Многочисленная экспедиция поднялась в горы. В нее вошли не только Коринаам, Харпириас и все его солдаты — скандары и гэйроги, но также король Тойкелла, верховный жрец Манкхелм и еще тридцать или сорок человек из племени. Для столь малонаселенной части планеты это была огромная армия. Элилилалы, конечно же, глядя, как такая орда поднимается вверх по тропам ущелья, предусмотрительно убежали и скрылись на своей территории далеко на севере, и останутся там до тех пор, пока не сочтут безопасным снова появиться вблизи деревни отиноров.

Однако Харпириас рассчитывал на два фактора, которые, как он надеялся, сработают в его пользу. Одним из них было желание диких метаморфов нанести ущерб стаду королевских хайбараков Он подозревал, что убийство двух первых животных было лишь прелюдией к каким-то более сложным враждебным действиям, которые они замышляли. Поскольку этого еще не произошло, они, скорее всего, по-прежнему находятся где-то поблизости.

Вторым фактором была злобность эйлилилалов: их явное стремление мутить воду, устраивать такие гадости, как убийство священных королевских животных, или пляски с непристойными жестами на высоком гребне, или тот прием, который они устроили Коринааму. Появление такого множества вооруженных отинорских воинов и громадных неуклюжих скандаров может спровоцировать их на еще более издевательское представление, чем прежде.

Так оно и случилось, Когда Харпириас уже почти потерял надежду найти эйлилилалов, а король Тойкелла начал бросать в сторону Коринаама угрожающе оценивающие взгляды, эйлилилалы наконец появились. Первым их заметил Манкхелм. Сухопарый верховный жрец в одиночку сошел с тропы, чтобы выполнить какой-то утренний обряд на выступающем над неглубоким боковым каньоном карнизе, и в страшном возбуждении прибежал обратно.

Небрежно таща за собой ритуальные полоски и мешочки со священными порошками, он энергично размахивал свободной рукой и что есть мочи вопил: «Эйлилилалы! Эйлилилалы!»

Они расположились на верхних утесах противоположной стены этого небольшого бокового каньона — банда тощих, грязных созданий; двадцать, тридцать, может быть, даже пятьдесят существ примостились на скалах и молча смотрели вниз на армию отиноров.

Расстояние было невелико; казалось, стоит лишь протянуть руку через каньон и можно дотронуться до них. В ярком утреннем свете не оставалось никаких сомнений, что это метаморфы: длинные, хрупкие, истощенные тела, лица с сильно сглаженными чертами, бледно-зеленая кожа. По-видимому, они устроили там стоянку, поставив пять-шесть шатров из грубо обработанных звериных шкур. Перед шатрами валялись в беспорядке разбросанные орудия труда и предметы, похожие на примитивное оружие: копья, луки и стрелы и, кажется, трубки для выдувания стрел. Они такие же дикари, как и отиноры, подумал Харпириас. Примитивный народ, ведущий мрачную и тяжелую жизнь на безжалостной земле.

В стойбище эйлилилалов находилось два хайбарака Тойкеллы. Огромные, покрытые густым мехом, они лежали со спутанными ногами и грустно смотрели в пространство. Весьма вероятно, как и подозревал Харпириас, эйлилилалы как раз собирались учинить очередную расправу над неприкосновенными животными, чтобы вызвать еще больший гнев Тойкеллы, но остановились, когда на них наткнулся Манкхелм.

Харпириас бросил взгляд на Коринаама:

— Скажи королю, чтобы он послал половину воинов направо, а половину налево. Неподалеку отсюда должен существовать проход на противоположную сторону каньона. Пускай займут позицию, окружив эйлилилалов с двух сторон, и ждут приказаний.

Пока Коринаам передавал эти распоряжения, Харпириас выдвинул свой отряд вперед, на карниз, обращенный к метаморфам, и выстроил их в длинную шеренгу у самой скалы с энергометами наготове.

— Теперь, — сказал Харпириас метаморфу, — ты выйдешь на край выступа и оттуда обратишься к своим собратьям на вашем языке. От имени всех пиуриварских богов прикажи им немедленно покинуть территорию отиноров.

— Они не поймут ни слова из того, что я говорю.

— Весьма вероятно, что так и будет. И все-таки сделай так, как я велю. Скажи им, что боги своей высшей мудростью отдали эту территорию неизменным — или как там ваши люди нас называют — и что все пиуривары сейчас же должны уйти отсюда.

— У нас нет богов именно в том смысле, в котором вы…

— У вас есть нечто, что вы считаете божеством. Призови его.

Коринаам вздохнул.

— Как пожелаете, принц.

— Должен также сообщить тебе, если ты еще этого не знаешь, что Эскенацо Марабауд свободно говорит на языке пиуриваров. — Насколько было известно Харпириасу, это была чистая ложь; но он сомневался, что

Коринаам разоблачит его обман. — Если он доложит мне, что ты меня предал и сказал не то, что я тебе велел, Коринаам, я собственными руками столкну тебя с этого карниза.

— Как я могу вас предать? — ледяным тоном ответил метаморф. — Я вам уже говорил, что эти создания не знакомы ни с одним цивилизованным языком.

— Да, так ты мне говорил. Но могу ли я быть уверенным, что это правда?

В глазах Коринаама вспыхнул гнев.

— Я здесь для того, чтобы выполнять ваши распоряжения, принц, и ни для чего больше.

Можете на это рассчитывать.

— Хорошо. Спасибо. А теперь, после того как ты произнесешь свою маленькую речь насчет воли пиуриварских богов, ты начнешь колдовать.

Придумаешь на ходу, как это сделать, — я знаю, ты это здорово умеешь.

Выкрикивай любую абракадабру, какая только придет тебе в голову.

Только делай это подобающе внушительным тоном, чтобы они восприняли твои слова как заклинания. И я хочу, чтобы при этом ты визжал, выл и плясал точно так, как это делали на наших глазах эйлилилалы, когда мы были тут в прошлый раз. Но в пять раз громче и яростней.

