– Посмотри внимательно. Сосчитай хромосомы. Рассмотри гены. Это человек, согласен ты или нет. Генетически принявший, Бог знает зачем, эту форму. Кто его убил?
– Мы запрограммированы удалять все потенциально враждебные организмы низшего порядка.
– Кто его убил?
– Слуги, – кротко ответил робот.
– Навредили человеку. Не слишком, хорошему, но все же человеку. Что бы вы сделали, если бы сюда спустился Скиммер? Дыхатель? Ждущий?
– Вопрос.
Голос Клея звучал уже властно.
– Слушай, мир полон человеческих существ, не отвечающих параметрам людей, живущих здесь. Некоторые из них могут случайно оказаться здесь. Я не хочу, чтобы вы их убивали.
– Изменение в программе?
– Расширение. Переопределение человека. Где можно отдать приказ?
– Я передам на центральную, – обещал робот.
– Ну, ладно. Отныне человеком называется любой организм, ведущий свою генетическую линию от Homo sapiens, который определяется как вид, построивший этот мир тоннелей. Под этим понимается, что слуги мира-тоннеля не будут пытаться нанести ущерб таким организмам, если они сюда попадут.
– Конфликт. Конфликт. Конфликт.
На морде робота вспыхнула красная лампочка.
– В чем дело?
– Мы предназначены для защиты людей. Но мы же предназначены и для защиты города. Если появится враждебный человек-организм? Инструкции?
Определения?
Клей понял суть проблемы.
– Насколько возможно защищайте тоннель-мир от вторжения человеческих форм. Можно их изолировать и выдворить, но не причиняя вреда.
– Передано. Принято.
– Я – Клей. Я – человек. Ты будешь мне служить.
– Наша старая обязанность.
Клей изучал робота, удивляясь свой способности общаться с ним.
– Ты понимаешь, – помедлив, произнес он, – что ты, возможно, старейший из существующих вещей, созданных человечеством? Ты практически мой современник. А все остальное утрачено. Когда построили город?
– В восемнадцатом веке.
– Держу пари, что не в моем восемнадцатом веке. В восемнадцатом веке после чего?
– В восемнадцатом веке, – самодовольно повторил робот. – Хотите получить доступ к справочному?
– Ты имеешь в виду машину?
– Правильно.
– Это могло бы помочь, – Клей был обнадежен. – Я должен разобраться в истории. Помоги мне воссоздать ее. Где это? Как задавать вопросы?
– Следуйте за мной.
Робот развернулся и покатил вниз по серебристому коридору. Клей зашагал следом, разглядывая странные приборы сквозь окна в стенах. Перед одним из приборов, напоминавшем выросший из колонны серый цветок, робот остановился.
– Справочное, – заворковала машина, маня Клея мягким мерцающим светом.
– Привет, – сказал Клей. – Послушай, я попался в ловушку времени и мне нужна информация. О развитии цивилизации, о ходе истории. Я прибыл из двадцатого века после Рождества Христова, но не смог найти зацепки, чтобы связать свое время с каким-нибудь другим, даже с тем, когда был построен тоннель-мир, может ты поможешь мне соединить данные. Даже если ты не сможешь рассказать о событиях последующих за цивилизацией тоннель-мира, то, по крайней мере, расскажи, что происходило между твоим и моим временем. Да? Ты меня слышишь? Я жду.
Молчание.
– Давай. Я жду.
Из серой чаши донеслись клацанье и ворчанье. Скрежет и свист. Несколько слов он различил, но они были непонятны. Пробные попытки. Затем:
– Результатом заката первой постиндустриальной эры явились катастрофические социальные сдвиги, проявившиеся в тотальном уничтожении всех построений и предположений, на которых работали старые урбанистические общества. Эпоха перестройки, известная как конечный хаос крушения. Новые понятия в архитектонике. Наша настоящая система с этой точки времени. Тем не менее, наследник объявил себя сторонником подъема фундаментального освещения хронологии. Возможно с точностью установить социальные рамки событий восемью-десятью веками. Проникать в более древние слои мира нежелательно. К счастью, навыки и техника сделали возможным для новой урбанистической системы намного более устойчивое положение, не ведущее к человеческому апокалипсису. Использование поверхности, накопление механизмов, создание и разветвление сети подземных городов в конце восемнадцатого столетия привели к тому, что началось изменение населения, сопровождающееся мудрой генетической линией, социальными пятнами, появлением болезней и других нежелательных явлений. Теперь мы улучшаем человеческую инфраструктуру. Мы – жизнестойкость вида, и все мыслимые катастрофы не могут существенно повредить нам. В этом наша гордость. Созданы обновленные, которые говорят: нам дана надежда, ждите нас в последующих эпохах.
После небольшой паузы Клей грустно поблагодарил машину и отвернулся.
Робот подкатился ему под локоть.
– Бесполезно, – пробормотал Клей. – Какая к черту польза. Как всегда.
– Одеть голого, – произнес робот. – Еще одна срочная обязанность. Тебе нужна одежда?
– Разве я так уж уродлив?
– На улицах люди укрывают свое тело. Тем, у кого нет одежды, помогаем мы.
