— Но не факт и то, что большие существа дают нам меньше, — говорит Допплер.

– Конечно же нет. – Герцог повернулся к Кэт и сжал ее руку с такой силой, что ей стало больно. – В его возрасте и при таком состоянии здоровья это совершенно естественно. – На миг на лице Бекингема появилось блудливое выражение, а потом он снова заговорил шепотом, слышным лишь ей одной: – Разве можно ожидать от него резвости молодого человека? Вам, должно быть, этого так не хватает.

— Этого я не утверждаю, — возражает фон Борринг.

Кэтрин вырвала свою руку:

— Но практически ведешь к этому, — говорит Допплер.

– Простите, сэр, я должна позаботиться о супруге.

— Разве? — изумляется фон Борринг.

Она сделала реверанс троим мужчинам и кивнула Элизабет, которая нерешительно ей улыбнулась.

– Весьма похвально, – уходя, услышала Кэт слова доктора Оуэна. – Долг жены перед мужем стоит на втором месте после долга перед Господом Богом.

— Ты не должен пренебрегать большими только потому, что маленькие не хуже больших, — продолжает Допплер. — Возьмем, например, дружбу с лосем. Он огромный. И теплый. Он размером с тысячу птиц. Но он любит тебя так же сильно, как могла бы любить птица. И его любовь ничуть не холоднее из-за того, что этот зверь гораздо более крупный, голенастый и странный на вид, чем, к примеру, синичка. Ты не можешь утверждать, что птицы обыкновенно дают нам больше, чем лоси.



— Ты не совсем правильно понял меня, — отвечает фон Борринг. — Я пытался объяснить, что вещи, кажущиеся мелкими, могут оказаться большими вопреки своему малому размеру. В этом есть, по-моему, красота и символичность. То, что большое велико, понятно и так, но чтобы увидеть великое в малом, надо обладать парадоксальностью мышления.

У Кэтрин не было возможности поговорить с Элизабет наедине в Уоллингфорд-хаусе. Когда герцог позволил им уйти, время уже близилось к полуночи.

— По-моему, ты запутался в определениях, — комментирует Допплер.

На улицах было еще больше народа, чем прежде, и Вил отправил супругов Хэксби обратно на Генриетта-стрит в портшезах с шестью слугами герцога в качестве охраны. Никаких проблем не возникло: Бекингем пользовался у лондонцев популярностью и людям в его ливрее обычно давали беспрепятственно пройти.

— Ни в чем я не запутался, — отвечает фон Борринг. — Просто мы не совсем поняли друг друга. Такое случается сплошь и рядом. Ничего страшного.

К этому времени Хэксби был пьян и утомлен. У него началась сильная дрожь. Прибыв в дом под знаком розы, двое слуг помогли ему подняться по лестнице, а Фибс подсматривал и подслушивал в холле. Войдя в квартиру, муж удалился к себе, и Кэт пришлось слушать, как он платит продолжительную и шумную цену за волнения этого дня и выпитое вино.

— Конечно, не поняли, — подхватывает Допплер, — потому что ты напутал с определениями.

Они были дома одни. Служанке разрешили остаться на ночь у своей матери. Огонь в гостиной прогорел полностью, и пытаться разжечь его вновь не имело смысла. В спальне было еще холоднее, чем в гостиной. Кэт заперла входную дверь и отправилась спать. Лежа в постели, окруженная темнотой, она вспоминала события минувшего дня: они проносились у нее в голове с такой же скоростью, с какой вода после ливня устремляется в сток.

— Оставим это, — распоряжается фон Борринг. — А как у тебя дело с узлами? Ты в них разбираешься?

— Нет, — отвечает Допплер.

В памяти возникали фигуры: король в серо-коричневом камзоле и замызганных башмаках; Бекингем, роскошно одетый и гораздо больше похожий на всемогущего правителя; Феррус, лишь отдаленно напоминающий человека; взволнованная приключением собака Дидо, с мягкой шерстью и мокрым носом; священник в Уоллингфорд-хаусе, с невыразительным лицом изрекающий банальности; Ричард Кромвель, который пытается прикрыть свой эгоизм хорошими манерами, хотя в действительности ему глубоко наплевать на то, что он причиняет окружающим столько проблем; его хитрая дочь Элизабет, которая сильно обеспокоена происходящим, хотя и получила явное удовольствие, надев красивый кулон с сапфиром.

— Отлично, — говорит фон Борринг. — Завтра займемся узлами.

День завершен.

И сам господин Хэксби: шаркающее, пропитанное вином подобие рафинированного человека. Но, как ни крути, напомнила себе Кэтрин, он ее законный муж. Человек, который спас ее от нужды и научил большему, чем она могла надеяться: проектированию домов и тому, как воплотить эти проекты на практике. И к тому же он очень болен.



* насчет поданного фон Боррингом томатного супа.

Более всего прочего Кэтрин тяготило одиночество. Ей не с кем было поговорить, некому довериться. Даже Марвуд ее покинул. Пожалуй, в этом была ее вина: она очень грубо обошлась с ним в книжной лавке. В конце концов, Марвуд ведь пытался ей помочь.

Я (автор именно этого текста) хотел бы сразу уточнить, что, когда фон Борринг готовит томатный суп (а несколькими днями ранее вообще дроздов в пиве), он просто кормит всем этим Допплера, а сам даже не пробует. Он такого в рот не берет. Он, как мы уже говорили, ест странную пищу и на завтрак, и на обед, и на ужин. Я хочу внести в этот вопрос полную ясность, потому что мне не улыбается объясняться потом, когда меня поднимут на смех и начнут уличать в том, что я сперва насочинял фон Боррингу какую-то птичью диету, а потом благополучно все забыл, и теперь он ест чуть не из одной тарелки с Допплером, так что все мои прежние разглагольствования о том, что он питается не по-людски, оказались, конечно же, ерундой на постном масле. Ничего подобного. Фон Борринг действительно питается не как все. То есть если перед тобой, читатель, стоят две тарелки — с нормальной едой и с чем-то непонятным — и ты раздумываешь, какое из двух блюд выбрал бы фон Борринг, знай, что он наверняка съест вот это вот не пойми что.



И лишь позже, намного позже, уже проваливаясь в беспокойный сон, Кэтрин вспомнила о свертке, который дал ей Феррус. Он ведь по-прежнему находился в ведерке для угля в гостиной. Ну и ладно. Кабы ее воля, пусть бы он лежал там вечно. В этом свертке, что бы ни находилось внутри, заключалась причина всех их бед.

Когда Допплер на следующее утро спускается вниз, фон Борринг уже сидит за своим огромным столом и ждет его. На столе лежат куски веревки метровой примерно длины, несколько ржаных сухариков и стоит стакан воды.

— Ты проспал, — говорит фон Борринг. — И за это тебе придется сегодня выучить не десять узлов, а четырнадцать.

