Иэн Рэнкин

Открытая дверь

…

…До двери было всего несколько ярдов. За дверью лежал светлый и солнечный мир, которому не было никакого дела до того, что происходит в заброшенном бильярдном зале…

Двое крепких мужчин распростерлись на залитом кровью полу. Еще четверо сидели на стульях, их руки были связаны за спиной, лодыжки стянуты липкой лентой. Пятый — молодой парень, — по-змеиному извиваясь всем телом, двигался вместе со стулом к приоткрытой двери.

— Давай-давай! Еще немножко!.. — подбадривала смельчака его подружка, но человек по кличке Страх шагнул вперед и захлопнул дверь, разом отрезав всех пятерых от последней надежды, а потом рывком вернул стул беглеца на место в общем ряду.

— Я вас убью, — свирепо заявил Страх, кривя измазанное в крови лицо, и Майк Маккензи ни на мгновение не усомнился в его словах.

Человек с таким именем, конечно, сдержит свое обещание. Глядя на закрывшуюся дверь, Майк невольно вспомнил, как разворачивалась вся последовательность событий, приведшая к столь неожиданному и страшному финалу.

Начиналось все вполне невинно — с вечеринки в кругу друзей.

И со вспыхнувшей алчности.

С желания…

Но в самом начале была открывшаяся дверь…

Несколькими неделями ранее…

1

Майк пристально разглядывал две двери, расположенные в нескольких дюймах одна от другой. Первая из них постоянно была слегка приоткрыта, но, когда кто-нибудь толкал соседнюю дверь, она захлопывалась сама собой. Этот процесс повторялся каждый раз, когда в зал входили одетые в ливреи официанты с горами канапе на подносах. Хлоп-хлоп. Одна дверь распахивалась, другая — закрывалась, и Майк в конце концов подумал: то, что он так пристально следит за всякими пустяками, весьма красноречиво характеризует выставленные на аукцион полотна. Впрочем, в глубине души он знал, что не прав. К достоинствам будущих лотов его занятие не имело никакого отношения, зато оно многое говорило о нем самом. Многое, если не все.

Майку Маккензи недавно исполнилось тридцать семь; он был очень богат и отчаянно скучал. Деловые страницы самых разных газет часто называли его «компьютерным магнатом, добившимся успеха благодаря своим собственным усилиям», но истина заключалась в том, что ни к каким компьютерам Майк уже давно не имел никакого отношения. Свою компанию, занимавшуюся разработкой программного обеспечения, он на корню продал венчурному консорциуму. Поговаривали, что всего за несколько лет Майк Маккензи исчерпал себя до донышка как бизнесмен, и было не исключено, что эти слухи не так уж несправедливы.

Свой бизнес Майк основал сразу после университета на паях с близким другом Джерри Пирсоном. Именно Джерри показал себя настоящим гением программирования; благодаря ему дела быстро пошли в гору, однако сам он был человеком на редкость стеснительным и замкнутым, поэтому Майку волей-неволей пришлось взять на себя деловую часть, став официальным лицом фирмы. После продажи компании друзья поделили прибыль пополам, после чего Джерри неожиданно уехал в Австралию, в Сидней, где, как он заявил, был намерен начать новую жизнь. В мейлах, которые регулярно получал от него Майк, Джерри на все лады расхваливал сиднейские рестораны и ночные клубы, городскую жизнь и серфинг (не компьютерный, а самый обыкновенный). Частенько он присылал другу и цифровые фотографии, сделанные камерой мобильного телефона, на который Джерри с удовольствием снимал знакомых девушек. Казалось, сдержанный, стеснительный Джерри Пирсон куда-то исчез, в одночасье превратившись в разнузданного плейбоя, однако это не мешало Майку чувствовать себя обманщиком. Он-то знал, что без Джерри вряд ли сумел бы добиться столь выдающегося успеха в такой высококонкурентной области, как разработка компьютерного «софта».

Процесс создания собственной компании был изнурительным и нервным, но захватывающим. В первое время Майк вынужден был постоянно мотаться по стране, жить в отелях и обходиться тремя-четырьмя часами сна в сутки, пока Джерри сидел в Эдинбурге, изучая монтажные платы и новейшие программные продукты. Процесс отладки и вылавливания мелких недочетов в их самом известном программном приложении подарил обоим настоящую эйфорию, в которой оба пребывали несколько недель. Когда все было готово, деньги хлынули на счета фирмы полноводным потоком, который принес с собой юристов, бухгалтеров, советников, планировщиков, секретарей, внимание прессы, частные предложения от крупных банкиров и финансовых менеджеров… и почти ничего сверх этого. Майк, во всяком случае, довольно скоро разочаровался во внешних атрибутах богатства. Поначалу он купил себе «ламборджини», но супермашина надоела ему уже через полмесяца. Ненамного дольше продержался и «феррари»; теперь же Майк уже больше года ездил на подержанном «мазератти», который под влиянием мимолетного каприза приобрел по объявлению в газете. Он устал от полетов на реактивных лайнерах, от люксов в пятизвездочных отелях, от навороченных электронных игрушек и прочих прибамбасов. Снимки его роскошной квартиры в пентхаусе появлялись даже в модном журнале — правда, благодаря главным образом открывавшейся из окон панораме города. Вид и в самом деле был захватывающим: тонкие дымоходы и изящные шпили соборов, а на самом горизонте — темный вулканический холм и Эдинбургский замок на вершине, и к Майку стали являться любопытствующие, которых он называл «экскурсантами». Сам Майк, впрочем, не делал почти ничего, чтобы оправдать их ожидания и привести свой стиль жизни в соответствие со статусом молодого миллионера. Диван у него был старый, перевезенный еще с прежней квартиры; то же относилось к стульям и к обеденному столу. На полу по обеим сторонам камина громоздились стопки старых газет и журналов, а огромный телевизор с плоским экраном и стереоколонками имел такой вид, словно хозяин пользовался им крайне редко. Единственное, что сразу привлекало внимание гостей, были многочисленные картины.

Искусство, как говорил Майку один из его финансовых советников, является одним из самых надежных и выгодных способов помещения капитала. Он же порекомендовал надежного маклера-консультанта, который должен был позаботиться о том, чтобы Майк покупал правильные картины. «Приобретать мудро и с выгодой» — так он выразился. Майк, однако, довольно скоро понял, что купленные «мудро и с выгодой» картины вовсе не обязательно придутся ему не по душе, да и набивать своими деньгами карманы модных художников он не хотел. Кроме того, колебания рыночной конъюнктуры могли вынудить его расстаться с картинами, которые Майку нравились, поэтому в конце концов он предпочел идти собственным путем — и отправился на свой первый аукцион. Там Майк занял место в переднем ряду, мимоходом удивившись тому, что остальная публика отчего-то собралась в глубине зала, хотя свободных кресел впереди было больше чем достаточно. Довольно скоро он, впрочем, узнал причину: те, кто стоял сзади, прекрасно видели, как ведут себя прочие участники торгов, и могли корректировать свои ставки. Как впоследствии признался его близкий друг Аллан, за свою первую картину — натюрморт кисти Боссуна — Майк заплатил тысячи на три больше только потому, что аукционист угадал в нем зеленого новичка и начал повышать цену, зная, что покупатель никуда не денется.