Клей не ответил, и робот принял молчание за согласие. За спиной Клея раскрылась секция стены и появился второй робот. Он поднял какой-то шланг и мгновенно обрызгал Клея пигментом и тканью. Очнувшись от изумления, Клей обнаружил, что он одет в узкую золотую тунику, туфли, напоминавшие прозрачные оболочки, и шляпу. Давно привыкнув к своей наготе, он чувствовал себя в одежде неловко. Но не желая никого обидеть, он остался одетым. Когда он пошел по коридору, за ним последовал первый робот, спрашивая:
– Еда?
– Жилье?
– Помыться?
– Развлечения?
Клей на все отвечал:
– Нет.
– Никаких желаний?
– Одно. Одиночество. Уходи. Когда ты понадобишься, я свистну.
– Вопрос.
– Позову. Громко крикну. Лучше? А теперь иди, пожалуйста. Очень тебя прошу. Далеко не уходи, но так, чтоб я тебя не видел.
Повернулся. Понял. Робот покатился прочь.
Клей заглядывал в комнаты и магазины. Везде очень чисто, двери не заперты. В одном месте экран типа телевизионного предлагал вниманию протуберанцы в трех измерениях, вскипающие в расплавленной лаве. Дальше он увидел восьмиугольную ванну, чьи фарфоровые стенки истекали влагой при нажатии на кнопку. Зеленые, наверное, сосиски выдавливались из мешанины металлических трубок над, возможно, плитой. Кровать изменяла размер и очертания, становясь больше, меньше, круглой, прямоугольной. Из центра черного пола, покрытого плитами, вздымался зловещий в своей жизнеспособности колоссальный розовый фаллос. Стена растворялась в душ мозаичных изразцов. Растущие, словно поганки, насадки вдоль окна, снабжали духами, специями, мазями и какой-то розовой жидкостью, за пару секунд растворившей его одежду. Возвращение к наготе было восхитительно, хотя он задержался перед насадками слишком долго и одна из них прыснула на кожу красную масляную анестезирующую жидкость. Он потрогал пальцем ухо: ничего.
Осторожно царапнул грудь: ничего. Сжал в кулак пенис: ничего. Он не чувствовал, что его босые ноги касаются неровностей пола. Неужели это навсегда? Тогда можно ведь истечь кровью, случайно наткнувшись на острый предмет и даже не заметив этого. Или ободрать плоть до самый костей.
– Робот? – позвал он. – Эй, робот, помоги мне!
Но еще до того как появился механический человек, еще две насадки опрыскали его, и он почувствовал, что его нервные окончания ожили с такой чудесной интенсивностью, что он в тот же момент испытал оргазм. Немного отдышавшись, он двинулся прочь, отвергнув помощь робота. Пробираясь дальше, он очутился между двух зеркальных стен и оказался в ловушке. Он метался меж зеркалами, а они поворачивались, наклонялись, изгибались.
Наконец, упав на пол, он выполз из этого ада. Как могло все это сохраниться, если мир пережил столько геологических сдвигов, если сами континенты изменили свои очертания? Он пришел к заключению, что весь этот тоннель-мир только иллюзия. Передвинувшись в другое скопление улиц и галерей, он увидел совсем иную архитектуру, более жесткую, менее впечатлявшую, чем предыдущая, но украшения и поверхностная структура построек несомненно была более высокого порядка. Из каждого угла выкатывались роботы, предлагая свои услуги, но он помнил о своем роботе, следующим за ним на почтительном расстоянии, и не смотрел на других.
– Куда ушли люди? Почему покинули города? Когда?
Робот задумался:
– Однажды их не стало.
Клей милостиво принял этот ответ. Он дотронулся до кнопки, и из флуоресцентного проектора каскадом полился абстрактный фильм, снятый в трех измерениях. Когда он отпустил кнопку, вихрь цветовых пятен втянулся обратно в проектор с гудящим звуком. Другая комната оказалась игорным залом: хлопающие доски, вращающиеся по ненадежным орбитам колеса, жетоны, маркеры, фишки, эбеновые кости, игральные карты, которые таяли едва он касался их. Дальше какой-то гигантский аквариум, но без рыб. Затем детские игрушки, пустая клетка, маленький запечатанный ящик. Он шел вперед. Струи живого потока предупредили его не пытаться войти в комнату с губчатыми стенами. Он хотел было спуститься по лестнице в нижний уровень, но не прошел и трех ступенек, как оттуда поднялись клубы зеленой пыли, заставивший его ретироваться. Вот место, где роботы разбирали роботов. Он обнаружил мощный экран, показывающий вид мира на поверхности: мягкие холмы и долины, никаких следов мрачной пустыни галлюцинаций, по которой он прошел. Наконец, он наткнулся на дверь, сделанную из толстого металла, похожего на алюминий, она безмолвно отворилась, а подоспевший робот предупредил:
– Дальше охраны нет.
– Как это понимать?
– Если вы продолжите путь в этом направлении, мы не сможем защитить вас.
Клей вгляделся в открывшийся коридор, в значительной степени похожий на предыдущие, но все же более яркий и привлекательный. Изящные здания с фасадами, сверкавшими отраженным огнем прекрасных рубинов, в одном из близлежащих дворов звучит музыка. Он пойдет труда.
Робот повторил предупреждение, а Клей ответил:
– И тем не менее я рискну.