— Четырнадцать узлов, — повторяет за ним Допплер, садится рядом с сухариками и протягивает к ним руку.

— Не спеши, — останавливает его фон Борринг, — еда после занятий.

Глава 14

— Я голодный, — возражает Допплер.

— Сухарик никуда не денется, — объясняет фон Борринг. — А по опыту я знаю, что учеба идет легче на пустой желудок. Вот воды можешь выпить. Я ж не какой-нибудь там цербер, который стакана воды человеку не даст. Еще не хватало!

Несчастная компания обездоленных проституток

Допплер пьет.

Вторник, 24 марта 1668 года

— Итак, — продолжает фон Борринг, — сегодня у нас узлы. До вечера тебе предстоит освоить четырнадцать узлов. Я выбрал самые основные, без которых настоящему скауту не обойтись*. В твоем распоряжении целый день, но я не советую откладывать учебу на после обеда, рассчитывая одолеть все кавалерийским наскоком. Не выйдет. Учти: выбрав эту тактику, ты рискуешь не пройти испытание, которое я предложу тебе вечером, а если ты не сдашь зачет по узлам, то ляжешь спать голодным и в мокрых шерстяных носках. И знаешь — начни день с пробежки. Отлично прочищает мозги после ночного сна, как раз то, что надо для работы над узлами. Я рекомендовал бы кружочек вокруг усадьбы, а потом по лесу, — продолжает фон Борринг. — Не надо бежать быстро. Вполне достаточно легкой трусцой. Сам понимаешь, без хорошей физической формы скауту не справиться с тем, к чему он должен быть всегда готов. Но тренироваться всегда надо с удовольствием, в противном случае человек довольно быстро принимается хитрить сам с собою, а в результате бросает тренировки и превращается, как говорил Баден-Пауэлл, в «салонного скаута». Они быстро теряют форму, полнеют, и им остается один путь — в скаутское руководство: это они готовят джембори и лагеря и ведут переписку с членами движения. Работают они хорошо, ничего не могу сказать, но какой скаут добровольно согласится стать начальником, когда можно вволю носиться по полям и лесам, вязать узлы и изучать народные приметы? Или ты хочешь осесть в руководстве скаутов?

Небо медленно окрашивается размытым красным светом.

— Я вообще ничего не хочу, — отвечает Допплер.

Феррус слушает, как дышит Пустобрех. Он трогает ребристые края своих пенни.

— Меня не проведешь, — говорит фон Борринг. — Ты метишь высоко. Просто сам пока об этом не догадываешься. А чтобы тебе бегалось с удовольствием, наблюдай за птицами. Это всегда радость. Ну, беги.

Он ждет и ждет, но хозяин все не приходит. Прошлой ночью хозяин пил и валял дурака. Хозяин уснул, и три слуги милорда тащили его, лежащего на спине. Его одежда была расшнурована. Всем были видны его голый живот и открытый рот.

И Допплер бежит. Хотя чего он действительно терпеть не может, так это бегать. Сразу вспоминается, как он, четырнадцатилетний примерный ученик, на физкультуре старался прийти к финишу первым, чтобы напомнить учителю о том, что Андреас Допплер одарен не только умом, но и превосходными физическими данными. «Становиться взрослым имеет смысл хотя бы для того, чтобы не бегать, когда не хочется», — думает Допплер. Но сам покорно бежит. И не переходит на шаг даже там, где фон Борринг не сможет его увидеть. Почему? Он и сам этого не знает, как, впрочем, и я (автор, если вы помните). Причем если в безотчетности действий Допплера нет ничего шокирующего, поскольку мы — в большинстве своем — постоянно делаем те или иные общепринятые вещи, не вникая в «зачем» и «почему», то мое (автора то есть) неведение может обеспокоить читателя. Если даже он не в курсе, то кто ж тогда знает? — вероятно, думаете вы. Тут пахнет тем, что автор (я то есть) потеряет контроль над текстом. Увы, о такой удаче я могу только мечтать. Дело в том, что мне почти никогда не удается потерять контроль над чем бы то ни было. Так что давайте сойдемся на такой формулировке: я надеюсь, что я начинаю терять контроль над своим текстом, но утверждать этого пока не решаюсь. Итак, мы (то есть я, автор, и вы, читатель) дошли до места, где так называемый главный герой повествования совершает пробежку, хотя все указывает на то, что бегать он не любит. Пожелай я разобраться в тайных причинах этого, я бы, возможно, обнаружил, что Допплеру нравится подчиняться кому-то, кто производит впечатление сильного, опытного и уверенного в себе человека. Вероятно, это как-то связано со смертью его отца. Как узнаешь? Психологические механизмы, заставляющие Допплера бегать по вермландскому лесу, так же непостижимы, как и все механизмы подобного рода. Иногда нам кажется, что мы нащупали ключик к ним. И вот-вот ухватим. Но в последнюю секунду он выскальзывает из рук. Поэтому со всей ответственностью мы можем утверждать только одно — Допплер бежит.

Феррус мог бы сунуть в рот хозяину пальцы и вырвать ему язык.

Свет блестит на разноцветных лужах среди булыжников. Феррус проползает мимо Пустобреха, который вздрагивает во сне, но не просыпается. Он выползает из конуры в утро. Встает и потягивается. Нюхает воздух.

И не трусцой, едва переставляя ноги.

Пахнет свежеиспеченным хлебом. Ох, та мягкая белая булочка с кухни миледи. Голод живет у него в животе, как Пустобрех живет в своей конуре. Хозяин говорит своим друзьям: «Я специально держу Ферруса впроголодь, чтобы он оставался худым. Толстому хорьку не пролезть в кроличьи норы, ведь так?»

Он чешет через лес черт знает на какой скорости*.

Кот из дома, мыши в пляс.



Феррус выскальзывает со двора и идет по длинному проходу вдоль кухни к калитке для слуг, ведущей в парк. Ему хочется белой булочки, а также чудес.

* насчет четырнадцати узлов.

Список любимых узлов фон Борринга выглядит так:

Мокрая трава покрыта росой. На верхушках деревьев вдоль Пэлл-Мэлл туман. Леди и джентльмены крепко спят. Утки рисуют линии на поверхности длинного канала. Конюхи и лошади делают цок-цок, цок-цок. Тощие мальчишки и худые служанки выгуливают толстых собак. Собаки задирают лапы у каменного джентльмена, который вечно стоит в конце канала. Собаки гадят где хотят и когда хотят.

Никакой канализации для них, никакой.



Рифовый
Беседочный
Тройной булинь
Скользящая петля
Двойной штык
Рыбацкий
Коровий
Узел с чекой
Лэшинг диагональный
Воровской
Восьмерка
Скаутский
Прусик
Ленточный, встречный



Феррус обходит парк снаружи. Он трясет палкой и издает звуки, если люди подходят близко. Мужчины гоняются за ним. Но Феррус бегает быстро, быстрее ветра.