— Но зачем ему это было нужно? — удивился Майк.

— По всей вероятности, у аукциониста в загашнике было еще несколько Боссунов, — пояснил Аллан. — А когда цены на произведения того или иного художника идут вверх, аукционист может распродать свои запасы с куда большей выгодой.

— Но если бы я отказался повышать, он мог не продать и этот натюрморт, — возразил Майк, но Аллан только улыбнулся и пожал плечами.

Сейчас Аллан был где-то в зале — листал каталог и отмечал возможные приобретения. Вряд ли он мог позволить себе что-то серьезное — на зарплату банковского служащего особо не разбежишься. Тем не менее глаз у него был наметанным, да и живопись он любил по-настоящему. Именно поэтому в дни аукционов Аллан заметно грустнел — ему было больно смотреть, как полотна, которыми он сам жаждал обладать, покупают посторонние люди. Не раз и не два Аллан жаловался Майку, что купленные на аукционах шедевры во многих случаях исчезают из общественного доступа на целое поколение или даже больше.

— В худшем случае их приобретают в качестве вложения свободных средств и хранят даже не дома, а в банковской ячейке, — сетовал Аллан. — Для таких владельцев картины — просто капитал, который со временем принесет изрядные дивиденды.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что я ничего не должен покупать? — спросил как-то Майк.

— Ты же делаешь это не для того, чтобы вложить деньги, правда? Покупать нужно то, что тебе действительно нравится.

И вот теперь стены в квартире Майка были сплошь увешаны картинами XIX и XX столетий, написанных в основном шотландскими художниками. У него были довольно эклектичные вкусы, поэтому кубистские полотна соседствовали в его пентхаусе с пасторальными пейзажами, а рядом с классическим портретом мог висеть модерновый коллаж. И в большинстве случаев Аллан одобрял его выбор.

С Алланом Майк познакомился примерно год назад на приеме в штаб-квартире инвестиционного отделения Первого Каледонского банка — или «Первого К», как его еще называли. Помимо всего прочего банк владел довольно внушительной коллекцией произведений искусства. Стены вестибюля в главном здании на Джордж-стрит были украшены большими абстрактными полотнами работы Фейрберна, а над стойкой дежурного висел триптих Култона. В «Первом К» имелся даже свой собственный искусствовед-консультант, в обязанности которого входило открывать новых перспективных художников (главным образом — на дипломных выставках в колледжах живописи и искусств), скупать их работы по дешевке и продавать, когда цена на того или иного мастера достаточно вырастет. В тот первый вечер Майк по ошибке принял Аллана именно за такого консультанта, и двое мужчин разговорились.

— Аллан Крукшенк, — представился Аллан, пожимая протянутую руку. — Ну а кто вы такой, я конечно же знаю.

— Еще раз прошу прощения за ошибку, — извинился Майк со смущенной улыбкой. — Просто здесь мы с вами — единственные, кому, кажется, не все равно, что висит на стенах.

Аллану было под пятьдесят, и он жил один — развод, как он заявил в минуту откровенности, обошелся ему «чертовски дорого». Два его сына-подростка учились в закрытой частной школе; что касалось дочери, то ей было за двадцать, и она могла считаться самостоятельной. В банке Аллан работал с КЧК — клиентами с крупным личным чистым капиталом,^[1] однако, как он уверил Майка, навязывать ему свои услуги у него и в мыслях не было. Вместо этого Аллан предложил познакомить нового знакомого с той частью банковской коллекции, которая была открыта для публики.

— Кабинет управляющего, к сожалению, закрыт, а жаль. Там у него висит Уилки и пара отличных Ребернов.

После приема они в течение нескольких недель обменивались мейлами, пару раз выбрались в паб — и незаметно подружились. Сегодня Майк пришел на предварительный просмотр будущих лотов только потому, что Аллан сказал — это может оказаться интересно. До сих пор, однако, он не видел ничего такого, что могло бы разжечь его алчность коллекционера, если не считать наброска углем, принадлежавшего одному из известных шотландских колористов. Впрочем, таких — или весьма похожих — набросков у Майка было уже три. Не исключено, что все они когда-то были вырваны из одного альбома.

Вс. Соловьев

— Ты, я вижу, скучаешь? — с улыбкой спросил Аллан.

Старый дом

В одной руке он держал каталог с несколькими загнутыми страницами, в другой — пустой бокал из-под шампанского. К его галстуку в тонкую полоску прилипло несколько крошек: похоже, Аллан рискнул попробовать несколько канапе.

— Скучаю, — признался Майк.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

— Как, неужели ни одна блондинка-«золотоискательница» не сделала тебе предложения, от которого ты не смог отказаться?

I. СВОИ

— Пока нет, увы.

В одной из самых уютных и красивых комнат старого петербургского дома Горбатовых у маленького столика, на котором был сервирован утренний чай, сидели хозяева — Владимир Сергеевич Горбатов и жена его, Екатерина Михайловна, рожденная графиня Чернова. Владимир Сергеевич, статный и красивый молодой человек лет двадцати шести, удобно раскинулся в низеньком мягком кресле. Его мундир гвардейского офицера был расстегнут, и высочайший воротник, поднимавшийся с двух сторон, скрывал почти половину его свежих гладко выбритых щек, на которых оставалась только маленькая полоска искусно выведенных по моде того времени, у самого почти уха, бакенбард. Молодые тонкие усы были немного подвиты и закручены. Блестящие черные волосы взбиты со всех сторон и зачесаны наперед. Все лицо его, вся высокая, но уже, несмотря на молодые годы, очень полная фигура, делали из него красавца-гвардейца, на которого часто заглядывались женщины. Выражение его темных глаз уловить было трудно, так как он, по привычке, очень часто держал их полузакрытыми.

— Впрочем, мы же не где-нибудь, а в Эдинбурге. В этом городе нормального молодого мужчину скорее попросят составить партию в бридж… — Аллан огляделся по сторонам. — А сегодня здесь все как всегда: халявщики-дармоеды, маклеры, агенты, крупные коллекционеры…

— И к какой категории относимся мы?