И вот сделан уже первый шаг в запретную зону. Вспомнив о чем-то, Клей обернулся к роботу:
– Когда я зайду сюда, дверь закроется?
– Утвердительно.
– Нет. Я не хочу. Я приказываю тебе оставить ее открытой, пока я не вернусь.
– Строжайшие инструкции во избежание влияния обитателей…
– Забудь. Это – приказ. Сейчас я – единственный человек на планете, и все это построено, чтобы служить людям, а ты всего лишь машина, сконструированная, чтобы делать жизнь людей счастливее и легче, и будь я проклят, если позволю тебе спорить со мной. Дверь остается открытой.
Понятно?
Колебание. Конфликт.
– Утвердительно, – произнес наконец робот.
Клей вошел в коридор за дверью. На шестом шаге он резко повернулся.
Дверь оставалась открытой, а робот ждал возле нее.
– Хорошо, – похвалил Клей. – Запомни: я – хозяин. Она остается открытой.
Во время исследования классических фасадов в этой части тоннеля-мира он пришел к убеждению, что немеханическая жизнь в любом месте подземного убежища забыта. У входа в сияющий дворец лежали восемь маленьких зеленых горошин. Наверно, уронены каким-то грызуном. Там, куда не входят роботы, брала свое дикая жизнь.
Подкравшийся поближе Клей разглядел возможного производителя горошин: животное типа хорька, двигающееся на коротеньких ножках и тянущее по земле голый лиловый хвост. Спина усажена глазами. Клей осознал жестокий и целенаправленный разум в этой твари. Еще один сын человеческий? Нет. В нем нет ни грамма человечности. Животное побежало в глубь прохода. Клей преследовал его. Внезапная атака. Возможно, невидимая охота? Хорек вцепился всеми ногами и хвостом, погрузил челюсти. Стал жевать. Очевидное наслаждение. Несчастная маленькая жертва, пиршество. Наконец все кончено; тварь затащила свою невидимую жертву в альков и появилась, уронив еще несколько зеленых горошин. Поспешно удрала. Клей двинулся далее.
В этом месте роботы не поддерживали порядок. Влажный, густой воздух напоминал протоплазму. Со стен свисала паутина, в центре ее затаились хищники: волосатый синий омар. Голодно улыбнулся. Проскользнув мимо его логова, Клей вошел в великолепный двор, где мурлыкал и блистал фонтан излучения. Здесь множество машин, похожих на те, что остались за дверью, хотя двух одинаковых он еще не видел. Перед ним появилось изогнутое зеркало, чья глубина казалась соблазнительно мягкой и гудящей, как вход в сказочную страну. Он протянул вперед пальцы, чтобы потрогать шелковистое стекло, но, подумав, отдернул их.
– Что ты делаешь? – спросил он машину. – Вещи должны иметь на себе наклейки типа «Выпей меня» или «Для галлюцинаций нажми эту кнопку» или что-то в этом роде. Нельзя ожидать, что незнакомцы догадаются о предназначении машин. Они могут навредить. Или что-то сломать.
Когда он закончил говорить, послышалось скрежетание, ворчанье, бульканье, оформившееся наконец в исходящий изнутри зеркала звук его собственного голоса, переделанный, отраженный и заключенный в форму кричащей сложной симфонии:
– Галлюцинации наклейки иметь словно незнакомцы нельзя ожидать «Нажми эту кнопку» или или или должны иметь «Выпей» вещи повредить повредить повредить догадаются могут догадаться догадаться догадаться сломать или «Нажми» «Нажми» «Нажми» словно незнакомцы здесь на себе на себе «Для» что-то в этом роде наклейки «Кнопка» повр нак ожид нег ело не дать то мать вредить «Нажми эту кнопку» а а а а редить «Галлюцинаций» накомцы.
Затем наступила тишина.
Потом машина все повторила. Тройная фуга. Модуляция в миноре. Спикатто.
Ослепительная доминанта. Кодетта перед вступлением третьего голоса.
Транспозиция тональности. Аллегро нон джокозо. В комнате раздавалось эхо музыки его слов.
– «Нажми!» Оод! Люцина! Пей!
Вариации ad libitum.
– Оо оо оо оо оо оо оо.
Соната квази и фантазия. Портаменто. Сфорцандо. Сфогато. Фортиссимо. Он побежал. Музыка преследовала его в коридоре. Легато! Долорозо! Даль сеньо!
Ажитато!
– Повредить! Повредить! Повредить!
Он бежал, спотыкаясь, поднимаясь, снова бежал. Записывающая машина извергала раскалывающие воздух звуки. Он завернул за один угол, другой, третий, продолжая бежать, даже когда звуки замерли вдали. Резко затормозив, он заскользил по полу. Коридор перекрыл крупный зверь. Он походил на палатку: зеленая кожа свисала складками, а размерами вдвое превосходил Клея. Зверь переваливался на крошечных желтых лапах, похожих на лапы утки. Из груди выступали до смешного маленькие ручки; над ними виднелась щель рта и два больших блестящих глаза. Глаза смотрели на Клея: в их подмигивании чувствовался юмор и несомненный разум и холодная злоба.
Зверь и Клей молча смотрели друг на друга. Наконец Клей смог произнести:
– Если ты – человеческая форма, то я претендую на родство. Я – более древний вид, прародитель. Пойманный временной ловушкой.