Тех, кому хочется узнать, как именно вяжется восьмерка или воровской узел, я отсылаю к Интернету: там в изобилии встречаются сайты, посвященные технике вязания узлов, с картинками и видеороликами. Если же читатель живет где-нибудь в Валдресе и подключается к Сети через модем по старым телефонным линиям, так что в Интернет или вовсе не выйдешь, или связь рвется каждые две минуты, то такому бедолаге я могу посоветовать книги-альбомы. Их тоже тьма. Хотя, как правило, жители Валдреса в узлах разбираются. В таких безлюдных местах умение связывать предметы воедино жизненно необходимо. Дети усваивают его с молоком матери. И если подросток из Валдреса терпит бедствие и ему позарез нужно немедленно завязать диагональный (не квадратный) лэшинг, а он забыл пару движений, то этот самый подросток всегда может постучаться к взрослому соседу (или соседке) из Валдреса же и получить нужные разъяснения вкупе с кружкой кофе и порцией занимательных рассказов из жизни старших поколений, а если я (автор то есть) позвоню к соседям и задам тот же вопрос, то не получу ничего, кроме брошюрки, разъясняющей, почему я должен голосовать за партию «Хёйре»[17] на грядущих парламентских выборах. Валдрес я назвал так просто, для примера.

Доброй молодой леди нигде нет. Никаких чудес сегодня утром. Лишь тот высокий худой мужчина в камзоле цвета дерьма, с длинной шпагой, который приезжал вместе с леди и дрожащим дедом. Человек-дерьмо выходит из ворот в стене в конце парка. У него в руках лист бумаги, он идет и размахивает им.



* насчет того, что Допплер чешет через лес черт знает на какой скорости.

Мужчина в камзоле цвета дерьма не видит Ферруса. Феррус прячется за деревом и наблюдает, вдруг молодая леди идет следом. Но леди нет. Только другой мужчина, толстый как бочка. Он крутит головой. Оба идут в проход, который ведет к Уайтхоллу.

Нет чудес. Нет леди. Нет еды. Нет слов.

Строгого читателя, может статься, покоробило, что Допплер, который десяток страниц назад не мог наступить на ногу (и фон Боррингу пришлось помогать ему подняться по ступеням), теперь носится как угорелый. Как же так? У меня (автора то есть) нет ответа на этот вопрос; по правде говоря, я совсем забыл о его ноге, а сейчас перечитал текст и понял, что подобная непоследовательность выйдет мне боком и что я подставляю себя под нападки: мол, напридумывал невесть что, а потом забыл половину, увлекшись новыми идеями. Согласен и принимаю эту критику к сведению. Но в свою защиту могу сказать, однако, что вывихнутая нога приходит в норму довольно быстро. Взять хотя бы футболиста (например, из сборной Англии, у них сейчас тяжелые времена), которому дали во время матча по ногам, и пока он валяется на траве, зрителям успевают несколько раз показать в записи, как ему бьют по ноге, и все уже настроены на то, что с ним можно проститься до конца сезона, как вдруг — опс! — он поднимается и идет играть. Конечно, преодолевая боль, но кто сказал, что у Допплера ничего не болит? Я, пожалуй, припишу, что ему больно. Таким образом, текст станет выглядеть так: «Допплер чешет через лес черт знает на какой скорости, нога болит, но он через силу бежит дальше». Хорошо. В общем-то, у меня есть пара-тройка врачей, которые могут подтвердить (даже по телефону), что вывихнутая нога проходит дня за три-четыре, но я принципиально не стану им звонить. Зачем? Я заранее знаю, что они мне скажут. И потом, я сам однажды подвернул ногу и поправился всего за несколько дней. То есть я пишу о том, что знаю не понаслышке. Давайте считать, что читателю, в принципе, можно когда-то угодить, так вот единственный способ сделать это — писать о том, что испытано на собственной шкуре. Все моментики в тексте, хоть как-то связанные с реальной жизнью писателя, тщательно отцеживаются, полируются, раздуваются до судьбоносных супермоментов, и на них строится репутация книги. Кстати, в качестве лично пережитых необязательно использовать всамделишные события. Отлично сойдет и удачная имитация. Главное, чтобы читатель верил — все это реальные воспоминания автора. Хотя ногу я подворачивал на самом деле. Это произошло в самом начале девяностых, во время спортивной пробежки, посреди моста Ставнебрюа в Тронхейме. Оттуда я дохромал до дому — я снимал тогда с приятелями старый дом на Ила — и целый день лежал на диване и, помнится, смотрел по телевизору «Возвращение в Брайдсхед». Это отличный фильм, в котором есть все, что я люблю в английском кино. Прошлый век. Кастовость. Аристократизм. Кембридж*. Породистость, гомосексуализм и невозможная любовь. Роман, действие которого разворачивается в Первую мировую и где полк некоего солдата (его играет Джереми Айронс) оказывается расквартирован неподалеку от Брайдсхеда, что вызывает у героя воспоминания о юности и годах учебы, написан Ивлином Во, которого я (автор то есть) не могу не воспринимать иначе, как женщину. Десять с лишним лет я был твердо уверен, что Evelyn — это Эвелина, женщина, а оказалось — мужчина. Меня это открытие сразило наповал, хотя оно всего лишь подтверждает, что в очень многих областях нам, остальным, британцев еще догонять и догонять (я приведу два самых ярких примера: имена и строительство империй). Следующий после злополучной пробежки день я тоже провел в покое, а еще через сутки я чувствовал себя уже совершенно нормально. Доехал на велосипеде до университета в Драггволл и пошел, не хромая и не приволакивая ногу, учиться.





* насчет Кембриджа.

Гостеприимство госпожи Далтон явно истощалось. Нет, прямо сказано ничего не было, но Элизабет чувствовала это по тону крестной, по блюдам, которые она заказывала для них с отцом, и по отсутствию хозяйки дома в гостиной. Раньше им с отцом частенько не удавалось уединиться, поскольку госпожа Далтон постоянно была с ними. Теперь же все обстояло наоборот.

Я написал Кембридж, но с равным успехом могу заменить его на Оксфорд, я их не различаю. Я не бывал ни там, ни там. В моем представлении они одинаковы, как близнецы. Оба заведения очень старинные и с тяжелым бременем традиций. Оба славятся классическим образованием и соревнованиями по гребле. Я мог бы, естественно, покопаться и выяснить, какой из двух университетов поминается в «Возвращении в Брайдсхед», но это мартышкин труд. Точность тут не играет ни малейшей роли. А секунды (минуты?), потраченные на то, чтобы достать книгу с полки и выяснить, где в юности учился герой, мне никто не вернет. И я почти уверен, что, по большому счету, вам всем на это наплевать.

