохнул командор. — Вашингтон кусает меня за пятки, Эл. На следующий год они хотят урезать наш бюджет на пять, десять, а то и пятьдесят миллионов долларов. И зная порядки на Капитолийском холме, можно ожидать, что они своего добьются. Поэтому сейчас не стоит затевать дорогостоящие проекты. Нам повезет, если Конгресс выделит ту же сумму, что и в нынешнем году.
— Я понимаю, сэр. И не сомневаюсь, что проверка моей идеи не потребует значительных затрат. Это всего лишь… шаг в сторону от основного направления исследований, сэр.
— Отлично, — улыбнулся Хендерсон. — Можете занимать лабораторию.
Поблагодарив командора, Мейсон вышел из его кабинета и позвонил Моури Робертсу.
— Все в порядке, — сказал он. — Старик выделил нам помещение 106-А.
— Прекрасно. Я нашел образец нужной ткани и только что поместил его в термостат. Вчера, когда мы разошлись, я набросал схему пищеварительного тракта коровы. Мы сможем использовать ее в качестве отправной точки.
— Понятно, — Мейсон не мог не улыбнуться. — До вечера.
Первая неделя ушла на дебаты. Высказанные предложения раскладывали на части, а потом собирали вновь. Все шестеро спорили, ругались, сердились. Но не напрасно. К концу недели они наметили достаточно логичный план дальнейшей работы. Соглашались не со всем и не сразу, но в долгих спорах слетала шелуха и оставались лишь зерна истины.
А тем временем в термостате росло, росло и росло вымя — в питательной среде при оптимальном температурном режиме неустанно делились клетки.
Сэм Брустер разработал программу автоматической подачи различных компонентов. Дейв Херст приступил к синтезу необходимых ферментов. Мейсон осуществлял руководство. Постепенно, недели за две, казалось бы, противоречивые предложения шестерки сложились в единое целое — проект «Босси».
На пятой неделе началась его материализация. В помещении 106-А появились четыре медных котла, связанные пластиковыми трубопроводами. Они представляли собой четыре желудка коровы. Сэм Брустер смонтировал насос для постоянной перекачки их содержимого. Насос, так же как и котлы, Мейсон получил со склада по специальному требованию. Никто не спросил, зачем они ему понадобились.
Проект набирал силу, и вскоре к четырем котлам присоединились пятый, шестой, а затем и седьмой. Работа, естественно, велась по вечерам. Никто из создателей механической коровы не забывал о своих прямых обязанностях.
После седьмой недели стало ясно, что пищеварительный тракт коровы нельзя имитировать, лишь обеспечив постоянное движение пищи. Разного рода неувязки возникали на каждом шагу.
Некоторые из синтезированных ферментов реагировали друг с другом — для контроля процесса пищеварения пришлось разработать сложную систему дозированного ввода ферментов. Кислота, образующаяся в одном из желудков, разъела часть трубопроводов, так что потребовалась их срочная замена. Для разделения продуктов пищеварения, которое у коровы происходит с участием гормонов, в схему ввели дорогую центрифугу, заимствованную из биохимической лаборатории Моури Робертса.
К девятой неделе забрезжили первые проблески успеха, но одновременно на горизонте проекта появилось небольшое облачко, совершенно неожиданно превратившееся в грозовую тучу.
Первое предупреждение прозвучало за завтраком. В столовую вошел дежурный радист, остановился возле стола начальства, отдал честь и положил перед командором Хендерсоном желтый бланк радиограммы, только что полученной с Земли. Прочитав ее, тот громко чертыхнулся. Все разговоры сразу же стихли. Хендерсон встал и оглядел зал. Его лицо потемнело, лоб прорезали морщины.
— Господа, заранее прошу прощения — мне придется испортить вам аппетит, но я получил плохое известие, которым и хочу поделиться с вами, — он пожевал нижнюю губу, сдерживая распиравшую его ярость. — Как вы, должно быть, знаете, хотя и не придаете этому особого значения, в США вскоре пройдут выборы. Через девять месяцев многие сенаторы и конгрессмены рискуют потерять свои места, если им не удастся убедить своих избирателей, что именно они должны представлять их на следующий срок. И сейчас наступает время, когда все эти сенаторы и конгрессмены будут стремиться доказать, что не зря сидят на Капитолийском холме, а изо всех сил пекутся о благосостоянии своих избирателей.
Перехожу к существу дела. Я только что получил сообщение, что следующий транспортный корабль, который должен прилететь к нам через двадцать семь дней, доставит на Луну трех сенаторов и трех конгрессменов. Они желают проверить, насколько разумно мы расходуем деньги налогоплательщиков.
В тот вечер Эл Мейсон и его друзья собрались в помещении 106-А не в лучшем настроении. Они оказались в положении человека, который наклонился, чтобы погладить котенка, и внезапно обнаруживает, что это — тигр.
— Да, — протянул Мейсон, оглядывая нагромождение труб, котлов, проводов. — Похоже, нашему везению пришел конец. Сенаторы! Конгрессмены!