Коринаам задохнулся от изумления.

— Вы не можете всерьез приказать мне такое!

— Будет лучше, если ты воспримешь это всерьез.

— Вы слишком много от меня требуете. Это годится для клоуна, принц.

Вы что, принимаете меня за комедианта? Или за циркача из Непрерывного цирка в Дюлорне?

— Чтобы вопить и визжать, Коринаам, не надо быть театральным актером.

Просто вложи в представление все силы, какие у тебя есть, ничего не оставляй про запас и хорошенько ори и прыгай. Следишь за моей мыслью? Я хочу, чтобы ты их напугал. Да и себя тоже. Устрой такое представление, за которое любого посадили бы под замок, учини он что-либо подобное на улицах Ни-мойи. Понимаешь? Не время стесняться, Коринаам. Вложи в это всю душу. Или что там У тебя есть вместо нее.

— Но это унизительно, принц! То, что вы мне приказываете, идет вразрез с моим темпераментом, с моим характером, с самой целостностью моего существа!

— Официально принимаю к сведению твои возражения, — спокойно произнес

Харпириас. — Напоминаю тебе, что внизу, в поселении, тебя ждет алтарь, и если ты предпочитаешь отказаться от сотрудничества…

Коринаам злобно взглянул на него, но промолчал.

— И пока будешь колдовать, — продолжал Харпириас, — совершишь также несколько весьма впечатляющих превращений.

— Превращений?

— Да, превращений. Телесных метаморфоз.

Изменений формы. Всем известно, что пиуривары владеют такой способностью. Ты совершишь превращения. Весь свой репертуар, и даже то, чего никогда не проделывал раньше. Чем необычнее, тем лучше, понимаешь?

Я хочу, чтобы ты превратился в шесть разновидностей чудовища одновременно. Чтобы ты выглядел наводящим ужас демоном. Чтобы показал этим твоим родственникам, что ты непревзойденный мастер чародейства и колдовства, и что если они тебе не подчинятся, ты обрушишь на их головы все силы тьмы. Твоя задача — выглядеть самым устрашающим существом из всех известных на целой планете. Дьяволоподобным монстром. Самым жутким из всех кошмаров.

Глаза метаморфа горели от ярости.

— То, что вы от меня требуете, принц, — это…

— Сделай то, что тебе приказано.

— Повторяю, я не клоун. И не актер. И еще я не дикарь, принц. Вы хотите, чтобы я выл и вопил как безумный и, что еще хуже, превращался на глазах у всех — не только у них, но и у ваших людей, и у короля отиноров, — да я буду опозорен навеки.

— Давай, Коринаам. Время уходит.

— Принц, я прошу вас… я вас умоляю…

— Алтарь, Коринаам. Помни об алтаре. Приступай. Быстро, сейчас же!

Нет ничего позорного в том, чтобы выполнить свой долг. Твоя роль сегодня будет главной. Устрой для нас представление. Лучшее представление, на которое ты способен. Ты говорил, что эти люди вели себя подобно диким животным. Ну так покажи им то же самое, только в еще большей степени.

Веди себя как обезумевший дикарь. Будь в десять раз более диким зверем.

Играй так, словно от этого зависит твоя жизнь. Ты знаешь, так оно и есть на самом деле.

Коринаам ничего не ответил, но в брошенном им на Харпириаса взгляде горела такая ненависть, что, казалось, она могла бы растопить ледник.

Харпириас ответил любезной улыбкой и легонько подтолкнул метаморфа вперед, к краю карниза.

Выступающая вперед каменная площадка, на которой стоял Коринаам, была очень похожа на небольшую сцену. Эйлилилалы на противоположной стороне с любопытством зашевелились, когда разъяренный метаморф занял на ней свое место.

Некоторое время он молчал, глубоко дыша, уставившись под ноги. Затем поднял голову и вытянул вперед руки. Пару раз выбросил вперед пальцы и издал тихий жужжащий звук, едва различимый даже на этой стороне каньона.

— Громче, Коринаам, — приказал Харпириас. — Более яростно. Начинай совершать превращения.

— Принц, это смехотворно!

— Алтарь, Коринаам. Алтарь.

Метаморф кивнул. Снова вытянул руки. Внезапно контуры его тела заколебались, руки превратились в длинные, похожие на веревки щупальца, которые, казалось, сами по себе извивались, как разъяренные змеи.

Эйлилилалы зашевелились и переглянулись.

— Очень хорошо, — подбодрил его Харпириас. — Теперь произноси нараспев заклинания.

— Сейчас. Дайте мне еще минуту, хорошо?

Тело Коринаама продолжало изменяться. Плечи его расширялись и резко сжимались; кожа покрылась складками и шипами; ноги превратились в мохнатые колеса; руки, снова потеряв змеиную гибкость, становились булавами, копьями, длинными крюками.

— Деккерет! — внезапно крикнул он. — Тиеверас! Кинникен! Малибор!

Трайм!

Харпириас улыбнулся. Значит, метаморф все же знает кое-что из истории! Это были имена короналей и понтифексов давних времен, и Коринаам произносил их нараспев, как заклинания!

— Хорошо, — пробормотал Харпириас. — Так и продолжай. Быстрее! Яростнее!

Но Коринаама уже не надо было подгонять.

Похоже, он отбросил всякое стеснение и полностью вошел в роль. Его тело проходило через такие гротескные изменения, что Харпириас с трудом верил собственным глазам: оно вырастало до непомерной длины, затем резко втягивалось внутрь, словно было сделано из куска резины, пока не становилось просто свернувшимся кубом, затем резко выбрасывало одновременно сотню ярко-розовых отростков, которые с безумной скоростью дергались и трепетали. Ярко-синие глаза сверкали на конце каждого резинового жгута. Из него появлялись завитки и петли плазмы. И все время он не прекращал выкрикивать имена древних правителей — то воркующе, то протяжно, то нараспев, потусторонним, высоким голосом, колеблющимся в обычном диапазоне и при этом выделывающим такие сложные рулады, которые заставили бы рыдать любого музыканта:

— Вориакс! Валентин! Сегилот! Гуаделум, Струин, Ариок! Гриввис!