Во вторник после завтрака Кромвели прогуливались под ручку в саду, как обычно по утрам, если не шел дождь. Так они могли поговорить без свидетелей. Отец был в хорошем расположении духа после вчерашнего вечера в Уоллингфорд-хаусе. Он даже выглядел моложе. Радость или, по крайней мере, облегчение сгладили морщины на его лице.



Отец решительно отверг опасения Элизабет насчет госпожи Далтон:

– Ты все придумываешь, дорогая. Я знаю Мег Далтон с детства. Мой отец был ее крестным. Да она позволила бы нам жить здесь до скончания века, если бы мы захотели.

Май Бритт задержалась в Карлстаде дольше, чем рассчитывала. Она собиралась провести там день: туда автобусом в десять тридцать, обратно пятичасовым, все как всегда. Но вышло так, что она заночевала в городе. Сначала она пообедала в вокзальном кафе блинами и гороховым супом, на десерт взяла маленькое пиво. Потом сходила на почту и получила пенсию. Потом пошла к Орвару за гашишем, но тот оказался не при товаре, запасы кончились и у всех известных ему торговцев, последняя надежда оставалась на одного парня, африканца, недавно перебравшегося в Карлстад, его никто еще толком не знал, но многие отрывались у него на nachspiel[18] несколькими ночами раньше и считали, что у него могло остаться немного дури. Жил он в паре километров от центра, туда и направилась небольшая колонна изголодавшихся по наркотикам граждан во главе с Орваром и Май Бритт (вооруженной лыжными палками), которая шла в приподнятом настроении, с ощущением, будто делает хорошее и правильное дело. Африканец спал, хотя был уже разгар дня. Орвар звонил и звонил, и наконец хозяин откликнулся в домофон, и как только он сумел понять, что намечается тусовка, он без всяких капризов впустил всю компанию в свою крошечную квартирку, достал собственные запасы гаша, инструментарий к нему и запустил процесс. Несколько часов спустя почти вся наркоманская общественность Карлстада собралась в квартирке африканца, атмосфера царила чудесная, как это часто бывает со стихийными, не распланированными заранее вечеринками. Музыка была во вкусе Май Бритт и грохотала точно как она любит. Одни приходили, другие уходили, кто-то готовил еду, на столе теснились афродизиаки, опьяняющие и дурманящие вещества всех видов и расфасовок, и посреди этого праздничного угара Май Бритт умудрилась втюриться в хозяина-африканца — Бембу, как он себя называл, — и протанцевать с ним весь вечер и ночь; и хотя он не был готов ответить Май Бритт взаимностью немедленно и безоглядно, но та чувствовала, что у них сложились теплые и близкие отношения, и поскольку она сумела выпытать у Бембу, что он на днях собирается на Хультфредский рок-фестиваль — послушать вживую «Svenska Aka-demin», оторваться и повеселиться, то Май Бритт решила не отставать от него и тоже поехать в Хультфред за тем же самым и чтобы побыть с Бембу.

– Вы разве не заметили, сэр, что вчера на ужин нам подали только хлеб и черствый сыр?

Под утро Май Бритт почувствовала наконец такую легкость и бесшабашность, что закрылась в туалете с телефонной трубкой и начала в шутку названивать с угрозами директору «Volvo Trucks» и хозяину зоомагазина, который отказал ей в новых попугайчиках. Она поговорила раза по три-четыре с каждым из них, она обвиняла их и заявляла такое, что они теряли дар речи, свирепели и начинали вспоминать телефон полиции.

– Возможно, у нее в доме больше ничего не было. Да и вообще, какие могут быть церемонии между старыми друзьями? На самом деле я хочу погостить еще. Может, месяц. Или даже больше.

Элизабет остановилась и высвободила руку:

Народ начал постепенно засыпать, и в конечном счете бодрствующей осталась одна Май Бритт; тогда она совершила налет на маленький склад Бембу и позаимствовала у него приличное количество того, за чем ехала в Карлстад, а взамен оставила двести крон и записку, где просила его не сердиться и писала, что их любовь так крепка, что вынесет это небольшое коварство с ее стороны, и добавляла, что вообще-то гашиш, скорее всего, не принадлежит тому, в чьем кармане оказывается, потому что он (гашиш то есть) суть тоска опьянения по самому себе и душа его живет в стране, куда тебе нет входа, и т. д. и т. п. Подписавшись «твоя Май Бритт», она отправилась, помахивая лыжными палками, на станцию, где перекусила континентальным завтраком, запила его пивом (вместо десерта) и еще успела на автобус; правда, пришлось кричать отъезжавшему шоферу.

– Но, сэр, я думала, вы собирались через несколько дней вернуться во Францию.

Другими словами, она в самом радужном настроении движется на встречу (возможно, уже на следующей странице) с Допплером, возвращающимся с пробежки по лесу. Влюбленность многое меняет. Мрачные мысли становятся менее мрачными, а иногда вообще исчезают. Май Бритт даже забыла об отнятых у нее попугайчиках. Все ее помыслы об одном только Бембу. «На что мне попугаи теперь, когда у меня есть Бембу», — думает она.

– Ну да. Изначально я так и планировал. Но наше предприятие в Кокпите провалилось, и я хочу попробовать еще раз, если найдем способ.

* * *

– Зачем? Благодаря щедрости герцога вам это теперь не нужно.

Ричард пожал плечами и нахмурился:

Да, но пока Май Бритт близка к состоянию счастья, бедному Бембу предстоит день более скучный и прозаичный, чем предыдущий. Проснувшись, он обнаруживает свою квартиру в горестном состоянии. Холодильник пуст, есть нечего. Сто пятьдесят дисков лежат в перепутанных коробках или вообще без таковых на полу среди луж пива и плевков травы, и Бембу принимается складывать самые замурзанные диски в посудомоечную машину, но его отвлекает звонок в дверь. Это полицейские, которые хотят знать: 1) звонил ли Бембу четыре раза за ночь директору концерна «Volvo Trucks» с угрозами и 2) зачем он это делал, а также постепенно расширяют они перечень вопросов: 3) почему на столе лежат двести граммов гашиша и к тому времени, когда Бембу выходит из полицейского участка, где он объяснил, что никогда не звонил в «Volvo Trucks», а гашиш ему нужен для личного употребления, и услышал в ответ, что дело будет разбираться в суде, так вот к этому времени день склоняется к вечеру, и Бембу заступает на сутки на дежурство в Центральной городской больнице — Бембу вообще-то дипломированный врач, постигавший тайны профессии в Карлстаде и Лондоне, но сегодня он выжат, утомлен и напуган, вследствие чего он, к несчастью, прописывает неправильное лекарство одной ни в чем не повинной женщине, тем самым вынуждая ее в дальнейшем обратиться с жалобой в медицинский надзор, который в свою очередь сообщает больнице о жалобе и о претензиях полиции к Бембу, из-за чего он лишается работы и квартиры, поскольку она служебная и принадлежит больнице, все это, естественно, происходит не в один день, но я (автор) решил забежать вперед, чтоб покончить с этим сюжетом и больше не мучиться, снова и снова возвращаясь к несчастному Бембу, но при этом знать, что вы сможете представить его душевное состояние, когда мы довольно скоро встретим его на рок-фестивале в Хультфреде. Когда сам пишешь книгу, можешь запросто позволить себе такие кульбиты вперед-назад во времени. Мои коллеги писатели делали это до меня и будут делать и после, ну а я проделал сейчас этот трюк прямо у вас на глазах.