Глаза еще более оживились и удивились, но ответа не последовало.
Создание все приближалось. Несмотря на свою величину, оно казалось безвредным, тем не менее голый и невооруженный Клей из осторожности потихоньку отступал. Не поворачивая головы, он нащупал дверь, открыл ее и шагнув через порог, захлопнул и навалился на нее, наблюдая в большое окно за передвижениями твари по коридору. Огромный зверь не сделал попытки открыть дверь. Очевидно у него были сейчас другие намерения, ибо он обратил внимание на прикрепленное к колонне в дальнем конце коридора гнездо. Щель рта раскрылась и оттуда показался черный язык, похожий на хобот, в несколько ярдов длиной, на конце которого торчали три скрюченных пальца. Он ощупал ими гнездо, построенное из блестящих полосок пластика.
Когда пальцы постучали по гнезду, оттуда выскочили головы: возможно детеныши того животного, напоминавшего хорька. Шесть черных мордочек разъяренно извивались. Они атаковали язык, один из их спрыгнул на язык и вонзил в него свои ярко-желтые клыки, затем прыгнул обратно. Крупный зверь немного втянул язык, охлаждая его на воздухе. Потом язык вернулся к гнезду и возобновил свои исследования. Молодые хорьки подпрыгивали и кружились, но в это время язык резко схватил одного из них поперек живота и потащил к ждущему рту. Маленькие жестокие коготки напрасно скребли и царапали язык.
Он уже был во рту, когда с охоты вернулась мать-хорек и, оценив всю сцену, бросилась на огромного хищника. Через дверь до слуха Клея донесся визг, но он не понял чей. Разгневанная мать кусалась, царапалась, дралась.
Извивающийся, как возбужденная змея, язык поднимался и опускался, пальцы нащупывали хорька, стараясь отбросить его прочь. Но маленький зверек двигался слишком быстро. Стремительно прыгая, он ускользнул от слепых пальцев, кусая их, когда они приближались слишком близко. Хорек обнаружил, что его враг легко уязвим, в нескольких местах проткнул его кожу и наконец проделал под одной из верхних лап крупного зверя отверстие, достаточное для того, чтобы пролезть в него. Он забрался в плоть зверя, словно планируя добраться до желудка и освободить проглоченного щенка. Теперь ход борьбы изменился. Морда, плечи, половина туловища хорька исчезли в теле врага. Глаза зверя-палатки утратили свой плутоватый юмор – в них сверкала агония. Высунутый на всю свою огромную длину язык конвульсивно хлестал стену. Зверь подпрыгивал на утиных лапах, он безуспешно пытался достать зубастого захватчика маленькими бесполезными ручками, он терся о колонны, издавал крики боли, в жутком расстройстве катался с боку на бок. Его гибель была неизбежной.
Но гибель пришла совсем с другой стороны. Внезапно в коридоре появилось третье существо – рептилия, почти динозавр. Оно передвигалось на колоссальных, словно стволы деревьев, ногах с когтями на концах и тащило за собой мясистый хвост. Передние лапы чудовища были короткие, но мощные, морда выдавалась вперед. Зубы, а вернее жуткие клыки, были так многочисленны, что преувеличивали смертельную опасность вновь прибывшего, вобрав все наиболее жестокое в его природе. Над мешаниной зловещих лезвий сверкали ледяным блеском два больших ярких глаза. Кто этот гнусный тиранозавр? Что за шутка эволюции, повернувшей вспять, сделавшей петлю в этих ухоженных коридорах? Монстр взревел, его голова касалась потолка, он поднял зверя-палатку, словно тот ничего не весил. Два надменных удара передних когтей и несчастный зверь раскололся надвое. Освобожденный хорек, залитый черной кровью, скользнул в свое гнездо. Динозавр, ссутулившись, принялся пожирать зверя, отправляя в свою пасть целые глыбы мяса. Рвал на клочки и сопел от удовольствия. Притаившись в безопасности за дверью, Клей наблюдал за ним, пораженный не странным убийством, а посланием, шедшим из разума чудовища. Это была не рептилия, а еще один сын человеческий.
– Ты из Едоков? – спросил Клей мысленно, и ночной кошмар ответил, не прерывая пиршество:
– Итак, мы знакомы.
Мысли Едока плыли, словно айсберги в сером море. Контакт поверг Клея в ужас. Он отпрянул к дальней стене и уговаривал себя, что Едок слишком велик, чтобы войти в комнату. Но дверь распахнулась. Злобная морда просунулась в проем, хотя туловище Едока осталось в зале. В блестящих глазах Клей увидел свое отражение.
– Человек? Древняя форма? – спросил Едок.
– Да. Ловушка времени…
– Понятно. Резкое разочарование. Мягкая розовая штучка. Бесполезная.
Клей ответил:
– Люди были созданы слабыми, чтобы могли развиваться их умения и рефлексы. Если бы у нас с самого начала были твои когти и зубы, могли ли мы когда-нибудь изобрести нож и молоток, долото и топор?
Едок засмеялся. Он немного просунул морду в комнату. Клей заметил, что гладкий пластик стены вокруг дверного проема начал трескаться. Эта тварь сожрет его в три глотка.