Хистифоин! Пранкипин, Гунзимар, Спурифон, Скаул! — И вслед за этим совершенно устрашающим шепотом:

— Стиамот. Стиамот. Стиамот. — Он сопроводил имя покорителя его народа серией взрывных превращений, от которых его тело заметалось по карнизу такими неистовыми рывками, что Харпириас на мгновение испугался, что он свалится вниз.

Очевидно, Коринаам исчерпал в памяти запасы короналей. Теперь он начал нараспев произносить названия городов и местностей, сопровождая их совершенно безумной пляской:

— Бимбак, Дундилмир, Фурибл, Чи! Дюлорн!

Ни-мойя! Фалкинкип! Дивон! Илиривойн, Киридэйн, Мазадон, Ниссиморн!

Нуминор! Пидруид!

Пилиплок! Грен!

Это было блестящее представление. Страшная сила отрывистых воплей Коринаама и его нескончаемые метаморфозы слегка встревожили даже Харпириаса. Он чуть было не поверил в то, что это действительно настоящие заклинания, что здесь, в холодной горной стране, метаморф прибег к подлинному пиуриварскому колдовству.

А что касается эйлилилалов на противоположной стороне, то их он просто заворожил.

Может быть, они решили, что Коринаам лишился рассудка, а может, принимали его колдовство всерьез — кто знает? Они сидели совершенно неподвижно и смотрели, смотрели, смотрели…

Но Харпириас знал, что это представление не может длиться вечно.

Несомненно, возможности организма любого пиуривара совершать превращения ограничены и не могут выдержать такой темп; да и Коринаам, каким бы выносливым ни было его худое тело, тоже не в состоянии без отдыха скакать, вертеться и вопить подобным образом — рано или поздно его силы иссякнут.

Настало время переходить в следующему этапу. Харпириас сделал знак солдатам приготовиться открыть огонь.

Они подняли оружие и застыли в ожидании следующего приказа.

Харпириас повернулся к Коринааму.

— Ладно. Доведи представление до высшей точки. Вложи все, что у тебя есть. Все, Коринаам!

— Данипиур! — взревел Коринаам. — Понтифекс! Корональ! Тойкелла!

Маджипур!

Он покрывался рябью, перетекал, проходил через весь цветовой спектр, совершал все новые и новые хаотичные превращения: то представал животным, то имитировал скалы или деревья, то принимал чисто геометрические формы, то становился запутанным клубком щупалец и щелкающих когтей и в конце концов вынырнул из этого ослепительного вихря поразительных метаморфоз в облике самого короля Тойкеллы.

Но это был Тойкелла гораздо более крупный, чем в действительности, Тойкелла-титан, гороподобный Тойкелла, ростом в десять футов, но, за исключением размеров, до последней черточки идентичный подлинному королю. Зрелище было впечатляющим. Стоявший все это время в стороне и внимательно следивший за представлением настоящий Тойкелла буквально подскочил на месте, вытаращил глаза от изумления и потрясенно зарычал. В глазах короля застыл ужас.

— Огонь! — крикнул Харпириас.

Три громких трескучих очереди эхом разнеслись в разреженном, холодном горном воздухе, потом еще три, и еще, и еще. Лиловые вспышки энергии ударили через каньон в высоту в покрытые льдом утесы высоко над тем карнизом, где расположилась маленькая группа эйлилилалов. Рыжеватые глыбы размером с морского дракона откололись от склона над их головами и с разрывающим уши грохотом обрушились вниз. Они живописно распадались, ударяясь о скалы, и мощный ливень камней величиной не больше кулака обрушился в глубину каньона. Из груди эйлилилалов вырвался тихий стон.

— Еще раз, — приказал Харпириас. Цельтесь чуть пониже.

Второй залп энергии пересек каньон. Лиловые силовые полосы врезались в каменные стены чуть ниже шрамов от первого залпа и вырвали из скал огромные слои. Еще один ливень из каменных осколков с оглушительным грохотом обрушился вниз. Харпириас подошвами ног чувствовал вибрацию: все происходящее напоминало землетрясение. Создавалось впечатление, что колеблется вся горная гряда. Ему показалось, что вот-вот обрушится мир:

— Хватит, — скомандовал он. — Прекратить огонь.

Грохот второго камнепада постепенно замер. Несколько последних обломков рухнули в провал, затем все стихло. Воцарилась тишина, абсолютная и устрашающая, как в утро сотворения мира. В прозрачном холодном воздухе плыли позолоченные солнцем облачка каменной пыли. На противоположной стороне каньона в оцепенении застыли пораженные ужасом эйлилилалы, страх превратил их в статуи.

В наступившей тишине Харпириас вновь обратился к Коринааму:

— А теперь я хочу, чтобы ты сказал королю, что ему надо…

Однако заканчивать фразу не имело смысла.

Обессилевший от такого напряжения, полностью выдохшийся метаморф — снова в собственном обличье — беспомощно скорчился и рухнул в изнеможении, обхватив руками впалую грудь; обессилевшее тело била дрожь.

Харпириас понял, что в данный момент от него больше ничего не добиться.

Он посмотрел на короля. Но опять не смог подобрать нужные выражения по-отинорски.

— Твои воины… — произнес он, стараясь как можно более правдоподобно изобразить людей с копьями. — Пошли их сейчас… Против эйлилилалов.

Сейчас! Сейчас! — Он жестами изображал атаку и битву.

Взгляд Тойкеллы ничего не выражал. Разумеется, король не мог понять маджипурскую речь Харпириаса; однако дело было не в этом. По-видимому, Тойкелла в не меньшей степени, чем его враги на противоположной стороне пропасти, был парализован страхом и изумлением.