– Вчера Бекингем вручил мне кошелек с сотней фунтов золотом. Это кое-что, поверь. Большая сумма. Но…

* * *

– И он также передал вам вексель на четыреста фунтов на имя его человека в Париже. Разве этого недостаточно?

Пыхтя и отдуваясь, Допплер выбегает из лесу и натыкается на широкую улыбку Май Бритт, присевшей на камень перевести дух и скрутить нехилый косячок. Допплер ловит себя на мысли, что немного завидует ей. Завидует ее умению жить, пренебрегая многими условностями, которыми Допплер тоже усердно пренебрегает, но для него обуздать свою природную образцовость — работа, он по кирпичику строит из себя пофигиста, прилежно, старательно, только о том и думая, а у Май Бритт все выходит играючи. Само собою. «Мне хотя бы к старости научиться отклоняться от общей линии так же просто и ненатужно», — успевает Допплер подумать прежде, чем Май Бритт, улыбаясь еще шире, окликает его: иди ко мне, дай я тебя хоть расцелую.

– Дорогая, даже если я буду экономить на всем, этих денег хватит от силы на год. Я должен заплатить кредиторам в Париже и здесь тоже. Бекингем сказал мне вчера вечером – по сути, пообещал, – что, если я останусь в Лондоне на несколько недель и стану помогать ему, он поговорит с королем, добудет мне пенсию в семьсот фунтов в год, а все мои долги будут списаны. А в случае, если у него вдруг по каким-то причинам не получится, он сказал, что будет платить все сам, включая пенсию, из собственного кармана.

– И вы ему верите?

Обласканный, он устраивается на камне рядом с ней. Май Бритт раскуривает свою волшебную палочку, вот они уже по очереди затягиваются, и если поначалу Допплер опасался, что поцелуй — это так, приманка, и сейчас старуха начнет допытываться, почему он не вернулся к ней, как они договаривались, и дело кончится выяснением отношений, чем она ему не угодила и почему он ее бросил и прочее и прочее, то нет, ничего подобного — она сидит, тихо улыбается и ни о чем не вспоминает. В конце концов Допплер сам просит прощения, что ушел и пропал, но жизнь, говорит он, приняла новый оборот, теперь он живет у фон Борринга и принял скаутскую присягу.

– У меня нет оснований не верить герцогу. Он человек чести, и, думаю, Бекингем искренен. К тому же в его интересах сдержать слово.

Май Бритт принимает его слова спокойно. Она затягивается, снова улыбается и спрашивает, как они ладят с фон Боррингом. Я его сто лет не видела, говорит она. Как он поживает, хорошо?

– Почему?

— Вроде да, — говорит Допплер.

— А холодильник как, полон? — спрашивает Май Бритт.

– По многим причинам. Мои имя и репутация по-прежнему немало значат для его союзников. Ну подумай сама, если они узнают, что я выступаю заодно с Бекингемом, ставки герцога вырастут. Нельзя отрицать, что он борется за правое дело. Наша страна никогда не объединится, если мы не будем терпимы ко всем верующим. Кроме сектантов и католиков, разумеется. Разве сам король не обещал это при Реставрации? И дело не только в деньгах… если уж быть до конца откровенным, мне приятно чувствовать, что я снова полезен. Безделье не подобает мужчине.

— Какая-то еда есть, — отвечает Допплер.

— А что если мне к нему зайти, а? Мы могли бы приготовить вкусный обед. Я забыла в Карлстаде заскочить в магазин, а есть хочется. Я встретила мужчину.

– Все это очень хорошо, сэр. Но только, если в результате вы не лишитесь свободы. Вы должны в первую очередь печься о своих интересах. – Элизабет закусила губу. – И об интересах вашей семьи.

— Ты — мужчину? — спрашивает Допплер.

– Но я как раз и думаю об этом. Если я вернусь в Париж, то лишусь пенсии, а также еще одной возможности попытать счастья в Кокпите. Вероятно, герцог заберет назад и вексель тоже.

— Да, — говорит Май Бритт. — Настоящего. Черного.

Становилось холодно, и Элизабет пошла дальше по дорожке:

Они продолжают курить.

– Кэтрин сообщила мне вчера вечером, что они в конце концов преуспели.

— Ты думаешь, у меня не возникнет проблем с тем, что я накурился этой твоей штуки? — спрашивает Допплер. — В смысле «однажды скаут — скаут навсегда»?

Кромвель резко остановился:

— Лично я не вижу здесь никакой проблемы, — отвечает Май Бритт.

– Ты хочешь сказать, они нашли сокровище?

* * *

Базилиус

– Я так думаю. Хотя мы даже не знаем, что именно бабушка там спрятала.

Май Бритт поднимается к парадной двери фон Борринга и дергает шнурок звонка. Допплер, поразмыслив, останавливается на пару ступенек ниже. Всем своим видом он показывает, что это не его затея. Он так, сбоку припека. К тому же ему ни к чему, чтобы фон Борринг унюхал выкуренную траву.

– Полагаю, это в любом случае немалая ценность. – (Они пошли рядом.) – Иначе матушка не стала бы писать мне об этом на смертном одре. Она была благоразумной женщиной, рачительной хозяйкой и знала цену деньгам, как никто другой.

Фон Борринг открывает дверь, видит сладкую парочку и некоторое время стоит, не зная, что и думать.

— День добрый, — говорит Май Бритт.

Роберт Силверберг. Базилиус.

– Вы покинете Англию, когда получите это? Прошу вас, сэр, подумайте хорошенько.

Фон Борринг кивает и устремляет вопрошающий взгляд на Допплера.

Robert Silverberg. Basileus (1983)

— Мы с ней встретились на дороге, — сообщает Допплер. — Она сказала, что голодна и дома у нее пустой холодильник, и я подумал, что как скаут обязан ей помочь. Там же было что-то такое, в клятве, про необходимость помогать, невзирая на собственное удобство?



Он только улыбнулся в ответ и ничего не сказал. Отец с дочерью молча дошли до конца сада. На яблонях вдоль стены уже набухли почки. Из земли пробивались зеленые побеги.

Фон Борринг подходит к Допплеру и заглядывает ему в глаза.

____________________

Кромвель остановился и дотронулся пальцем до одной почки:

— Гашиш курил? — спрашивает он.