Катерина Михайловна, или Катрин, как называли ее родные и друзья, молоденькая женщина, лет двадцати, не больше, была похожа на «прелестную птичку», по мнению петербургского света. Маленькая, стройная, с хорошенькой белокурой головкой, с кокетливо приподнятым носиком и бледными, немного влажными глазами, она чрезвычайно нравилась старикам и юношам. Ее утренний туалет, отделанный по последней моде, свежий и изящный, мог бы выдержать какую угодно женскую критику. Маленькие узенькие ножки, выглядывавшие из-под тяжелой, но мягкой шелковой материи платья, были обуты в хорошенькие светлые парижские туфельки и заманчиво выделялись на темном бархате подкинутой мужем к ее креслу подушки. Катрин около трех лет была замужем. Она уже подарила своему мужу первенца-сына, но, несмотря на это, по крайней мере с первого раза, имела вид наивной девочки. Однако по тому, как относились друг к другу, как беседовали между собою молодые супруги, можно было заметить, что в них еще осталось и воспоминание о счастье медового месяца. Когда их взоры встречались, они ничего не передавали друг другу этими взорами. Катрин лениво прихлебывала чай из саксонской чашечки, лениво намазывала масло на тоненькие ломтики хлеба. Владимир Сергеевич по временам позевывал и потягивался.

— Мы относимся к настоящим любителям искусства, Майкл. Только так — и никак иначе.

— Ты отправляешься куда-нибудь, Владимир? — спросила Катрин.

— Ты уже решил — будешь завтра за что-нибудь бороться?

— Конечно, видишь… я в мундире. Сегодня у меня служба, до обеда домой не вернусь. А ты что будешь делать?

— Наверное, нет… — Аллан вздохнул и зачем-то заглянул в свой пустой бокал. — У меня на столе скопилась целая пачка счетов за обучение, которые нужно оплатить. Я знаю, знаю, что ты сейчас скажешь: что в городе, мол, хватает хороших бесплатных школ, что сам ты тоже учился в обычном муниципальном заведении и это не принесло тебе никакого вреда, но… В данном случае речь идет не об образовании, а о традиции. Как-никак, три поколения Крукшенков учились в одной и той же закрытой частной школе и… Мой отец перевернулся бы в гробу, если бы я отдал парней куда-то еще.

— Ах, Боже мой, — протянула она, — как будто у меня мало дел, мало хлопот!.. Ты будто забыл, что у нас завтра бал…

— Думаю, Марго тоже было бы что сказать по этому поводу.

— Я не забыл, но какие же у тебя хлопоты? Распоряжения все сделаны, все устроено, приглашения разосланы. О чем же еще хлопотать — не понимаю!

При упоминании своей бывшей жены Аллан преувеличенно содрогнулся, изображая страх. Майк улыбнулся, но ничего не сказал. Некоторое время назад он уже предложил Аллану финансовую помощь — и совершил ошибку. Человек, который работал в банке и каждый день имел дело с самыми богатыми людьми Шотландии, не собирался опускаться до подачек.

Она только пожала плечами, сделала полупрезрительную минку и ничего не ответила. В это время в соседней комнате послышались торопливые шаги, и из-за спущенной дверной занавески выглянула сияющая, улыбающаяся, благообразная фигура молодого лакея. Владимир Сергеевич взглянул на него и поморщился.

— Заставь Марго платить свою долю, — поддразнил Майк друга. — Ты всегда говорил, что она зарабатывает не меньше твоего.

— Это еще что такое, Степан?! — сурово произнес он. — Без звонка, без спроса врываться сюда, когда раз навсегда сказано… Чего тебе надо?!

— О, она в полной мере воспользовалась своей финансовой независимостью, когда выбирала себе адвокатов.

— Барин приехал, барин! — торопливо, почти задыхаясь, выговорил Степан, дрожа от волнения и не замечая сурового тона, с которым его встретили.

Проходивший мимо официант предложил им блюдо с плохо пропеченными канапе. Майк отрицательно качнул головой, а Аллан попросил принести еще шампанского.

— Какой барин?

— То, что они тут подают, можно назвать шампанским лишь с очень большой натяжкой, — заметил он, когда официант отошел достаточно далеко. — Обыкновенная шипучка, по-моему. Думаешь, почему каждая бутылка завернута в салфетку? Чтобы мы не могли прочесть этикетку — вот почему! — Аллан снова оглядел зал. — Ты еще не разговаривал с Лаурой? — уточнил он.

— Только поздоровался, — ответил Майк. — Лаура сегодня нарасхват.

— Наш барин, наш, Борис Сергеевич… Идут сюда!..

— Зимний аукцион был первым, который она вела, — напомнил Аллан. — И не сказать, чтобы он прошел удачно. Ей нужно расположить к себе потенциальных покупателей.

И не успели они еще удивиться, как в комнату вбежал и с радостным криком: «Брат!» — обнял Владимира Сергеевича молодой человек, в котором было очень мало с ним братского сходства. Борис Горбатов был на год старше Владимира, но казался моложе его. Он был ниже ростом, худощав. Партикулярное, заграничного фасона платье прекрасно обрисовывало его стройную фигуру. Густые каштановые волосы были зачесаны назад и теперь находились даже в значительном беспорядке. Живые светлые глаза радостно блестели. На бледной тонкой коже лица вспыхивал и тотчас же пропадал слабый румянец. Все это молодое лицо, с тонкими, породистыми чертами, с почти детской, радостной, блуждающей улыбкой, постоянно меняло свое выражение; оно иногда становилось неотразимо привлекательным. Крепко обнявшись и расцеловавшись с братом, Борис Сергеевич поспешил к невестке, взял ее за обе руки и целовал их, повторяя:

— А мы к ним не относимся?

— Belle comme le jour, belle comme toujours!..

— Прости, Майк, но тебя же видно насквозь. Тебе недостает того, что игроки в покер называют «лицо». Когда ты с ней здоровался, Лаура узнала о тебе все по твоему взгляду и глуповато-восторженной улыбке. Я давно заметил: если ты видишь картину, которая тебе нравится, ты делаешь стойку, как охотничий пес, а когда решаешь купить — приподнимаешься на цыпочки… — Пытаясь показать, как ведет себя приятель, Аллан несколько раз качнулся с пятки на носок — и практически без перехода протянул свой бокал навстречу официанту, который спешил к ним с бутылкой шампанского.

— Я вижу, ты умеешь читать не только по лицам, но и по жестам, не так ли? — рассмеялся Майк.

— Ах, друзья мои, да как же я рад вас видеть! — крикнул он, отрываясь от невестки, опять подбегая к брату и, наконец, опускаясь в кресло.

— В моей работе это необходимо. Большинству КЧК нравится, когда ты угадываешь их невысказанные желания.

— А батюшка, а матушка?! Неужели не приехали? Я ожидал их уже застать здесь. Как же вы живете, милые? Что Сережа? Я так себе живо его представляю… Покажите же вы мне его поскорее!..

— Ну и о чем я думаю сейчас? — Майк прикрыл свой бокал ладонью, и официант, вежливо поклонившись, двинулся дальше.

— Заговорил совсем… Дай же вздохнуть! — с легкой улыбкой произнес Владимир.

Аллан зажмурил глаза и сделал вид, что задумался.

— Boris, je vous verse une tasse de the, — своим тоненьким голосом проговорила молодая хозяйка, подсаживаясь к столику.