У него был такой вид, словно его огрели дубиной: челюсть отвисла, глаза остекленели. Стоило ли сомневаться, что странный спектакль Коринаама, особенно его последняя часть, произвел на него неизгладимое впечатление? Однако ясно было и то, что именно разрушительная сила энергометов команды Харпириаса ввергла его в ступор. Ничто из прошлого опыта Тойкеллы не подготовило его к зрелищу современного оружия Маджипура в действии.

Не в лучшей форме был и Манкхелм. Он упал на колени и трясущимися пальцами перебирал висящие на шее на кожаных ремешках священные кости и амулеты.

Так или иначе, но на дальнем конце каньона не оказалось ни одного отинорского воина, а потому некому было броситься в стремительную атаку и прогнать эйлилилалов. Воины, которых Тойкелла послал туда и приказал ждать сигнала к нападению, теперь крадучись возвращались по двое, по трое, бледные и потрясенные.

Харпириас в отчаянии воздел руки.

— Нет! — крикнул он. — Идите обратно на ту сторону! Туда! На ту сторону! Во имя Повелительницы, немедленно атакуйте эйлилилалов, пока у вас есть такая возможность!

Они только молча смотрели на него, сбитые с толку, ничего не понимающие.

Тут Харпириас взглянул на противоположную сторону каньона и с первого взгляда понял, что нет никакой нужды в атаке. Эйлилилалы исчезли.

Очнувшись от вызванного ужасом шока, они очертя голову бежали по скалистым горным тропам, побросав свои тюки, шатры, оружие и орудия труда — все, что принесли с собой из расположенного где-то далеко на севере постоянного стойбища. Два связанных хайбарака остались лежать на месте, целые и невредимые.

Харпириас не сомневался, что пройдет очень много времени, прежде чем дикие горные метаморфы вернутся и снова станут досаждать королю Тойкелле.

Он подошел к Коринааму и осторожно опустил ладонь на худое плечо метаморфа.

— У тебя очень хорошо получилось. Ты был просто великолепен. Если ты когда-нибудь перестанешь работать проводником в горах, то заработаешь целое состояние в качестве колдуна.

Коринаам в ответ только пожал плечами.

— Ты очень устал? — спросил Харпириас.

— А как вы думаете? — Голос метаморфа был полон гнева и одновременно смущения, но больше всего в нем ощущалась смертельная усталость.

— Тогда отдыхай. Столько, сколько пожелаешь. Но сперва скажи королю, что я выполнил свое обещание. Его враги убежали, и война окончена. Он может без опасений послать своих людей на противоположную сторону каньона и освободить хайбараков.

17

Когда детали договора были наконец выработаны, один из солдат-гэйрогов Харпириаса, который мнил себя каллиграфом, запечатлел его текст в двух экземплярах на широких свитках из выбеленной кожи, которую принесла Ивла Йевикеник. Это была чрезвычайно тонкая кожа, очень похожая на пергамент. Текст договора представлял собой образец краткости и состоял всего из шести пунктов, но, к безмерному раздражению Харпириаса, потребовалось целых три дня, чтобы записать его. Харпириасу казалось безумием тратить столько времени на подобные излишества. Но гэйрог очень серьезно относился к своему искусству.

— И какой вообще прок от всех этих красивых букв? — возмущенно спросил Харпириас у Коринаама, когда ему наконец принесли готовые экземпляры. — Король не в состоянии прочесть ни единого слова по-маджипурски. То, что тут написано, покажется ему не более значительным, чем птичьи следы на снегу. Разве нам не следует, по крайней мере, написать один экземпляр по-отинорски?

— Письменного отинорского языка не существует, — несколько самодовольно заметил Коринаам.

— Вообще?

— А много ли книг вы видели, пока бродили по деревне, принц?

Харпириас вспыхнул:

— Все равно. Тебе не кажется несправедливым, что договор может быть предоставлен для прочтения только одной стороне?

Метаморф наградил Харпириаса злобным взглядом. За то время, которое прошло с момента его спектакля в горах, к Коринааму уже вернулся весь его апломб. Однако обида на Харпириаса, несомненно, осталась.

— Ах, принц, не бойтесь! Король будет восхищаться тем экземпляром, который мы ему дадим, и отнесется к нему с должным почтением!

Повесит в своем тронном зале и время от времени будет любовно поглаживать. И при этом совершенно неважно, умеет он читать или нет.

Ведь вас, насколько я понимаю, по-настоящему волнует только одно: возвращение пленников.

А об этом мы договорились. После того как вы их получите и покинете это место, какое значение будет иметь этот договор для вас или для короля?

— Для меня никакого. Но предполагаю, что для короля он имеет значение. В конце концов, договор дает ему то, чего он желает больше всего: защиту его народу от дальнейших попыток вторжения в эту долину со стороны правительства Маджипура.

— Да. Вы, конечно, как всегда, правы. — Коринаам хрипло рассмеялся. — У кого хватит отваги бросить вызов священным статьям этого договора?

Если когда-нибудь в далеком будущем новый корональ окажется таким авантюристом, что пошлет сюда свою армию… ну что ж, тому, кто в это время будет занимать трон Тойкеллы достаточно будет лишь снять этот договор со стены и помахать им перед носом командира вторгшегося войска, и этот командир тут же прикажет своим солдатам отступить! Разве я не прав, принц? Именно так жители Маджипура всегда поступали с теми, кто слабее их. Скажите, принц, разве это не правда?

Харпириас оставил без ответа горький сарказм метаморфа. Несомненно, Коринаам мог предъявить счет от имени пиуриваров; только теперь, десять тысяч лет спустя, Харпириас не испытывал желания заново начинать войну лорда Стиамота. Какие бы обиды ни нанесли те, кто переселился на Маджипур, далеким предкам Коринаама, теперь это стало древней историей.