– Хочу увидеть, как она зацветет. Ждать уже недолго, если погода по-прежнему останется теплой. – Он обернулся к дочери. – Мне не хватает вот этого всего. – Ричард сделал широкий жест рукой. – Мне не хватает моего сада в Хёрсли. Не хватает Англии. Вот почему я на самом деле хочу остаться.

За окном неспешно догорают лимонно-желтые октябрьские сумерки.

— Чуточку, — смиренно отвечает Допплер. — Но я не затягивался. Просто чтобы составить компанию Май Бритт, я решил, что это будет очень по-скаутски — не отвергать ее предложения, чтобы не ранить ее чувств.

Элизабет снова взяла его под руку.

— Марш в свою комнату, — говорит фон Борринг. — И если к вечеру ты не выучишь узлов, можешь забыть о скаутинге навсегда.

– Я знаю, – сказала она более мягко. – И настанет день, когда вам разрешат вернуться домой. Но оставаться здесь дольше сейчас – это огромный риск, вы можете потерять все.

Допплер трусит к себе, как побитая собачонка.

Каннингэм, устроившись за компьютером, чуть касается пальцами клавишей и вызывает ангелов. Загрузить нужную программу для него секундное дело. Еще несколько секунд уходят на поиск нужного файла, и они являются на экран, послушные его зову: Аполлион, Анауэль, Уриэль и все прочие. Уриэль, дух-громовержец, Аполлион-разрушитель, дух бездны, Анауэль, покровитель банкиров и брокеров. Каждому свое, от самых скромных до утонченно-благородных. «Всякое существо в этом мире имеет своего доброго ангела», – пишет святой Августин в своем трактате «Восемь вопросов».

– Герцог защитит меня, – произнес отец. – Он дал мне слово.

Май Бритт и фон Борринг не сводят друг с друга глаз.



— Ты, значит, пришла поесть? — уточняет фон Борринг.

Сейчас в компьютере Каннингэма тысяча сто четырнадцать ангелов. И каждый вечер он прибавляет новых, а конца им все не видно. В четырнадцатом веке последователи каббалы доводили число ангелов до трехсот одного миллиона шестисот пятидесяти пяти тысяч семисот двадцати двух. Еще раньше Альберт Великий писал, что каждый ангельский хор заключает шесть тысяч шестьсот легионов, а в каждом легионе ровно шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть ангелов, так что, если количество ангельских хоров неизвестно, легко представить себе, скаль грандиозен ангельский сонм.

Во вторник я явился в Скотленд-Ярд вовремя. Плечо двигалось с трудом и было все в синяках, но повреждение оказалось не столь серьезным, как я опасался. На мне были старая шляпа и грубый, плохо сидящий парик, который я взял напрокат, пока нет возможности купить новый.

— Да, — отвечает Май Бритт. — Я сидела на камне у опушки и вдруг почувствовала себя жутко счастливой.

Рабби Йоханан говорит в талмуде: «Новые ангелы нарождаются с каждым словом, слетевшим с уст Его, да будет благословенно в веках имя Его».

– Вы выглядите так, словно с войны вернулись. – Склонив голову набок, Эббот разглядывал меня. – Я вроде бы раньше вас в этом парике не видел.

— Счастливой? — переспрашивает фон Борринг.

– Да, наверное.

Следовательно, число ангелов поистине бесконечно. А компьютер Каннингэма, несмотря на расширенный объем памяти и возможность подключения к огромному вычислительному центру Министерства обороны, не в состоянии вместить бесконечность. Каннингэм и без того проделал титанический труд. Шутка ли создать тысячу сто четырнадцать ангелов всего за восемь месяцев работы по вечерам!

— Чертовски счастливой, — повторяет Май Бритт, — но ужасно голодной. В другой день я б лучше с голоду померла, чем сюда пришла, но сегодня меня так распирало от радости, что я подумала: была не была, зайду, попрошу кусок хлеба.

– Уильямсон уже спрашивал о вас, – надув губы, как будто собрался кого-то поцеловать, продолжил он. – Похоже, какие-то неприятности. Патрон не в духе.

Один из нынешних его любимцев – Араил, дух архивов, библиотек и каталогов. Каннингэм сделал его еще и духом компьютеров. Араил показался ему наиболее подходящей фигурой для столь ответственного занятия. И теперь он частенько вызывает Араила, чтобы обсудить с ним нюансы программирования. Есть у него и другие излюбленные персонажи, хотя его неизменно притягивает все мрачное и зловещее. Среди тех, к кому он нередко обращается, – Азраил, ангел смерти, и Ариох, ангел мщения, Зебулеон, который будет в числе тех девяти ангелов, что вострубят конец света. На своей основной работе Каннингэм занят тем, что с восьми до четырех составляет программы отражения советского ядерного удара, и это, по всей видимости, определило его апокалипсический взгляд на мир.

– Неудивительно, – ответил я. – Он у себя?

— Тебя от радости распирало? С чего вдруг? — никак не может поверить фон Борринг. — Ты ведь у нас дама вздорная и склочная.

Он должен сообщить Араилу неприятную новость. Для вызова духов он пользуется старинной магической формулой, вычитанной в старинной книге Артура Эдварда Уэйта «Лемегетон или Малый ключ Соломона». Достаточно легкого нажатия клавиш, и на дисплее вспыхивает текст заклинания: «Взываю к тебе, о дух Н. и повелеваю явиться предо мной в зримом обличье, ласкающем взор!» Каннингэм обращается к духу, упоминая сокровенные имена бога Великого: Саваоф, Илион, Адонай. «Всеми силами души моей приказываю тебе исполнить волю мою во всем, что почитаю благим. Посему предстань пред очами моими без промедления смирен и послушен. Голосом говори ясным и чистым, наречие избери понятное мне». Поиск магической формулы занимает какую-нибудь долю секунды. Нужно лишь заполнить позицию Н. именем требуемого духа – сегодня это Араил, – и тот покажется на экране.

– Только что вышел. Лорд Арлингтон за ним послал.

Каннингэм работает со своими ангелами по вечерам, с пяти до семи.



— Хоть это и не твоего ума дело, — отвечает Май Бритт, — но раз тебе так приспичило узнать, то пожалуйста — просто я встретила одного человека.

Как я узнал, господин Уильямсон пришел на службу минут на двадцать раньше меня, так что, скорее всего, он уже успел прочитать письмо, которое доставила Хлорис вчера вечером. Не без труда я заставил себя сосредоточиться на черновом варианте заметки для следующего выпуска «Газетт». Эббот попытался было завести разговор о вчерашних беспорядках, но я игнорировал его болтовню, и ему ничего не оставалось, как с недовольным видом царапать по бумаге пером. Отдаленный бой часов на здании Конной гвардии отмечал течение времени, а Уильямсона все не было.