– Я тоже человек, – хвастался Едок. – Принявший форму животного.
Принявший форму силы.
– Сила в преодолении физической слабости умом, – сказал Клей. – А не в том, чтобы взять звериную силу.
– Давай испробуем мои зубы против твоего ума, – предложил Едок. Он продирался через дверь – очевидно, ненасытный желудок искал еще мяса.
– Твои собратья этой эпохи сосуществуют без убийства. Им не нужна пища.
Почему же ты убиваешь? Почему ты должен есть?
– Это мой выбор.
– Выбор вернуться к примитивизму?
– Разве я должен быть как другие?
– Другие свободнее тебя, – настаивал Клей, – Ты зависишь от нужд плоти.
Ты – не шаг вперед в эволюции. Ты – анахронизм, атавизм.
Дверной проем трещал.
– Зачем было вытаскивать людей из дерьма, если они сами опять стремятся стать чудовищами?
Ярость давила на стену. По ней бежали трещины.
Едок сказал:
– Здесь нет никакой цели. Никаких ограничений. – Щелкнул зубами.
Просунул в комнату одну руку. – Мы выбрали свою форму в то время, когда захотели этого. Зачем нам сидеть и петь? Зачем играть с цветами? Зачем выполнять Пять Обрядов? У нас своя дорога. Мы – часть природы вещей.
Монстр протянулся через дверь, вынеся полстены.
Открылась широкая пасть. Сверкнули страшные зубы. Клей заметил в углу комнаты, противоположном двери, маленький люк еще во время беседы с чудовищем, и теперь ринулся к нему. Обнаружив, что он открыт, с великим облегчением скользнул в него, спасаясь от жуткой пасти. Отступление Клея сопровождалось ревом Едока. Теперь он оказался в самой сердцевине обслуживания, темной, затхлой, со спиральными переходами, создававшими запутанный лабиринт. Со временем глаза привыкли к новой обстановке. В галереях обитали животные сотен видов. Экология была непонятна: чем питались травоядные? Искать здесь логику – пустая трата времени. По коридорам, собирая урожай, двигалась по крайней мере дюжина Едоков. У каждого была своя территория. На чужую никто не посягал. Они постоянно охотились и никогда не находили подходящего мяса. Клей научился распознавать их приближение по характерному сопенью задолго до того, как подходил близко, и таким образом, избегал опасностей. Сможет ли он найти обратную дорогу к оставшейся открытой двери? Сможет ли вернуться невредимым в ту часть тоннель-мира, которую обслуживали роботы?
Бесконечное блуждание по пересекающимся коридорам. Тело снова покрылось волосами. Впервые с того момента, как он отдал свой голод Хенмер, появилась пока легкая, но явственная потребность в пище. Он познал жажду.
Почувствовал неловкость от своей наготы. Слишком много пыли попало в легкие. Увертываясь от Едоков, он был не в состоянии заметить мелких зверьков, и его несколько раз цапнули за икры и пятки. Переход следовал за переходом, но к знакомой территории он не приближался. Его охватило отчаяние. Он вечно будет скитаться в подземном мире. А если даже удастся выбраться на поверхность, он окажется в той же пустыне галлюцинаций, где его покинул проводник-сфероид. Встреча с Едоком не вдохновляла. Его давило сознание того, что такой зверь является его потомком.
Желая утешиться, он пытался убедить себя, что клевещет на Едоков. Он придумывал их культуру. Рисовал образ Едоков за молитвой, воспламененный рвением и духовной нежностью. Придумал поэзию Едоков. Представлял их собравшимися у стены с развешанными картинами и слушал их мысли об эстетике. Математики, царапающие своими ужасными когтями формулы на пыльном полу. Душа его наполнилась состраданием. Вы – люди, вы – люди, вы – люди, настаивал он, и готов бы по-братски обнять их. Чувство любви переполняло его. Сознание погрузилось в мир Едока, тусклый, фантастический, неопределенный, пересеченный яростными страстями. Мерцая и дрожа, дрожа и распускаясь, он посылает чудовищам свидетельство своей любви, и они собираются вокруг него, исполненные благодарности за этот дар милости, мелодично пощелкивая устрашающими зубами, благодаря за то, что в плоти ночного кошмара он смог различить человеческую сущность. В восторге он беспрепятственно проходит сквозь запутанный тоннель-мир и видит наконец впереди яркие огни и слышит аккорды.
Раздался голос:
– Проходи сюда!
Запели хоры ангелов. Он миновал восьмиугольный дверной проем, и в ноздри ударила сладость свежего воздуха. Это не сон. Он вышел на луг сочной золотистой травы, где ждали его друзья. Хенмер сказал:
– Ты пришел вовремя, чтобы присоединиться к нам в обряде Настройка Темноты.
14
Скиммеры окружили Клея, приветствуя его возвращение. В его честь все шестеро были в женской форме, они целовали, ласкали его, терлись об него.
Хенмер, Ти, Брил, Серифис, Ангелон, Нинамин. Серифис? Серифис. Шанса попросить объяснений ему не дали. Хохоча, его затащили в мелкую лужу посреди луга и смысли пыль тоннель-мира. Вездесущие руки сновали по его телу, словно руки девушек из гарема. Из-за плещущейся воды он не мог хорошенько их разглядеть. Серифис? Вокруг него обвились ноги. Он игриво рванулся навстречу, но союз распался, прежде чем он успел войти. Кто-то терся о под мышку. Кто-то вошел в ухо.