Их вину давно искупили — если только вообще возможно искупить вину за захват целой планеты — примирением всех обитающих на ней народов, которое началось во времена понтифекса Валентина. Пускай Коринаам упорствует в своих обидах — Харпириасу нет до них дела.

Его интересовало только одно: как поскорее завершить все дела с отинорами.

Он внимательно разглядывал пергамент. И вынужден был признать, что написанное действительно выглядит очень красиво. Что касается текста, то он им весьма гордился: сжатый стиль, деловой и недвусмысленный, обязательства подписавших документ сторон выражены четко. Никаких туманных фраз и экивоков — насколько он мог судить, ничего, что могло бы быть неверно понято или истолковано. Корональ, правитель Маджипура, соглашается уважать суверенитет его величества короля отиноров и избегать в дальнейшем нежелательных вторжений в его владения, каковые владения определены от такой-то параллели северной широты на континенте Зимроэль и до полюса планеты… и так далее, и так далее. Со своей стороны его величество король отиноров обязуется немедленно освободить из плена девятерых палеонтологов, которые случайно вторглись на суверенную территорию королевства, и вернуть им те научные образцы, которые они собрали… и так далее, и так далее.

О продолжении палеонтологических исследований в этом районе не сказано ни слова.

Этот вопрос почти наверняка вызвал бы возражения со стороны короля, тем более что главной его целью при заключении договора была гарантия полного исключения в будущем любых контактов с остальными гражданами Маджипура. После своего освобождения ученые могут подать прошение короналю с просьбой о проведении переговоров с Тойкеллой относительно возобновления раскопок на территории отиноров. Однако Харпириас надеялся, что вести переговоры по этому вопросу будет поручено не ему, а какому-нибудь другому послу.

Отсутствовал также пункт, касающийся репатриации в цивилизованные области Маджипура детей, которые родились от отцов-маджипурцев и матерей из племени отиноров. Лучше всего совсем не затрагивать этот вопрос, поду-, мал Харпириас, хотя лично он действительно, испытывал некоторую неловкость. Дети будут отинорами, и дело с концом.

— И таким образом, — читал он, дойдя до конца страницы, — мы, корональ лорд Амбинол, настоящим подтверждаем наше одобрение и торжественно даем наше королевское слово.\"

Харпириас поднял глаза от документа.

— Погоди-ка, — сказал он. — При такой формулировке здесь нужна подпись самого короналя. Этого я не…

— Я попросил гэйрога слегка изменить текст, — ответил Коринаам.

— Ты сделал что?

— Король Тойкелла так и не понял, что вы всего лишь посол. Он по-прежнему уверен, что принимал у себя лично лорда Амбинола.

— Но я тебя тысячу раз просил объяснить ему, что…

— Понимаю вашу озабоченность, принц. Тем не менее в данный момент, согласитесь, главная задача — сохранить хорошие отношения с королем, пока пленные не будут освобождены и мы благополучно не покинем его территорию.

В случае вашего разоблачения король, конечно же, разгневается. Даже сейчас, когда договор полностью согласован и готов к подписанию, заявление о том, что вы не корональ, может привести к скандалу.

— Я ему покажу скандал! — воскликнул Харпириас. — Он уже видел, на что способны энергометы. Если после всех этих бесконечных переговоров он откажется отпустить людей…

— Вы, разумеется, можете отдать солдатам любой приказ. Но напоминаю вам, что заложники все еще остаются в его власти. Если он велит их убить, пока ваши войска будут демонстрировать мощь своих энергометов, — чего вы добьетесь тогда, принц? Умоляю вас, подпишите документ именем лорда Амбинола!

— Нет. Пора покончить с этим обманом.

— Обман весьма незначительный грех. Еще раз обращаю ваше внимание на то, что наша главная цель…

— Освобождение пленных. Правильно. Но что произойдет, когда подписанный текст договора дойдет до Замковой горы? Что скажет корональ, когда увидит, что я подделал его подпись? Нет, нет, Коринаам. Я подпишу именем Харпириаса Малдемарского. Как ты уже говорил, король Тойкелла все равно не умеет читать. Пускай толкует эту подпись, как ему будет угодно.

И на этом спор закончился, так как в этот момент пришел посланец от короля и сообщил, что в королевском банкетном зале вот-вот начнется великий праздничный пир, на котором будет официально подписан договор и состоится передача пленных.

Харпириасу казалось, что со времени грандиозного пира в королевском дворце, устроенного в честь его прибытия на землю отиноров в первую же ночь их пребывания здесь, прошло уже много месяцев. Но он знал, что на самом деле прошло лишь несколько недель. По вечерам небо все еще долго оставалось светлым, а обильные зимние снегопады еще не начались.

И все же ему было понятно, каким образом пленные могли потерять здесь счет времени и даже забыть, какой теперь год. Второй день, Третий день, Морской день, Звездный день… кто мог бы отличить один день недели от другого?

В этих краях не знали календарей. А единственными часами служили часы небесные: солнце, звезды, луны.

В пиршественном зале все было точно так же, как и в прошлый раз: распакованы и расстелены на полу тяжелые белые ковры из меха ститмоя, собраны громадные столы из грубых досок, покоящихся на козлах из костей хайбараков, расставлены бесчисленные миски, блюда и чаши, до краев наполненные едой. Король сидел на своем высоком троне в окружении разместившихся у подножия многочисленных жен и дочерей.

Все было точно так же, это правда. Только Харпириас изменился за эти недели: спертый, дымный воздух большой комнаты казался ему теперь совершенно естественным, а ароматы, распространяющиеся от блюд с едой, уже не заставляли сжиматься его желудок, а скорее пробуждали аппетит, поскольку он привык к сушеному волокнистому мясу и жгучим соусам, к печеным кореньям и жареным орехам, к горькому пиву, к едким, клейким супам и рагу. Диссонансные пронзительные вопли и грохот, производимые королевскими музыкантами, уже не резали ему слух, а когда из группы отинорских воинов, стоящих в сторонке у стены, до него случайно доносились непристойные шуточки, он иногда понимающе усмехался, поскольку во время ночных встреч с Ивлой Йевикеник достаточно хорошо освоил язык отиноров.