Лицо ее вовсе не выражало радости свидания — оно ничего не выражало.

— Ты думаешь, что можешь прекрасно обойтись без моих дурацких замечаний, — сказал он, снова открывая глаза. — Еще ты мечтаешь хотя бы несколько минут полюбоваться нашей прекрасной хозяйкой — постоять перед нею на цыпочках, как перед картиной… — Аллан немного помолчал и добавил: — Ну а кроме того, ты хотел предложить перейти в бар, где можно достать нормальную выпивку.

— Mersi, Catherine, я с удовольствием выпью и даже съем что-нибудь — проголодался.

— Это просто поразительно!.. — Майк притворился потрясенным сверхъестественными способностями друга.

— А главное, — торжественно объявил Аллан, слегка салютуя ему бокалом, — одно из твоих желаний вот-вот исполнится…

— Да объясни же прежде всего, каким образом ты явился? — сказал, подходя к брату и поглядывая на него своими полузакрытыми глазами, Владимир. — Мы ждали тебя не раньше как через неделю. Отчего ты не прислал ни письма, ни депеши с нарочным, чтобы тебя встретить и выслать экипаж?

Но Майк уже и сам заметил Лауру Стэнтон, которая, ловко лавируя в толпе, двигалась в их сторону. Вместе с каблуками в ней было футов шесть. Ее густые золотисто-каштановые волосы были собраны на затылке в простой конский хвост, а в вырезе черного, до колен, платья без рукавов поблескивал опаловый кулон.

— Привет, Лаура. — Аллан дружески расцеловал ее в обе щеки. — Поздравляю, ты сумела подобрать неплохой ассортимент.

— Да, видите ли, я и сам не знал, сколько времени пробуду в Варшаве… К тому же я не люблю этих встреч, шуму… Приехал, вышел из дилижанса, сел в наемную карету — и здесь. Так гораздо лучше… Относительно вещей своих тоже распорядился, да их со мною и немного, а большой мой багаж прибудет не раньше как через неделю… Но что же это наши?.. Каким это образом их здесь нет? Я ведь наверно рассчитывал… Они мне писали в Берлин, что непременно я их уже застану в Петербурге.

— Они и нам писали, что собираются. Вот больше месяца собираются, да когда-то будут?! — произнес, совсем почти закрывая глаза, Владимир. — Я думаю, нескоро выберутся, для них ведь это целое событие — приехать в Петербург.

— Скажи это своим нанимателям в «Первом К» — сегодня я заметила по меньшей мере двоих агентов, которые работают на ваших конкурентов. Как видно, в наши дни каждый банк не прочь прикупить для своего зала заседаний что-нибудь этакое… — Лаура повернулась к Майку. — Ну, здравствуй еще раз, — проговорила она, слегка наклоняясь вперед, чтобы расцеловаться и с ним. — Как дела?.. У меня такое ощущение, что ты не увидел здесь ничего, достойного твоего внимания.

— Ах, как это обидно! — повторил Борис. — Так я, пожалуй, вот что сделаю, если они еще станут мешкать: я сам поеду в Горбатовское и привезу их силой. А что же Сережа? Где он? Да покажи мне его наконец, Катрин?

— Не совсем так, — с улыбкой поправил Майк, заставив женщину слегка порозоветь от удовольствия.

— Успеешь, он теперь, верно, спит… Вот чай, вот масло! Я сейчас велю готовить завтрак…

— Где ты нашла своего Мэтьюсона? — поинтересовался Аллан. — Похожая картина висит у нас на четвертом этаже перед лифтами.

Она протянула руку к сонетке и позвонила. Борис с аппетитом принялся за хлеб, масло и чай. Потом вдруг оглядел себя:

— Этот Мэтьюсон попал ко мне из одного поместья в Пертшире. Владелец намерен купить соседний луг, чтобы застройщики не испортили ему вид. — Лаура повернулась к нему: — А ваш «Первый К» не хотел бы?..

— Боже мой, простите, ведь я совсем грязный с дороги!

Аллан неопределенно пожал плечами и надул щеки.

— Какие комнаты прикажешь тебе приготовить? — спросил Владимир. — Извини, мы не ждали, я сейчас позову Степана, распорядись сам, какие комнаты.

— Мэтьюсон? — вмешался Майк. — Я что-то его не…

— Да все равно, лишь бы не стеснять вас.

— Заснеженный ландшафт, — пояснила Лаура, указывая на дальнюю стену зала. — Вон тот, в вычурной золотой раме… По-моему, эта вещь не в твоем вкусе, Майк.

— Вот странно, — пожал плечами Владимир, — приехал барин, барин par excellence, как сейчас возвестил Степан… Дом твой — выбирай какое угодно помещение!

— И не в моем, — счел необходимым добавить Аллан. — Овцы на высокогорном пастбище сбились в кучу для тепла… Одни мохнатые зады, ничего примечательного.

Борис с изумлением взглянул на брата.

— Вам, наверное, будет небезынтересно узнать, — добавила Лаура специально для Майка, — что за Мэтьюсона дают гораздо больше, если на картине видны лица… то есть морды животных. — Она знала, что подобная информация покажется ему любопытной, и Майк действительно кивнул в знак признательности.

— Что ты говоришь? Что такое — дом твой? И ты, и я — мы, кажется, одинаково у отца с матерью в доме… Но я был бы очень огорчен, если бы чем-нибудь стеснил вас. Я не знаю, как вы разместились. Мне многого не нужно — две комнаты, и все тут! Только скажи, какие вам совсем, совсем не нужны, туда я и велю снести свои вещи.

— А как нынче обстоят дела на континенте? — продолжал расспрашивать Аллан.

Лаура немного помолчала, словно обдумывая ответ:

— Покажи ему, Катрин! А мне пора.

— Русский рынок на подъеме. То же касается Индии и Китая. Думаю, когда начнутся торги, у нас не будет недостатка в заморских участниках.

Владимир взглянул на часы, пожал руку брату, приложился губами ко лбу жены.

— А как насчет предварительных договоренностей?

— Прикажешь известить Петербург о твоем приезде? — спросил он, останавливаясь у двери и повертывая свою красивую голову с полузабытыми глазами, крепко подпираемую высоким воротником мундира.

Лаура сделала вид, будто замахивается на Аллана каталогом.

— Кому это интересно?! Кто меня тут знает?

— Вот теперь ты точно вынюхиваешь, — поддразнила она.

Владимир вышел, поправляя шарф вокруг своей талии.

— Et bien, Boris, je suis a vorte disposition, — слабо улыбнувшись, сказала Екатерина, — пойдемте!

— Между прочим, — вмешался Майк, — я наконец повесил своего Монбоддо.

Он встал. Она оперлась на его руку, и они пошли длинным рядом нарядных комнат.

— И куда же? — поинтересовалась Лаура.

— Если тебе все равно… Не поместишься ли ты внизу, в комнатах за бильярдной?