Затем обедает. Он живет один в небольшой квартирке без излишеств, чуть западнее автострады Бейшор, и предпочитает не растрачивать время в дружеских компаниях. При этом он считает себя приятным и, несмотря на весьма замкнутый образ жизни, общительным человеком. Ему тридцать семь лет. Он высок, рыжеволос, голубоглаз. Лицо его, как бывает у рыжих, присыпано веснушками. За плечами у Каннингэма Калифорнийский технологический и аспирантура в Стэнфордском университете. Последние девять лет он занимается подготовкой суперсовременных программ в вычислительном центре Министерства обороны, что в Северной Калифорнии. Он до сих пор не женат. Работу со своими ангелами изредка продолжает после обеда, но допоздна не засиживается, и уже в десять вечера отправляется спать. В пунктуальности ему не откажешь.

— Меня это мало занимает, — отвечает фон Борринг, — но ты вроде как сама обратилась ко мне за помощью?

Однако в конторе появились трое его информаторов. Они прибыли один за другим, и каждый сообщил что-то новое о беспорядках, которые все ширились. Речь шла уже о сотнях протестующих, которые вышли на улицу сегодня, многие из них были вооружены и выстроены в боевом порядке. Подобные волнения всегда привлекали зевак, и, по предварительным подсчетам, тысячи людей собрались у мест погромов, жадные до зрелищ и, возможно, готовые в случае чего присоединиться. Даже если допустить, что цифры преувеличены, известия все равно выглядели весьма тревожными.

— Получается так, — отвечает Май Бритт.

Он придал Араилу форму своего первого компьютера, маленького ТРС-80 с крыльями, обрамляющими экран. Поначалу он намеревался придать Араилу более абстрактный вид, скажем, множества килобайт, но эту идею постигла судьба других наиболее интересных его замыслов: она оказалась практически невыполнимой, и найти подходящее графическое выражение для своих замыслов он так и не сумел.

Подмастерья и их сообщники снова крушили бордели в Мурфилдсе. Нападения также достигли Восточного Смитфилда, Шордича и района вокруг церкви Святого Андрея в Холборне. Рассказывали, что шлюхи, которые не укрылись вовремя, с визгом бежали по улицам, спасаясь от разгневанной толпы.

— И это не уловка, чтобы проникнуть в дом? Не военная хитрость?

– Я хочу известить тебя, – обратился к нему Каннингэм, – относительно ряда изменений в твоих полномочиях.

— Ни в коем разе.

Информатор, который сообщил мне о происходящем в Холборне, был последним из троицы. Расплачиваясь с ним, я спросил:

Он разговаривает с ними по-английски, хотя знает из древних, но, возможно, не бесспорных источников, что ангелы должны изъясняться на иврите. Впрочем, иврит не относится к числу языков, используемых в его компьютере, да и сам он не владеет им. Ангелы беседуют с ним по-английски, ибо ничего другого им просто не остается.

— И ты не положишь мне на подушку дохлого птенчика или еще чего-нибудь непотребного?

– Кстати, ты не проходил по пути мимо Лонг-Акра?

– С этого момента, – продолжает Каннингэм, – в твоем ведении остается только аппаратура.

— Сегодня никаких дохлых птиц.

– Проходил, сэр. Там относительно спокойно.

Сердитые зеленые молнии мечутся по экрану.

— Просто поешь и уйдешь?

– А как во дворе «Кобеля и суки»?

– По какому праву ты?…

— Да.

– Там тихо как в могиле. Я сунул туда нос, на всякий случай. Никого, кроме парочки головорезов. Велели мне убираться.

Каннингэм спокойно замечает:

— В таком случае прошу в дом, — говорит фон Борринг, придерживая перед ней дверь и указывая дорогу.

Стало быть, заведение мадам Крессуэлл не тронули. По крайней мере, пока. Похоже, Хлорис была права насчет того, что оно находилось под защитой Бекингема.

– Права здесь ни при чем. Необходимо разделить ваши полномочия. Я только что закончил нового ангела. Назову его Вретил. Теперь надо определить его задачи. Его дело – запись информации, так что он волей-неволей вторгается в твою область.

* * *

К полудню Уильямсон так и не возвратился. Я вышел из конторы и направился в Акс-Ярд, где пообедал за общим столом. Пока я ел, со стороны здания Конной гвардии слышался беспрерывный барабанный бой.

Допплер сидит в своей комнате, вяжет узлы и мучается угрызениями совести. Все четырнадцать он знает уже наизусть. Он готов к зачету и предвкушает свой триумф, после которого все снова станет хорошо. Одна закавыка — фон Борринг не идет. Уже и поздно. И темно. А снизу, из гостиной, время от времени доносятся смех и гомон. Приближается и минует полночь, но фон Борринга с вожделенным зачетом все нет как нет. В конце концов Допплер, в старой пижаме фон наставника, крадучись выходит из комнаты, добирается до лестницы и принимается осторожно спускаться вниз, ступенька за ступенькой, в любую секунду готовый, если вдруг появится фон Борринг, рвануть обратно и притвориться, будто никуда не отлучался. Спустившись на первый этаж, Допплер преодолевает холл и библиотеку и останавливается под дверью столовой. В широкую замочную скважину ему видно фон Борринга и Май Бритт — они сидят за большим столом, уставленным тарелками от парадного сервиза с недоеденной едой, пустыми бутылками из-под вина и разными баночками из-под пива. Май Бритт даже выдана пепельница, и гостья, по своему обыкновению, курит толстую папироску и отчаянно размахивает ею, непрерывно что-то тараторя. Время от времени она предлагает «хоть затяжечку» фон Боррингу, но тот вежливо отказывается, загораживаясь поднятой ладонью и скромно мотая головой.

Араил меланхолично вздохнул:

Мой сосед по столу, клерк из департамента лорда Чемберлена, наклонил голову:

Постепенно Допплер понимает, что они играют в какую-то игру. Один говорит слово, а второй отвечает словом, как-то с названным связанным. Что-то вроде игры в ассоциации.

— Конь, — говорит Май Бритт.

– Вот уж о ком тебе не следовало беспокоиться, так это о нем.

– Призывают к оружию. Я так и знал.

— Rittersport, — отвечает фон Борринг.

Я оторвался от «Истории мира» Рэли:

— Конь, — снова говорит Май Бритт.

– Как я могу пренебречь столь значительной фигурой? Это же носитель сокровеннейшего знания. Хранитель священных книг. Мудрейший из архангелов.

– Стало быть, все серьезно?

— Я сказал: шоколад «Rittersport», а не rytter-sport в смысле «верховая езда», — уточняет фон Борринг.

– Да, – кивнул он. – Ох уж эти проклятые подмастерья! Давно пора их приструнить. И хозяева тоже хороши. Дали им слишком много воли.

— Все равно конь, — упорствует Май Бритт.

– Пусть твой мудрейший распоряжается техникой, – все так же мрачно ответствовал Араил.