Пляски перед началом застолья тоже были очень похожи на прежние: первыми танцевали жены короля, за ними последовало неуклюжее сольное выступление самого Тойкеллы, потом Харпириасу было предложено присоединиться к королевскому танцу. Однако на этот раз Харпириас пригласил стоящую среди прочих принцесс Ивлу Йевикеник составить ему компанию.

Глаза девушки засияли от радости. Тойкелла тоже казался довольным оказанной его дочери честью, хотя и сохранял свойственный ему угрюмый вид.

После танцев началась трапеза. По очереди, круг за кругом, произносились официальные тосты — высокопарные образцы отинорского красноречия. Харпириас имел достаточно опыта торжественных обедов в высшем обществе Замковой горы и владел искусством потребления крепких напитков в минимальных количествах, допускаемых правилами дипломатии: пригубить там, где другие делали глоток, и в то же время делать вид, будто опрокидываешь в себя спиртное также жадно, как и все остальные.

Мудрость этой тактики получила подтверждение, когда убрали пивные кружки и на длинный узкий стол у подножия трона были торжественно выставлены две чаши из тонко отполированного камня. Вошел один из высокопоставленных придворных, держа в руках высокий алебастровый сосуд, из которого осторожно налил в каждую чашу чистую, ярко окрашенную жидкость — очевидно, какую-то разновидность бренди или ликера.

В зале раздались возгласы восторженного изумления. Харпириас догадался, что это, должно быть, напиток для совершенно особых случаев, нечто такое, что пьют лишь во время наиболее торжественных церемоний: скажем, во время коронации или в честь рождения наследника престола…

Или подписания договора с дружественным монархом, предположил Харпириас.

Медленно и величественно Тойкелла спустился с трона, подошел к столу, на котором стояли чаши, и обеими руками взял одну из них.

Вид у него был до странности мрачный и напряженный. Весь вечер король оставался необычно унылым, раздражительным и погруженным в себя, даже во время танцев, даже во время самого шумного застолья; но теперь выражение его лица стало поистине похоронным и совершенно не соответствовало предположительно радостной атмосфере данного момента.

Что его тревожило? Куда подевались его природная жизнерадостность, его колоссальная, бьющая через край энергия?

Он посмотрел на Харпириаса, затем перевел взгляд на оставшуюся на столе чашу. Значение этого взгляда сомнений не вызывало. Харпириас поднялся, подошел к столу, поднял чашу двумя руками, как это сделал Тойкелла. И стал ждать. Огромное тело Тойкеллы угрожающе нависало над ним. Харпириас был совершенно подавлен его мощью и рядом с королем ощущал себя карликом. А больше всего его беспокоил мрачный взгляд правителя отиноров.

Неужели в этой чаше яд? Неужели поэтому Тойкелла так нервничал, ожидая момента, когда Харпириас выпьет роковой напиток?

И в то же время Харпириас понимал, что этого быть не может. Обе чаши наполнили из одного сосуда. Едва ли Тойкелла планировал совместное самоубийство в качестве кульминации праздника.

Король поднял чашу к губам. Харпириас сделал то же. На мгновение глаза короля встретились поверх края чаши с глазами Харпириаса: в \" них было недоброе выражение, выражение едва сдерживаемого гнева. Что-то здесь не так, подумал Харпириас. Он бросил неуверенный взгляд на Ивлу

Йевикеник. Она улыбнулась, кивнула и жестом показала, как поднимает чашу и пьет.

Неужели она способна его предать? Нет, ни в коем случае. В чаше не может таиться опасность.

Он осторожно отпил глоток.

Жидкость обожгла его словно огнем. Харпириас почувствовал, как опаляющая дорожка пробежала до самого дна желудка. Он задохнулся, потом собрался с духом и осторожно сделал второй глоток. Тойкелла уже осушил свою чашу; без сомнения, от него ожидали того же. Второй глоток прошел легче. Харпириас уже начинал чувствовать, что у него слегка кружится голова.

Но в чаше еще оставалось много жидкости. Наверное, он сильно уронит себя в их глазах, если не сможет допить до конца. В конце концов, он представляет здесь короналя. А по мнению Тойкеллы, он и есть корональ.

Разве может он позволить себе уронить честь Маджипура перед этими варварами.

Он сделал большой глоток, потом еще один, а третьим глотком прикончил бренди. Оно оказало на него ужасное действие. Тело конвульсивно задрожало, в голове стучал молот, все кружилось. В какое-то мгновение он покачнулся и подумал, что сейчас упадет; но все же устоял и выпрямился, твердо уперевшись ногами в пол.

Святая Повелительница, неужели король собирается снова наполнить эти чаши?

Нет, не собирается. Слава Божеству, Тойкелла удовлетворился одной порцией этой отравы!

— Договор, — с мрачным видом ворчливо произнес король. — Теперь подписываем.

— Да, — согласился Харпириас. И еще раз с трудом заставил себя устоять на ногах, стараясь не шататься. — Теперь подписываем.

Два пергаментных свитка разложили рядом на столе перед троном. Королю принесли стул, сделанный из костей, и еще один для Харпириаса, и они тоже сели рядом, глядя на собравшихся перед ними знатных отиноров.

Коринаам стоял прямо позади Харпириаса в роли переводчика и советчика, а Манкхелм в том же качестве занял место за спиной короля. Тойкелла, схватив своими громадными лапищами свиток и высоко его подняв, строчка за строчкой внимательно разглядывал его, словно и правда мог прочесть; затем с ворчанием положил обратно, взял второй экземпляр и подверг его столь же придирчивому осмотру. Харпириас с некоторым удовлетворением отметил, что король читает его вверх ногами.

— Все в порядке? — спросил у него Харпириас.