— Ах, Боже мой, Катрин, да веди куда хочешь, мне везде будет хорошо под этим кровом!..

— Сразу перед входной дверью. — Натюрморт Альберта Монбоддо был его единственной покупкой, сделанной на зимнем аукционе. — Ты обещала зайти, взглянуть на него, — напомнил он.

Они сошли с лестницы, прошли в комнаты за бильярдной.

Лаура прищурилась.

— Я сброшу тебе мейл, когда соберусь. А пока… Было бы неплохо, если бы ты опроверг кое-какие слухи…

Эти комнаты были несколько запущены, в них, очевидно, редко кто заглядывал. Было холодно, даже как будто пахло сыростью. Но Катрин ничего этого не заметила. Она приказала нести сюда вещи Бориса Сергеевича. Потом, отпустив его руку, сделала ему маленький грациозный книксен, улыбнулась ничего не выражавшей улыбкой, шепнула:

— Ого! — Аллан фыркнул в бокал.

— Я тебя жду через час к завтраку, тогда и Сережу покажу…

— Какие слухи?

И скрылась, шурша длинным треном своего утреннего платья.

— Говорят, ты налаживаешь отношения с другими, менее достойными, аукционными домами.

Борис остался один среди несколько мрачной, обветшалой обстановки старых комнат. Он присел на старинное жесткое кресло в ожидании своих чемоданов и умыванья. Веселое, счастливое настроение духа, в каком он был до сих пор, вдруг почему-то пропало. Ему стало не то грустно, не то как-то неловко, хоть он не отдавал себе в этом отчета.

— От кого ты это слышала? — удивился Майк.

II. СМЕРТЬ МАЛЕНЬКОГО ЧЕЛОВЕКА

— Мир тесен, — отозвалась она неопределенно. — Ну что ты скажешь в свое оправдание?

Наконец внесли чемоданы, а затем появился Степан с полотенцами и другими принадлежностями умыванья.

— Я же ничего у них не купил! — возразил Майк.

— Этот поросенок действительно покраснел или мне кажется? — ухмыльнулся Аллан.

Этот Степан, расторопный, щеголеватый парень, с некрасивым, но приятным и умным лицом, продолжал, очевидно, находиться в восторженном состоянии по случаю приезда барина.

— Смотри, как бы рядом с твоим Монбоддо я не обнаружила вещей с аукционов «Кристис» или «Сотбис», — предупредила Лаура. — В этом случае ты меня больше не увидишь. Понятно?

Он влетел в комнату все с теми же сияющими глазами и блаженной улыбкой. Но вдруг остановился, мгновенно нахмурясь.

— Борис Сергеевич, да что же это, сударь? — смущенно проговорил он. — Зачем же вы тут? Неужто в этих покоях и останетесь?

Прежде чем Майк успел что-нибудь ответить, на его плечо легла чья-то мясистая рука. Обернувшись, он встретился взглядом с темными, пронзительными глазами профессора Роберта Гиссинга. Куполообразная лысина профессора блестела от испарины, твидовый галстук сбился набок, голубой полотняный пиджак был безнадежно измят и совершенно потерял форму, и все же выглядел Гиссинг весьма внушительно, а его гулкий голос звучал уверенно и властно.

— Здесь и останусь, Степанушка, — рассеянно ответил Борис.

— А, золотая молодежь. Приехали, чтобы спасти меня от этого кошмара? — Профессор экспансивно взмахнул своим бокалом из-под шампанского, словно дирижер — палочкой, потом его взгляд остановился на Лауре. — Нет, вас я ни в чем не обвиняю, моя дорогая, — прогудел он. — В конце концов, это ваша работа.

— Банкетное обслуживание заказывал Хью.

— Да как же так? Зачем же? Ведь это, почитай, самые негожие покои в доме, тут вот и пыльно, и сыро, и холодно. Извольте-ка, сударь, взглянуть — у стенки-то и по сю пору плесень… Ведь тут у нас что такое было! Страсти!.. Так уж и полагали, что потонем… Чай, слышали… Про наводнение-то наше?

Гиссинг выразительно качнул головой.

— Как же, слышал…

— Вообще-то я имел в виду картины, — уточнил он. — Даже не знаю, зачем я хожу на эти жалкие поглядушки…

— Может, из-за бесплатной выпивки? — лукаво предположил Аллан, но профессор и ухом не повел.

— Да, сударь, не дай Господи другой раз пережить такого, вспомнить — так дрожь пробирает… Что народу погибло, добра всякого! И не счесть… Вот и у нас — весь ведь нижний этаж затопило, потом была работа! Высушивали, высушивали, а плесень нет-нет и покажется… Насырело… Размокло… Шпалеры-то переменили — да оно вот насквозь… Гляньте-кось… Вот, вот она… Ишь ты: ровно вата… Кабы знать, так топить давно надо было, а то в кои-то веки тут и топили — потому никто не живет, никто не заглядывает.

— Так распорядись, чтобы натопили к вечеру, пыль чтобы хорошенько вымели, кровать мне вот сюда поставь, ширмы… Погоди, вот умоюсь, позавтракаю, так я тебе сам покажу, как все устроить. Здесь мне будет отлично, покойно, — говорил Борис, снимая свой длинный сюртук и засучивая рукава для умыванья.

— Десятки, сотни превосходных работ талантливых мастеров! И за каждым взмахом кисти, за каждым движением карандаша своя история, бессонные ночи, мучительные размышления и поиски наиболее удачного варианта… — Гиссинг сжал пальцы, словно держа невидимую кисть. — Эти картины принадлежат всем, они — часть нашего коллективного сознания, наша история, концентрированное выражение нашего национального духа, если угодно… — Профессор сел на своего любимого конька, и Майк незаметно подмигнул Лауре. Оба уже много раз слышали эту речь — или ее варианты. — Этим картинам не место в залах заседаний банков и корпораций, куда не попасть простому смертному, — продолжал тем временем Гиссинг. — И тем более они не должны томиться в защищенных хранилищах страховых компаний или украшать собой охотничьи домики капитанов индустрии…

— …А также квартиры скороспелых миллионеров, сколотивших состояние на программном обеспечении, — вставил Аллан, но Гиссинг только погрозил ему сосискообразным пальцем.

Но Степан никак не мог успокоиться.

— Вы в вашем Первом Каледонском едва ли не хуже всех! — прогремел он. — Вы совершаете настоящее преступление, когда переплачиваете за произведения молодых, еще не до конца раскрывшихся художников, которые сразу начинают воображать о себе невесть что…

— Как же это? Как же? — повторил он. — Барин домой приехал, а ему словно и места нету, в этаком-то доме… Ведь у нас сколько места! Заняли бы, сударь, ваши покои наверху, там теперь столпотворение вавилонское — завтра бал у нас будет, так все вверх дном перевернуто. Столы карточные в ваших покоях наставлены, для гостей, по приказанию Владимира Сергеевича. Да это пустое! Для столов найдется место — зачем ваши покои занимать! Прикажите, через час времени все сделаю и в лучшем виде вашей милости все устрою, как до отъезда вашего было…

Он ненадолго замолчал, чтобы перевести дух, потом снова хлопнул Майка по плечу.