– Хватит! – закричал Клей, но они продолжали свое дело.
Наконец ему удалось подняться, стесняясь эрекции, и выбраться на берег.
Все шестеро были в мужской форме и смеялись. Неподалеку устроился сфероид.
– Серифис? – выпалил он. – Ты – Серифис?
Он обращался к стоявшему поблизости стройному человеку. Серифис кивнул.
В алых глазах появилась новая глубина.
– Да, это Серифис, – произнес Хенмер. – Ему надоела смерть.
– Но…
– Настройка Темноты, – закричала Нинамин.
Все подхватили ее крик и, окружив Клея, повторяли эти слова снова и снова. К ликованию присоединился даже сфероид.
– Ты шел слишком быстро, – упрекнул его Клей. – И бросил меня в этой жуткой пустыне.
Пристыженный сфероид несколько раз поменял цвета и беспокойно повернулся в своей клетке. Но всеобщее веселье быстро сделало ненужным этот обмен обвинениями. Дикий танец казался подготовкой к грядущему обряду, потому что Клей почувствовал, как они вытягивают из земли энергию, ее толчки наполняют их тела. Всех окутал ионизированный покров, позванивающий и посвистывающий. От травы исходило голубое свечение.
Изгибающиеся Скиммеры стремительно изменяли пол туда и обратно, возможно, не в состоянии удержаться в одной форме сейчас, когда они сконцентрировались на другом. Немного обескураженный, он слонялся среди группы. Небо потемнело, солнце закатилось так стремительно, словно его толкнули, и сквозь тучи гудящих электронов засверкали звезды. Он подошел к Серифис. Она была в женской форме и двигалась вперед-назад, вперед-назад, не покидая крошечного участка земли величиной в три квадратных фута. Руки ее описывали сложные кривые. С кончиков пальцев капали бледные искры.
– Ты готова была умереть, да? – спросил Клей.
Не прерывая свой шаг, она произнесла с легким вздохом:
– Я тебе все расскажу.
Он попал в такт ее движениям.
– Куда ты ушла? Что это было? Как нашла обратный путь?
Подняв руки, она облила его искрами, которые шипели и трещали на коже.
– Позже. Обещаю хорошие новости о смерти. Но сейчас мы должны настроить Темноту.
– А мне можно участвовать в обряде?
– Ты должен, – сказала она, – должен, должен, должен.
Из самого сердца мира рванулся поток энергии, он поднялся яркой голубой колонной, словно майский шест посреди луга. Ослепительные потоки силы торчали из него. Серифис уцепилась за один из них, Хенмер за другой, Нинамин, Ти, Брил, Ангелон. Сфероид, что-то сообразив, позволил одному блестящему лучу проникнуть в клетку. Клей минуту колебался, а затем схватил поток. Он узнал это ощущение: чувство растворяющейся плоти, которое он испытал, когда давным-давно Хенмер взял его с собой парить с планеты на планету. Но теперь структура ощущения была ближе и уже и вместе с тем интенсивнее. Он поднимался, он, Хенмер, Серифис, Ангелон, все они стали единым пламенем, поднимавшимся вверх, расширявшимся в небесах и почти мгновенно оказавшихся вне пределов земной атмосферы. Клей видел, как внутри его сонно вращается планета, окутанная складками голубой дымки.
Зона дневного света сместила ее, в этой капле гудели крошечные частицы.
Другие миры цеплялись и вращались, как им и надлежало. Ему захотелось снова посетить Юпитер и сдаться его тяжелому покрову. Он мечтал поплавать в туманах Нептуна. Но вскоре понял, что в этом путешествии нет остановок.
Планеты пролетали мимо и терялись вдали, словно слабые огоньки в ночи, а потом и вовсе исчезали. Потеряв все миры, он заплакал. Слезы свободно бежали, пробиваясь сквозь твердость, вращаясь еще быстрее, приобретая момент, всасывая энергию из корней галактики, летя в ночи, и одна за одной загораясь неожиданным сверканием. Скоро они затмили сияние солнца. Он создал ожерелье из звезд.
– Да, – Хенмер бормотал где-ото близко, – Мы здесь.
Их группа висела перед морозным ликом Вселенной.
Как бы он хотел сейчас знать астрономию. Ведь на звездах нет этикеток.
Как узнать, где он? Что за ужасная красная звезда выросла в огромную, все увеличивающуюся раковину слабого газа? Что это за яростный голубой сигнальный огонь, разрывающий пространство своей мощью? Это куча смолянистого пепла? Массивный белый карлик? Мерцающий оранжевый глаз?
Тройное солнце? Рябая блестящая туча?
– Как их зовут?
И кто-то – Хенмер? – ответил:
– Яйцо, Аист, Губа, Жаба, Кровь, Море и Полоска.
– Нет. Нет. Старые названия. Сириус, Канопус, Вега, Капелла, Арктур, Ригель, Альтаир, Бетельгейзе. Спика? Денеб? Альдебаран? Антарес?