— Да, все в порядке. Подписываем.

Коринаам подал Харпириасу стило, предварительно макнув его в чернила.

Метаморф наклонился вперед и тихо произнес язвительным тоном:

— Вы видите то место, где вам нужно расписаться, не так ли, ваша светлость?

— Я не намерен подписываться именем…

— Подпишите, ваша светлость. Быстро. Вы должны. Другого выхода нет.

Быстрыми сердитыми росчерками пера Харпириас написал внизу свитка требуемое имя:

Амбинол, корональ, лорд. Ему это казалось чудовищным, почти святотатством. Несколько мгновений он пристально смотрел на фальшивую подпись; затем, прежде чем Коринаам успел возразить, добавил ниже:

Харпириас Малдемарский, от имени лорда Амбинола. И пусть король Тойкелла понимает это как хочет — или как может.

Он отдал королю подписанный свиток и получил в обмен второй. Тойкелла старательно нацарапал крупные, неровные, неразборчивые каракули в левом нижнем углу. Напротив Харпириас еще раз поставил имя короналя и еще раз прибавил под ним свое имя.

Дело сделано. Договор подписан.

— Гожмар, — произнес Харпириас. — Теперь заложники.

— Гожмар, — буркнул Тойкелла, сердито кивая, и подал сигнал. Двери в пиршественный зал распахнулись настежь, и неуверенными шагами вошли девять пленников из ледяной пещеры; впереди с безумными глазами шел Сальвинор Хеж Он бросился к Харпириасу и упал на колени.

— Мы уже свободны?

Харпириас показал пальцем на два свитка, лежащие перед ним на столе.

— Договор скреплен подписями. Мы уезжаем отсюда рано утром.

— Свободны! Наконец свободны! И ископаемые — я видел их снаружи у этого дома, принц, всю нашу коллекцию! Их нам тоже вернут?

— Отиноры дадут носильщиков, чтобы донести их до экипажей, которые мы оставили за пределами поселения, — сообщил ему Харпириас.

— Свободны! Свободны! Неужели это правда? — Палеонтологи вне себя от радости бросились обнимать друг друга. Некоторые казались совершенно обезумевшими от счастья; другие, по-видимому, с трудом верили, что их заточению пришел конец.

— Дайте этим людям мяса и пива, — велел Харпириас. — Это и их праздник тоже!

Тойкелла угрюмо взмахнул рукой в знак согласия Налили еще пива; принесли еще блюда с мясом. Но Харпириас заметил, что король отошел в сторону и стоит с мрачным видом, не принимая участия в празднике.

Может быть, Тойкелла замыслил какое-то предательство под конец пира?

И именно этим объясняется странное задумчивое настроение и ощущение напряженности, исходившее от него в течение всего вечера?

— Твой отец — что его сегодня тревожит? — шепотом спросил Харпириас у Ивлы Йевикеник.

Девушка заколебалась в поисках нужных слов — Ничего его сегодня не тревожит, — наконец ответила она.

— Он сам на себя не похож.

— Он устал. Он… да, именно в этом дело. Он устал.

Она даже не старалась придать убедительности своему ответу.

— Нет, — возразил Харпириас. Он сердито уставился на кончики пальцев и проклял ограниченность своего запаса отинорских слов. Затем, пристально глядя ей в глаза, потребовал:

— Скажи мне правду, Ивла Йевикеник. Что-то тут не так. Что именно?

— Он… боится.

— Боится? Он? Чего?

Длинная пауза.

— Тебя. Твоего народа. Вашего оружия.

— Но он не должен бояться. Теперь у нас есть договор. Мы гарантируем безопасность и свободу отинорам.

— Ты гарантируешь их, да, — ответила девушка. Горечь в ее тоне и ударение на слове «ты» объяснили Харпириасу все.

Король действительно был испуган. И сердит, и унижен; а прежде ему были незнакомы эти чувства. Тойкелла наконец понял, с каким противником он в действительности имеет дело, и это понимание заставило его невыносимо страдать.

Возможно, Ивла Йевикеник передала отцу некоторые рассказы Харпириаса о величии и великолепии Маджипура, его описания сверхобильных урожаев и богатств его быстрых рек, поведала ему о миллиардном населении, о двух мощных континентах, усеянных бесчисленным множеством огромных городов, и самое главное — о безмятежном величии Замковой горы и громаде королевской обители на ее вершине.

Все, что она поняла из его рассказов, — и, очень вероятно, умноженное и искаженное ее собственным безграничным воображением так, что подлинно великолепное превратилось в невероятно грандиозное, — все это Ивла Йевикеник рассказала Тойкелле, у которого и так голова шла кругом.

А затем он увидел энергометы в действии: как острые каменные утесы распадались под ударами лилового света, вылетающего из металлических трубок в руках маленькой армии Харпириаса, как, словно блохи, бежали ненавистные эйлилилалы, а вокруг них рушились скалы…

Неудивительно, что король впал в мрачное расположение духа. Впервые в жизни он столкнулся с силой, которую никак нельзя было заставить отступить, сколько бы он ни бушевал и ни грозился. Он начинал понимать правду о мире: у его маленького королевства нет никакой надежды устоять против мощи обширного неведомого царства, лежащего где-то за его заснеженными границами. Он постепенно осознавал, что могучий Тойкелла не больше чем блоха на теле Маджипура; и сама только мысль об этом причиняла ему боль. Ох, как же, должно быть, он страдает!

Харпириас понял, что ему искренне жаль этого неистового старого монстра, что он и правда полюбил Тойкеллу и не испытывает ни малейшего желания стать причиной его падения.

Он оглянулся в поисках Коринаама и подозвал его к себе. Ему необходимо было сказать нечто весьма и весьма деликатное, и он не мог выразить это на своем неуклюжем и не правильном отинорском языке.

— Я хочу, чтобы ты передал Тойкелле, — обратился он к метаморфу, — что мы в Маджипуре будем считать договор, который только что подписали, священным и нерушимым, что его статьи будут вечно охранять независимость отиноров.