— Тем не менее я не желаю, чтобы кто-то нападал на моего юного друга… — Гиссинг сильнее сжал плечо Майка, и тот поморщился. — Особенно если он намерен угостить старика-профессора пинтой виски.

— Оставь, надоел! Сказал ведь: здесь останусь. Тут мне спокойнее будет. Лей больше воды на голову!

— Ладно, мальчики, развлекайтесь, а я вас оставлю. — Лаура помахала всем троим свободной рукой. — И не забудьте: аукцион состоится ровно через неделю! — И с улыбкой, которая, как показалось Майку, была адресована персонально ему, она ушла.

Степан замолчал и, схватив большой кувшин с водою, стал помогать барину умываться. Сбежавшее с его лица выражение радости снова вернулось. В малейшем движении его — в том, как он подавал умываться, как он лил воду, как он глядел на барина — видно было, что он прийти в себя не может от радости.

— Ну что, «Вечерняя звезда»?.. — предложил Гиссинг.

Борис кончил свое умыванье, дал Степану ключ от чемодана; затем они вынули белье, платье. Степан осторожно, заботливо, почти с ловкостью и ухватками опытной камеристки помогал своему господину.

Майк не сразу сообразил, что профессор имеет в виду винный бар, расположенный дальше по улице.

— Ну, Степушка, — говорил, одеваясь, Борис, — вот и опять ты в должности моего камердинера.

— Опять, Борис Сергеич, слава тебе, Господи!

— Да что, может, у тебя тут дело какое?! Ты к чему-нибудь приставлен?

2

— Никакого, сударь, мне нет дела. Сами знаете, сколько нас в доме народу. Вас вот дожидался да мыкался из угла в угол — тут и все мое дело! А уже теперь дозвольте к службе своей вернуться, ходить за вами.

Бар «Вечерняя звезда», расположившийся в низком полуподвальном помещении, был отделан панелями красного дерева и обставлен коричневой кожаной мебелью. Гиссинг не раз утверждал, что находиться здесь — все равно что лежать в дорогом гробу. И все же после предварительных просмотров и торгов все трое частенько заходили сюда, чтобы, по выражению профессора, произвести «разбор полетов».

— Хорошо, я так и рассчитывал. Был у меня в чужих краях француз, честный человек и ловкий, просился, чтобы я взял с собою, а я все же его обратно на родину отправил в расчете на тебя.

Сегодня заведение было заполнено больше чем наполовину; большинство посетителей составляли студенты, причем не из самых бедных.

Степан даже вздрогнул.

— У каждого из них в городе своя квартира, — проворчал Гиссинг. — То есть не своя, конечно, а богатеньких родителей.

— Признаюсь, сударь, уж как я этого боялся! Иной раз взбредет в голову: а ну как барин вернется, да с немцем каким али там с французом, что тогда будет! Уж вот бы обидели — не перенес бы, кажется, такой обиды. Оно, конечно, я простой человек и у парикмахера-француза, вот как Петрушка, что при Владимире Сергеиче, не был, а Бог даст не хуже его головку вам причешу по самому модному. Высматривал я тут, как это господа знатные одеты да причесаны — в грязь лицом не ударю…

— Зато пока у них есть охота учиться, вы имеете возможность зарабатывать свой кусок хлеба с маслом, — поддразнил его Аллан.

— Не хвастайся, Степушка, нужды в том нету, — ласково сказал Борис. — Ты знаешь, я не привередник. А привычки мои все тебе известны, с детства мы с тобою… в один день и родились. А вот что ты мне скажи — и говори правду. Вы ведь когда приехали из Горбатовского? Месяца три будет?

Компания заняла свободный полу кабинет и сделала заказ. Профессор и Майк взяли виски, а Аллан попросил шампанского.

— Мне нужен бокал настоящего «Маккоя», чтобы смыть вкус той кислятины, которой нас потчевали в галерее, — заявил он.

— Около того, сударь. Да… так оно и есть — вот-с в четверток аккурат три месяца будет.

— Кстати, — сказал Гиссинг, делая руками такое движение, словно мыл их с мылом, — насчет картин, которые на годы и десятилетия оказываются в самом настоящем заточении, я говорил совершенно серьезно. Или вы не согласны?

— Скажи, как там в Горбатовском? Батюшка, матушка здоровы?

Роберт Гиссинг возглавлял городское Художественное училище, но его дни на этом посту были сочтены. До выхода в отставку профессору оставалось месяца два — столько же, сколько и до конца летнего триместра,^[2] но он, похоже, готов был отстаивать свое мнение до последнего.

— Здоровы, Борис Сергеич, совсем как есть в полном здоровье, как при вашей милости были. И все в Горбатовском обстоит благополучно… только вот крестного нету…

— Я абсолютно уверен, что ни один настоящий художник не желал бы подобной судьбы своему детищу, — добавил Гиссинг.

Степан вдруг запнулся.

— Насколько мне известно, — сказал Майк, — в прошлом каждый художник стремился найти покровителя, мецената. Или я ошибаюсь?

Борис вскочил с кресла, на котором сидел перед туалетным зеркалом, завязывая себе галстук.

— Эти, как ты выражаешься, покровители, часто оплачивали самые значимые работы, а потом безвозмездно передавали их в национальные музейные собрания или еще куда-нибудь, — парировал Гиссинг.

— Что?! Что ты говоришь?! Как нет Степаныча! Что же он — умер?!

— «Первый К» занимается примерно тем же самым, — возразил Майк и посмотрел на Аллана в поисках поддержки.

— Скончался! А разве вы о том неизвестны? — изумленно произнес Степан.

— Верно, — кивнул тот. — Мы выставляем наши картины в музеях, посылаем их на вернисажи и в другие места.

— Когда? И никто не написал мне ни слова!

— Это не одно и то же, — упрямо проворчал профессор. — В наши дни любая благотворительность — просто продолжение коммерции, а должно быть не так. Человек должен получать удовольствие от созерцания самой работы, а не от вида бирки с ценой. — Чтобы подчеркнуть свои слова, Гиссинг с силой ударил кулаком по столу.

— Не написали! Вот ведь оно дело какое!.. Видно, огорчать господа не желали, а я-то, дурак, и проболтался сразу, в первую минуту встретил приятной вестью!

— Потише, — предупредил Майк. — Иначе персонал решит, что мы вот-вот потеряем терпение. — Тут он обратил внимание, что Аллан пристально уставился куда-то в сторону барной стойки. — Что там такое? Хорошенькая официантка? — спросил он, начиная поворачиваться.