Ему назвали другие имена, возбужденно указывая на вспышки энергии:
– Кондрон. Тонкий. Первый. Плоский. Каменный. Слепой.
И эти названия Клей отверг. Он кипел от негодования. Где он? Где эти звезды? Бета Лиры! Тау Кита! Эпсилон Орига! Гамма Леонис! Он висел в пространстве, а звезды звенели на темной стене перед ним. Он мог их потрогать, ласкать, но не мог их назвать. Вот одна желтая, как его солнце, звезда, но она чудовищно извергала потоки света в пространстве. Вот лишенная планет голубая печка, посылающая в черноту безумные волны энергии. Вот некий красный гигант, нежно собравший под свое крыло сотни миров. И вот. И вот. И вот. Мертвые звезды. Карлики. Двойные звезды.
Взрывающиеся звезды. Медные звезды. Робкие звезды. Пыльные звезды. Кометы.
Метеоры. Пылинки. Луны. Танцующие звезды. Коллапсирующие звезды.
Сталкивающиеся звезды. Где кончается Вселенная? Какого цвета Земля, лежащая за пределами этих стен? На каком языке там говорят? Какие вина пьют?
Космос наполняли нестройные звуки, и он плыл, озадаченный, покрывая целые парсеки, перемещаясь меж безымянными звездами. Каждая пела ему в своей тональности. Каждая создавала собственную шкалу. Гармонии не было.
Порядка не было. Причины не было. Он растерян, беспомощен, оглушен, принижен.
Хенмер по-прежнему был спокоен:
– Теперь начинается Настройка Темноты.
И она началась. Наивысшее усиление – трудно, но необходимо. Клей ощущал близко присутствие остальных, они обнимали его, смешивались с ним: отдельными усилиями добиться этого было невозможно. Он одолжил им свою силу. Они начали организовывать звезды. Звон и хлопки, свист и лязг, треск и шум передаваемой энергии должны были быть укрощены. Терпеливо причесывали они запутанные частоты. Сортировали и подбирали окраски.
Усиливали скрюченную вибрацию и классифицировали кучу пищащего излучения.
Работа шла медленно и трудно, но в ней был и восторг. Энтропия – враг. Мы вели войну на ее территории и побеждали. Вот! Теперь блистающие ряды приобрели форму! Теперь из хаоса получился порядок! Не все еще закончилось: нужна тончайшая регулировка, здесь манипуляция, там транспозиция. Выпирали еще несколько рычащих диссонансов. Что-то отстало, не все еще заняли свои места. Но слушай! Слушай! Возникли мелодии!
Настройка была гибкой и хитрой, Космос запел. Мы молоточек, они ксилофон, и слушай песню! Звон, дрожь, сверканье: Вселенная безмятежно двигалась со своей ношей, Космос наполнила гармония.
Теперь он восторгался звездами.
Их огонь был холоден. Покровы мягкими. Музыка чистой.
А мы – сыны человеческие, настройщики тьмы.
Он смотрел на звезды и приветствовал их. Окликнул Бетельгейзе, Капеллу и Альфесса; Мирцан и Мулифен, Везен и Адгара; Тубан, Поллукс, Денебола, Беллатрикс, Шелиак, Сулафат, Аладфар, Маркаб, Муфида, Поррима, Поларис, Затиах, Мерак, Дубе, Мизар, Алькаид. Он приветствовал Эль-Риша, Альнилам, Асцеллу и Нунки, он черная радость из Аль-Джебга, Аль-Гейба, Мебсута, Мекбуда; он установил перезвон Миры, Мимозы, Мезартим, Менкар. Все солнца пели в великолепном унисоне: Садалмалик, Садалсуд, Садахбия, Сак Сахиб Альма, Регулус, Алгол, Наос, Анкаа. Он и сам присоединился к песне.
Слушайте, сказал он, я парю здесь в пространстве, я – человек, рожденный женщиной, который шел вперед, полз и учился стоять, я, который в матке имел жабры, я, которому отведены три дюжины лет и десять, я, который страдал и знал боль и одиночество. Я стою перед звездами. Я ловлю их мелодии. Я – пришелец из прошлого, изгнанник, жертва: вот я. С моими товарищами. С сынами человеческими. Так ли я мал? Так ли я слаб? Пойте!
Наполните Вселенную громом! Теперь деревянные духовые, медные, струнные, ударные! Еще и еще, еще и еще!
Он растянулся в Космосе от края до края. Смеялся. Ревел. Ласкал солнца.
Насвистывал. Рыдал. Выкрикивал свое имя. Ликовал.
А настроенные звезды перезванивались.
И когда наступил нужный момент, Хенмер спокойно сказал:
– Все сделано. Теперь можно возвращаться.
15
– Смерть, – напомнил он Серифис. – Рассказать. Ты обещала. Все о смерти.
– Это был мир, – ответила она. – Я была пустой. Словно сон.
Они плескались всемером в озере темного меда. Оставшийся в одиночестве сфероид скучал, сожалея о возвращении из путешествия к звездам. Мед стекал с огромных морщинистых деревьев, чьи ветви гнулись под тяжестью собственного сока. Он проникал через кожу внутрь, приглушая свечение Скиммеров. Случайно попробовав несколько капель, Клей услышал в ушах жужжание. Сейчас все Скиммеры, кроме Хенмер, были в женской форме. Хенмер, кругами плавал вдоль берегов озера.