— Мерзкие ищейки, — пробурчал Сэм Брустер.
— Мы доставим им удовольствие своими объяснениями, — добавил Нат Брайан. — Разве они способны понять, что людям необходимо немного развлечься.
— Развлечься! — фыркнул Моури Робертс. — Конгрессмены полагают, что ученым это ни к чему. Они убеждены, что мы начисто лишены чувства юмора, а в разговоре пользуемся лишь междометиями, да и то для соединения уравнений. Если они пронюхают, что ради развлечения я притащил сюда центрифугу стоимостью в девятьсот долларов…
— И реле, и транзисторов на добрую сотню, — добавил Сэм Брустер.
— И термостат для вымени, — вздохнул Дейв Херст.
— И котлы, и трубопроводы, — эхом отозвался Лен Гарфильд. — Расходомеры, холодильник…
— И что из того?! — воскликнул Мейсон. — Неужели вы хотите свернуть лавочку?
— Нет, но…
— Что но? — оборвал Мейсон Брустера. — Неужели ты хочешь все разобрать и разложить по полочкам? Конечно, тогда комиссия никогда не узнает, чем мы тут занимались. А Хендерсону скажем, что наша идея не дала практического результата и мы отказались от дальнейшей разработки.
— Но результат-то есть! — с жаром возразил Дейв Херст. — Еще один месяц, и мы своего добьемся. Нельзя останавливаться на полпути, Эл!
— Совершенно с тобой согласен, — кивнул Мейсон. — Что нам конгрессмены? Когда они прилетят, мы временно ляжем на дно в надежде, что нам не придется отвечать на их вопросы. Мы зашли слишком далеко, чтобы все бросить. Ваши предложения?
— Мне кажется, работу надо продолжить, — ответил Нат Брайан.
— И я того же мнения, — поддержал его Дейв Херст.
Согласились и остальные. Проект «Босси» двинулся дальше.
Двинулся дальше. Выращенное в питательной среде вымя достигло, наконец, требуемых размеров, и однажды ночью термостат перенесли в помещение 106-А и подключили к системе. Шла одиннадцатая неделя. Теперь они могли ввести целлюлозу в приемник \"механической коровы\" и пропустить ее через четыре желудка, где она разложится на более простые составляющие, превратится в синтетическую «кровь», а уж из нее выращенное вымя отфильтрует молоко. Мейсон рассчитал, что для получения кварты молока им потребуется триста кварт синтетической крови. В дальнейшем они надеялись поднять процент выхода.
Затем возникли непредвиденные трудности. Первая порция молока, полученная на двенадцатой неделе, оказалась дурнопахнущей жидкостью, содержащей шестьдесят процентов жира и пятнадцать белка. Она свернулась, едва показавшись из вымени, и с каждым мгновением пахла все хуже. Причину неудачи нашли в конструкции подвода синтетической крови к вымени, задерживающей глюкозу и галактозу и пропускающей излишек жира.
Они преодолели и это препятствие, разработав систему подводящих капилляров. Механическая корова росла вширь. Котлы пищеварительного тракта едва просматривались сквозь переплетенье трубопроводов и кабелей, соединяющих в единое целое многочисленные приборы и управляющие механизмы. Установка заполнила практически каждый квадратный дюйм помещения 106-А и полезла к потолку.
Но тут выявился новый недочет — они забыли о секрете, выделяемом печенью и играющем важную роль в усвоении жира. Натуральное коровье молоко содержало не больше четырех процентов жира, они же не могли получить меньше двадцати пяти. Неделя упорного труда ушла лишь на то, чтобы понять, каких огромных усилий потребует создание механического аналога органа секреции.
Проект оказался на грани катастрофы.
Выход нашел Нат Брайан.
— У нас есть настоящее вымя. Почему бы нам не использовать настоящую печень?
Моури Робертс перевернул все запасы биохимической лаборатории, но нашел замороженный образец нужной ткани. На следующий день Робертс задействовал второй термостат с питательной средой. В нем начали делиться клетки коровьей печени. На ней зиждилось спасение проекта \"Босси\".
Клетки делились и делились. Каждые три дня вымя приходилось подрезать, чтобы оно не вылезло из термостата.
Они приближались к успеху.
Но и конгрессмены подлетали к Луне.
Они прибыли точно по расписанию, в девять ноль-ноль двадцать восьмого января 1996 года. Все шестеро, как и ожидалось. Полная масса законодателей с учетом их багажа составила тысячу триста фунтов, поэтому немалую толику полезного груза пришлось оставить на Земле. Как заметил командор Хендерсон, на этот раз Третьей лунной не приходилось рассчитывать на новые видеокассеты или пиво. Остался на Земле и комптоновский спектрометр, столь необходимый астрономам Первой лунной. Возмущаться не имело смысла. Законодатели выделяли средства на финансирование лунных поселений, они же и заказывали музыку.
В то утро, придя в столовую, каждый сотрудник обнаружил на тарелке ксерокопию памятной записки, составленной командором.
ВСЕМУ ЛИЧНОМУ СОСТАВУ