— Хорошо, что сказал, зачем скрывать, — говорил Борис, в волнении ходя по комнате. — Бедный Степаныч!.. Когда же это?

— Не шевелись!.. — прошипел Аллан и даже наклонился через столик словно для того, чтобы заключить приятеля в пьяные объятия. — Там, у стойки, трое мужчин, которые пьют что-то подозрительно похожее на «Редерер кристал»…

— А летом еще, перед самым Успеньем.

— Как он умер? Расскажи!

— И кто они такие? Торговцы картинами?

Аллан покачал головой.

— Да уж так это нежданно для всех нас было! Оно, конечно, годы крестного большие и сколько ему лет было, про то никто не знает. Только ведь у нас в Горбатовском, вам, сударь, ведомо, испокон веков толковали: Моисей, мол, Степаныч — человек особенный — карлик, и веку ему не будет — все таким останется. Говорили, вон, будто ему за двести лет уже перевалило — да врали, чай?!

— Мне кажется, один из них — Чиб Кэллоуэй.

— Конечно, врали, — заметил Борис, — кто же это теперь по двести лет живет?! Однако сколько ему лет? Пожалуй, около восьмидесяти было, только ведь он ни на что не жаловался. Какая же такая у него болезнь оказалась?

— Тот самый бандит?.. — уточнил профессор. Его слова, совпав с перерывом в доносившейся из колонок музыке, прозвучали неожиданно громко.

— Да никакой болезни, сударь; каким был года два тому, таким и остался. Ничего мы в нем не примечали особого. Только вот иной раз слабость с ним будто делалась. Помните, бывало он тихонько и пройти-то не может — все бегает, а тут вдруг выйдет из своего покойчика шажками такими маленькими, потолкует с нами. И голос у него такой слабенький стал: иной раз слово скажет — так даже расслышать трудно. А как лето пришло, все больше в саду перед домом сидел, на солнышке; часов пять сидит — не встает с места. Подойдешь к нему, как господ никого на террасе нет; он рад. Прикажет сесть рядом с собою на скамью. «Сядь, говорит, крестничек». И сейчас о божественном поучает меня. А то частенько о вашей милости говорил. «Что-то, мол, наш Борис Сергеич в чужих краях поделывает?» И чужие края начнет описывать. Все-то он знает, везде был, всяких ужасов на своем веку навидался! Чай, помните, сударь, как он нам про Париж да про революцию их сказывал?

Одновременно Гиссинг повернул голову, чтобы посмотреть на гангстера, и Кэллоуэй, уловив это движение, бросил на троих друзей пронзительный взгляд.

— Как же не помнить! Господи, все помню! Бедный… милый Степаныч!

Гладко выбритая луковицеобразная голова Кэллоуэя сидела на могучих, хотя и немного сутуловатых плечах, а одет он был в черную кожаную куртку и просторную черную футболку. Бокал шампанского в кулаке бандита казался каким-то несерьезным.

Аллан успел раскрыть на столе каталог и теперь делал вид, будто что-то в нем ищет.

Борис сморгнул набежавшую слезу.

— Вот попали!.. — пробормотал он негромко.

— Но вот после Спаса, — продолжает Степан, — вижу я, что крестный что-то из покойчика своего не выходит. Стал я частенько к нему заглядывать. И как к нему ни зайду — вижу: молится… целый-то день молится! Я ему и говорю: «Крестный, ты бы в сад вышел, теплынь такая, благодать. А коли неможется или ноги болят — дай я тебя на руках вынесу». А он мне: «Нет, говорит, Степушка, оставь ты меня, дай мне помолиться… Грешен я очень, не замолить мне, видно, грехов моих».

— Я учился с ним в одной школе, — так же тихо отозвался Майк. — Вряд ли, конечно, Чиб меня помнит, но…

— Грешен! — с печальной улыбкой проговорил Борис. — Да, я думаю, он во всю жизнь свою не согрешил!.. Совсем святой человек был Степаныч…

— Вот и не напоминай ему… Сейчас не самое подходящее время, чтобы предаваться воспоминаниям детства, — предупредил Аллан, когда принесли их заказ.

— Это точно, сударь, — серьезно и торжественно заметил Степан. — Господь Бог ему и смерть праведную послал. Накануне Успенья было… Господа чай кушали… утром, в большой столовой. День был дождливый такой. Я у стола прислуживал. Вдруг гляжу — входит крестный и никакого такого в нем больного и слабого вида; вошел так бодро. Сейчас, как и всегда, у старой барыни у Татьяны Владимировны ручку поцеловал. Потом к Сергею Борисовичу подошел — поздоровался и стал обходить всех. Владимир Сергеич и Екатерина Михайловна тут были… и гости приезжие. Сергей Борисыч сами ему стул возле себя подвинули.

«Садись, говорит, Степаныч, откушай с нами чаю».

Кэллоуэя в городе знали многие. Он занимался «крышеванием», владел несколькими стрип-барами, возможно, приторговывал наркотиками. Официантка, подавшая компании напитки, даже бросила на приятелей предостерегающий взгляд, но было уже поздно: массивная фигура Кэллоуэя уже двигалась к их кабинке. Упершись сжатыми кулаками в стол, Чиб слегка наклонился вперед, так что его тень упала на сидевших мужчин.

Старая барыня ему налили чашку, я подал. Крестный подобрался, вскарабкался на стул да и говорит:

— У меня что, третья нога выросла? — с угрозой спросил он.

«Спасибо, говорит, золотая моя Татьяна Владимировна, — (ведь он маменьку всегда золотой называл) — спасибо, откушаю я с вами чай в последний раз — проститься пришел».

Никто ему не ответил, но Майк нашел в себе силы встретить взгляд гангстера и не опустить глаза. Чиб был всего на полгода старше его, но время обошлось с ним сурово. Его кожа казалась нездоровой и какой-то сальной, а лицо покрывали неровные шрамы — следы давних потасовок.

А Сергей Борисыч засмеялся.

«Как проститься? Куда это ты собрался, Степаныч?»

— Что же вы замолчали? — проговорил Чиб и, взяв со стола каталог, посмотрел сначала на обложку, потом наугад раскрыл и некоторое время разглядывал ранний шедевр Боссуна. — От семидесяти пяти до ста тысяч за такую-то мазню? — Бандит бросил каталог обратно на стол. — Именно это и называется грабеж среди бела дня. Я бы не дал за эту картинку и семидесяти пяти пенсов, не говоря уже о тысячах…

Несколько секунд бандит смотрел Майку прямо в глаза. Потом, по-видимому решив, что моральная победа осталась за ним, Чиб вернулся к бару. Там он допил свой бокал и вместе с ухмыляющимися спутниками вышел в предвечерний сумрак.

«На тот свет, говорит, к Богу, отчет в грехах отдать — давно уж пора».

От Майка не укрылось, как сразу расслабились официанты и как быстро они убрали оставшееся на стойке ведерко со льдом и бокалы.