— Он и так уже все это знает, — заметил Коринаам.

— Не важно, что он уже знает и чего не знает.

Скажи ему. Скажи, чтобы доверял договору и мне. Скажи, что мы никогда не причиним вред его народу.

— Как прикажете, принц.

Коринаам повернулся к королю и долго говорил; насколько Харпириас мог судить, метаморф точно передавал все то, что ему было поручено.

Но, кажется, это только ухудшило дело. Тойкелла нахмурился еще сильнее; король жевал нижнюю губу, сжимал кулаки и стучал друг о друга узловатыми костяшками пальцев; его ноздри раздувались, а щеки втягивались от растущего раздражения.

Отвечая, Тойкелла смотрел не на Коринаама, а на Харпириаса, и речь его была краткой, а тон сардоническим, и в нем явно звучала ярость:

— Приношу благодарность. Очень признателен за вашу милость.

Харпириас без труда понял слова короля и тот смысл, который был в них заложен. Тойкелла ясно сознавал, что его власть будет зависеть от снисходительности владык Маджипура, а ему нелегко было с этим примириться.

И все же Харпириас испытывал потребность выразить свое сочувствие и подбодрить правителя отиноров.

— Ваше величество… мой добрый царственный друг…

Тойкелла ответил рычанием:

— Уезжайте! Сейчас же! Покиньте эту землю.

И пусть никто из вас не возвращается сюда — ни вы, ни другие подобные вам люди.

Коринаам начал переводить по собственной инициативе. Но Харпириас взмахом руки заставил его замолчать. Он не сомневался в значении сказанного королем.

Харпириас протянул ему руку Тойкелла взглянул на нее так, словно это было что-то грязное.

Он излучал ледяной холод оскорбленного королевского достоинства, холод самого темного дня отинорской зимы.

— Мы не боимся, — надменно произнес Тойкелла. — Пусть империя проявит себя с худшей стороны — мы будем готовы. Даже если вы пошлете против нас двести человек! Триста человек!

Харпириас ничего не смог ответить. Лучше оставить все как есть, подумал он. По крайней мере, гордость Тойкеллы не пострадала. И возможно, через некоторое время раны, нанесенные их посещением, заживут, и в старости он будет похваляться, как когда-то заставил короналя Маджипура приползти к нему и молить об освобождении ученых исследователей и как в качестве платы за освобождение захваченных им пленников получил от короналя ребенка королевской крови.

Пусть так и будет, подумал Харпириас. В конце концов Коринаам оказался прав: что пользы в том, чтобы рассказать Тойкелле всю правду, а погубить можно многое.

Он официально простился с королем. Тойкелла, с каменным лицом, ответил весьма высокомерно. Затем Харпириас повернулся к Ивле Йевикеник, чтобы еще одно полное любви и слез мгновение побыть с ней. Но что он мог ей сказать? Что в самом деле он мог сказать? Несмотря на все приобретенное на Замковой горе красноречие, сейчас ему ничего не приходило в голову. Она с грустью смотрела на него, но в ответ на его улыбку тоже выдавила из себя некое ее подобие. Щеки ее были мокрыми и блестели от слез. Она пыталась стереть их тыльной стороной ладони.

Харпириас не мог поцеловать ее на прощание — здесь не было обычая целоваться. В конце концов Харпириас взял ее руку, задержал на мгновение в своей и отпустил.

Она тоже взяла его руку и нежно приложила ее к своему животу, словно давая ему почувствовать зарождающуюся внутри новую жизнь. Затем отпустила его и отвернулась.

Харпириас собрал своих людей, жестом позвал за собой освобожденных пленников и покинул пиршественный зал.

18

Судя по усыпанной точками звезд тьме над головой, до рассвета оставалось еще несколько часов. Но остаток ночи ушел на погрузку багажа в экипажи и подготовку их к путешествию домой. Когда все последние приготовления были закончены, небо уже расцветилось розовыми полосами.

Харпириас на мгновение остановился у каменной стены, скрывавшей от всех царство отиноров.

Теперь — домой! Домой, к ожидающему его теплу цивилизованного Маджипура и, возможно, к возобновлению его прерванной карьеры на Замковой горе. Он и в самом деле выполнил то задание, с которым его сюда послали; более того, он пережил увлекательное приключение, и впечатлений ему хватит до конца жизни. Даже корональ будет с удовольствием слушать его истории, не говоря уже об остальных. Теперь домой — рассказывать о том, что довелось испытать; домой, к нормальной ванне, к еде из настоящих продуктов… устрицы и маринованная рыба, грудка секкимаунда или окорок билантуна и густое, крепкое вино Малдемара, или ярко-красное вино Банниканниколя, или золотистое вино Пилиплока, или тонкое, серебристо-серое вино Амблеморна, а может быть, все четыре сорта, быстро сменяющие друг друга; и все это в компании какой-нибудь ясноглазой красотки с высокими скулами и изящными бровями, которая останется с ним на ночь, а быть может, на две, на три ночи — почему бы и нет?

Однако Харпириас знал, что земля отиноров навсегда запечатлелась в его душе. Вне всякого сомнения, когда он наконец снова окажется дома, ему снова и снова будут сниться эти суровые края. Картины ледяного мира будут возникать в его памяти: и дымный банкетный зал короля Тойкеллы, и насмехающиеся, скачущие на горных вершинах эйлилилалы… И девушка с блестящими волосами, с продетым в верхнюю губу кусочком резной кости, которая морозными ночами проскальзывала в его комнату, чтобы согреть его, — она тоже будет являться к нему во сне.

Да. И еще многое, многое другое — в этом Харпириас был уверен. Он никогда не забудет эти места.

— Все вещи погружены, принц, — крикнул ему Эскенацо Марабауд. — Солнце вот-вот взойдет. Отправляемся?

— Через минуту, — ответил Харпириас.