На обратном пути в контору кто-то громко позвал меня по имени, когда я шел через Большой двор. Я обернулся. Из прохода, ведущего в часовню и на общественную лестницу, выходил Чиффинч. Он помахал мне и уставился на меня своими водянистыми глазами:

— Ты не можешь повторять одно слово два раза, — напоминает фон Борринг.

– Но я уже отдал ему банк данных.

— Могу еще как, — отвечает Май Бритт.

– А где содержится банк данных? Все там же, в аппаратуре. Пусть ее и забирает.

– Марвуд, сегодня я услышал кое-что, что может вас заинтересовать. – Его губы сложились в улыбку, подобную вспышке солнечного света, попавшей на только что заточенный капкан на человека. – В самом деле, бьюсь об заклад, что так оно и есть. Мне помнится, вы знакомы с госпожой Хэксби?

— Тогда я тоже говорю: конь, — заявляет фон Борринг.

– Да, сэр.

– Если ты думаешь, что мне доставляет удовольствие заниматься вашими спорами, ты ошибаешься. Но справедливость превыше всего. Я должен следить за тем, чтобы каждый из вас получил свое. Ему я отдам все банки данных плюс программное обеспечение для них. Остальное – тебе.

— Скучная ты душонка, — отвечает Май Бритт. — Но если конь вызывает у тебя ассоциации только с конем, то все гораздо хуже, чем я думала.

– Не слишком близко, я надеюсь?

— Конь, — язвительно продолжает фон Борринг.

Я пожал плечами:

– Очень много: экраны, терминалы, персональные компьютеры!

— Карп, — говорит Май Бритт.

– Как вам известно, мы вместе выполняли кое-какие поручения короля.

– Зато без тебя, Араил, он не сможет сделать ничего. Кроме того, ты занимаешься картотеками, не так ли?

Фон Борринг поднимает на нее глаза.

Он вскинул брови:

– А также библиотеками и архивами.

— Ты саботируешь, — говорит он.

– И только? Более ничего? – (Я покачал головой.) – Ну-ну. Тогда вы мудрый человек. – Он одарил меня еще одной из своих ужасных улыбок. – Хорошего вам дня.

– Знаю, знаю, но как определить, что такое «библиотека»? Полки, стеллажи, книги или то, что написано на страницах книг? Необходимо все-таки различать содержание и форму, в которую оно заключено.

— Вовсе нет, — отвечает Май Бритт. — Ты сказал: конь. Я ответила: карп. В игре все дозволено.

Чиффинч медленно направился в сторону Каменной галереи. Я смотрел ему вслед. Мне очень хотелось спросить, что он имел в виду, но тогда я бы угодил в его ловушку, заглотив очередную приманку. Неожиданно он обернулся и увидел, что я за ним наблюдаю.

– Любишь казуистикой заниматься, – снова вздыхает Араил. – Крючкотвор несчастный. Слова в простоте не скажешь.

— Но игра была бы интереснее, если бы мы проявляли немного выдумки. Разве нет?

– Никак новый парик, Марвуд? – Чиффинч повысил голос, и его слова, должно быть, слышала по крайней мере дюжина людей во дворе. – Знаете, а он вам совершенно не идет. Выглядите так, словно у вас на голове пара дохлых белок.

– Послушай, Вретил не прочь отхватить себе еще и аппаратуру, но может удовлетвориться компромиссом. Что скажешь?

— Ассоциация — это непроизвольное сравнение, ее не надо подчинять разуму.

Кто-то засмеялся. Чиффинч удалился, и я тоже.

– Скажу, что мнишь себя Господом Богом, хотя ты всего лишь наш программист, – заявляет Араил.

— Это уж каждый сам решает, включать ему голову или нет, — отвечает фон Борринг. — К тому же конь так далек от карпа, что я отказываюсь видеть тут сходство.



– Не богохульствуй. Согласись на технику, прошу тебя.

— И напрасно, — говорит Май Бритт. — Оба начинаются на «к», за которым идет гласная, потом соответственно «р» или «н», то есть две согласные, и еще по одной букве на конце, всего по четыре и там, и там.

Господин Уильямсон вернулся в Скотленд-Ярд через полчаса после меня. Оглядев приемную, где клерки трудились с внезапным рвением, он сделал мне знак пройти в его кабинет.

– Твое слово – последнее. Впрочем, как всегда.

— Витамин D, — предлагает фон Борринг.

– Плохо дело, Марвуд. Вы вчера выбрались невредимым?

Разумеется, компьютер подвластен воле Каннингэма. Ангелы, хоть и любят препираться да и характер у каждого непростой, всего-навсего магнитные импульсы, рождающиеся в недрах сложнейшей техники. Спорить с ним на равных они просто не могут. Они понимают это не хуже Каннингэма, который, впрочем, никогда не пользуется своим преимуществом.

— Рыбий жир, — отвечает Май Бритт.

– Лишился кошелька и туфель, а также парика, сэр. Еще легко отделался.

Роль, которую он себе отводит, действительно напоминает Бога-Вседержителя, но думать об этом ему как-то неловко. Не кто иной, как он закладывает их в компьютер, решает, чем им заниматься и создает их неповторимые характеры. Даже их внешний облик – плод его собственной фантазии. По своему желанию он вызывает их или обрекает на длительное забвение. Чем не Господь Бог?

— Прямая кишка, — продолжает фон Борринг.

– Наглость бунтовщиков просто поразительна. Но я не понимаю, Марвуд, с какой стати люди, которые напали на вас в Попларе, привезли вас во двор «Кобеля и суки». Если они собирались разнести публичные дома, то зачем держать вас в одном из них? И почему вдруг выбрали бордель на другом конце города?

— Пидор, — отзывается Май Бритт.

– Да потому, что бордель принадлежит герцогу Бекингему.

Фон Борринг снова укоризненно смотрит на нее.

– Что?! – Брови Уильямсона взметнулись вверх. – Как так? Это же заведение мадам Крессуэлл! Вы ничего не путаете?

Каннингэм старается уйти от подобных мыслей. В небожители он не стремится, о Боге предпочитает не думать. А вот в семье у него религия была в почете. Дядя Тим избрал стезю священнослужителя, да и среди дальних предков у них в роду помнят церковников. Мать мечтала о том, чтобы он стал священником, но Каннингэма влекло иное. В раннем возрасте он проявил столь неоспоримые и столь выдающиеся способности к математике, что мать была вынуждена признать: его будущее – точные науки. Тогда она принялась вымаливать для него у Господа Нобелевскую премию по физике. Каннингэм вновь поступил по-своему и предпочел всему остальному компьютерную технологию. «Ну так я попрошу у Пресвятой Девы для тебя Нобелевскую премию за компьютеры», – настаивала мать. «Такой премии еще нет», – урезонивал он ее, зная, что она все равно будет заказывать службы за успех его научных изысканий.