И так сказал это степенно да важно, что ажно мне жутко сделалось. Вижу — и все притихли, смотрят на него. А маменька и говорят:

— В случае чего мы бы с ними справились, — сказал Аллан, однако, когда он подносил к губам свой бокал с шампанским, рука его заметно дрожала. — Ходят слухи, — добавил он, не опуская бокал, — что в девяносто седьмом ограбление Первого Каледонского организовал именно Кэллоуэй.

«Полно, Степаныч, почему такие мысли! Еще, даст Бог, поживешь с нами. Зачем тебе умирать, ведь ты здоров!»

— Если бы это было действительно так, — заметил Майк, — он, наверное, уже давно бы отошел от дел и жил себе где-нибудь на Канарах.

А у самих, слышу, голос дрожит.

— Не все пенсионеры умеют так бережно расходовать свои денежки, как ты, приятель.

Гиссинг тем временем допил свое виски и сделал бармену знак повторить.

«Нет, — отвечает крестный, — не пустые слова говорю, верно сказал: пришел проститься… ныне до всенощной отойду и на суд предстану… Вот чайку выпью — вчера весь день постился. Погляжу еще на вас, мои золотые…»

— А ведь этот субъект мог бы нам помочь, — обронил он.

Да и замолчал. Чай начал прихлебывать, и все так спокойно. Господа сидят кругом… смех до того был, веселые разговоры, а тут ни смеху, ни разговоров. Перешептываются господа, да и опять на крестного смотрят. Допил он свой чай, опрокинул на блюдечко чашку.

— Помочь нам! — удивленно повторил Аллан. — В чем?

«Будет, — говорит, — спасибо, матушка, спасибо, золотая».

— В еще одном налете на Первый Каледонский банк, — пояснил профессор, глядя в свой пустой бокал. — Тогда мы все были бы настоящими борцами за правое дело.

Подошел к барыне, ручку поцеловал, барина в плечико — и вышел, бодро так вышел. Стали господа говорить, и Сергей Борисыч и Татьяна Владимировна, что напугал их крестный. Гости и молодые господа успокаивают. Так, мол, старику почудилось, здоров он и жив будет. Только Сергей Борисыч приказали мне сбегать к доктору Францу Карлычу и привести его к крестному. «Сам, говорят, тоже туда сейчас приду». Я скорым манером за Францем Карлычем. Привел его, а у крестного уж барин сидит. О чем они до нас беседу вели — не могу знать, только вижу: у барина глаза как бы немного заплаканы. А крестный сидит в своем маленьком кресельце важно и спокойно. Франц Карлыч начал его расспрашивать. Ощупал всего, ухо к груди да к спине прикладывал, за руку держал, на часы смотрел долго. А потом и говорит:

— За какое дело? — не удержался Майк, который в последние несколько минут был очень занят, стараясь унять сердцебиение и привести в порядок дыхание. С тех пор как он в последний раз встречался с Кэллоуэем, прошло много лет — почти два десятилетия или около того, и его школьный знакомый сильно изменился. Сегодняшний Чиб излучал угрозу и уверенность в собственной безнаказанности.

«Пустое, никакой в нем болезни. Но, само собою — года древние — не то, что молодость. А не только что смерти, даже и болезни никакой не предвидится».

— За возвращение хотя бы нескольких замечательных картин, которые томятся в плену бездушного капитала, — ухмыльнулся Гиссинг, рассеянно кивая официантке, принесшей новую порцию виски. — Неверные владели ими слишком долго. Настала пора начать новый крестовый поход за Искусство.

Отпустил барин Франца Карлыча, а сам остался. Я тоже у двери стою. И вдруг вижу- крестный улыбается, так ласково, будто малый ребеночек, — чай, помните — у него улыбка такая была, — улыбается да головой качает.

— Мне нравится ход ваших мыслей, профессор, — Майк улыбнулся.

«Сергей Борисыч, говорит, и к чему это ты немца ко мне призвал, растормошил он меня, старого, даром только. Ну, стану я тебя обманывать! И неужто ты немцу больше моего поверишь… Что он знает?! Что может он знать?! До всенощной не станет меня — это верно. Только ты не горюй, батюшка, чего горевать — радоваться надо. Долго я жил на свете, на покой пора. Оно точно, и мне мысли о суде страшны были, да Господь меня подкрепил верою в Его милосердие, и готовился я, как мог, к ответу…» И вдруг обратился ко мне да и говорит: «Степушка, а ты вот что: сходи к батюшке да скажи — мол, так и так, крестный помирать собирается. Надеялся, мол, сам сходить исповедаться нынче, а завтра, в день Успенья Пресвятой Богородицы, за литургиею причаститься Святых Тайн — да Господь не привел… Не доживу и до всенощной, и идти не могу…»

— А почему именно Первый Каледонский? — жалобно спросил Аллан. — Разве мало других банков?

Сказал это, а сам силится приподняться с кресельца, да тут же и упал назад. Побежал я к батюшке. Тот сейчас же собрался. Крестный долго так исповедывался, потом батюшка приобщил его Святых Тайн. Перенесли мы с барином его на кроватку. Созвал он всех. Весь покойчик его народом наполнился. Барыня Татьяна Владимировна и барин на коленках у кровати стояли. Благословил их крестный, да и говорит таким слабеньким, тихеньким голосом:

— Мистер Кэллоуэй, по-видимому, там уже бывал, — пояснил Гиссинг. — А это немаловажно для успеха предприятия. Ты говоришь — вы учились в одной школе, Майк?

«Спасибо, золотые… ждать буду — свидимся». Потом поманил Владимира Сергеевича… и его благословил. Меня благословил тоже и показывает глазами на господ.

«Служи, — это мне он шепнул, — будь слуга верный, себя не жалей».

— И в одном классе, — подтвердил он. — Чиб был из тех парней, с которыми все хотят водиться.

— Только водиться или быть такими, как они?

А потом вас, сударь, вспомнил: «Боречке мой поклон передайте, не привел Бог свидеться. Пошли ему Господь всякого счастья, моему голубчику».

— Наверное, вы правы. — Майк медленно кивнул. — Обладать подобной… властью довольно приятно.

Сказал это, перекрестился, сложил на груди ручки, вытянулся как-то весь, вздрогнул… Смотрим мы — а он уж и не дышит…

И верите ли, сударь, может, с полчаса времени: как все в ту пору стояли, так никто и не шелохнулся! Барыня всплакнула было да и остановилась, слезы вытерла… И никто не плакал… И так это было чудно как-то, тихо так… не умею вам и сказать… будто Бог был с нами…

— Власть, основанная на страхе, яйца выеденного не стоит, — возразил Гиссинг и, повернувшись к официантке, которая как раз забирала со столика его пустой стакан, спросил, часто ли Кэллоуэй бывает в «Вечерней звезде».

— Время от времени, — ответила официантка.

Степан замолчал. Молчал и Борис.

Ее выговор показался Майку южноафриканским.