Клей продолжил расспросы:
– Ты видела там что-нибудь? Что ты осознавала там?
– Пустоту.
– Но ты понимала, что существуешь где-то?
– Я понимала, что не существую.
– Что ты чувствовала?
– Я чувствовала бесчувствие.
– Нельзя ли конкретнее? – выходя из себя, попросил Клей. – Я хочу знать, на что это похоже.
– Умри и увидишь, – предложила Серифис.
– Умри и увидишь, – пробормотала Нинамин.
– Умри и увидишь, – сказала Ти.
– Умри и увидишь, – от Ангелон.
Но от Брил:
– Увидишь и умри.
Все рассмеялись. Хенмер сказал:
– Мы все умрем, и все увидим.
– А вскоре вернетесь обратно?
– Думаю, нет, – лениво протянул Хенмер. – Это бы все испортило.
– Это – сверкающее королевство, – сказала Серифис. – Там соединяются все вещи, как все цвета соединяются, чтобы создать белый. Это место вне всех мест. Это было – само. С яркими стенами. С белизной. С небом, спустившимся до горизонта. И все мы были ничто. А вскоре забыли себя. Я была не Серифис, и они не были теми, кем были раньше, и мы блистали. Мы блистали. А потом я вернулась.
– Нет, – Клей в замешательстве плеснул медом. – Не верю. Смерть есть смерть и после нее ничего нет. Значение слова. Конец существования. Это не место. Ты нигде не была.
– Была.
– Значит, ты не смогла умереть, – настаивал он.
– Серифис умерла, – сказал проплывающий со скрещенными ногами Хенмер.
– Я умерла, – сказала Серифис, – и ушла. И была. И вернулась. И рассказываю вам об этом. Место, место, место!
– Иллюзия, – заупрямился Клей. – Как и путешествие к звездам. Как скольжение к сердцу земли. Как подъем моря. Ты придумала место смерти, отправилась туда, и оно тебе понравилось. Но это – не смерть.
– Это была смерть, – сказала Серифис.
Ти и Нинамин подошли ближе.
– От ваших ссор скиснет мед, – заметила Ти.
– А решение очень простое, – сказала Нинамин. – Когда мы пойдем умирать туда, где умерла Серифис, пойдем с нами, ты сам все увидишь и узнаешь правду.
– Я же не Скиммер, – проворчал Клей. – Когда я умру, я буду мертв и не вернусь сюда.
– Ты уверен? – удивилась Брил.
– Я думаю да.
– Как ты можешь знать, когда ты никогда там не был? – спросила Ангелон.
– А Серифис была, – добавила Ти.
– Мы верим Серифис, – сказала Нинамин.
Он был в меньшинстве. Они спорили, как дети. Он не мог их убедить. Эта болтовня о смерти и возвращении из смерти сделала его напряженным и стесненным.
– Эта смерть была маленькой, – объявила Серифис. – Мы должны попробовать и большую. Он прав, и я права: это была смерть, но не полная смерть. Может, этого недостаточно. Чтобы узнать, что такое смерть, мы должны умереть на самом деле. Когда придет время.
– Хватит.
– Мы тебе надоели? – спросил Ангелон.
– Мне надоела смерть, – сказала Серифис. – Та моя маленькая смерть. Это было красиво, но надоело.
– Мы тоже красивы, – подвела итог Нинамин. – Может, и мы становимся утомительными?
– Вы мне не надоели, – заверил он их. – Вы давите на меня. Болтая о смерти. Об умирании.
– Ты сам просил, – упрекнула его Серифис.
– Я не хотел.
– Может, не будем говорить об этом? – спросил Хенмер.
Клей растерянно уставился на него. Он потряс головой и обнаружил источник своего возбуждения: он решил, что со стороны бессмертных играть со смертью было просто наглостью. Когда его родные всегда жили под этим жестоким приговором. Для нас смерть была не игрой. Он не думал, что Скиммеры предпочли бы умирать. Смерть несовместима с их природой, для них умереть значило бы нарушить эстетику, нарушить законы природы. И они играли этой мыслью, забавлялись в своем бессмертии. Они дразнили его мимолетностью, предлагая свои драгоценные жизни. А я их люблю, понял он.
– Ты одинок среди нас? – спросила Нинамин.
Над ними скользнула лавандовая туча. Начался внезапный бурный дождь, оставляя на поверхности меда отметины, словно следы пуль. Поднимались и опадали гейзеры темной жидкости. Во время бури никто не говорил. Мелькали зеленые молнии. Загремел гром; и вдруг возник могучий звук, в котором Клей быстро распознал плач Неправедной. Познакомлюсь ли я, наконец, с этой досадной богиней? Рыдания прекратились. Капли падали менее бурно. На вязкой поверхности медового озера разлились лужи сияющей воды. Скиммеры придвинулись поближе к Клею, как бы желая его защитить.
– Помечтаешь с нами? – спросила Ангелон.
– О чем?
– Помечтаем о твоем мире, – она безмятежно улыбнулась, – потому что ты одинок.
16
Он закрыл глаза. Его взяли за руки и повлекли в лоно озера. Они грезили без сна и он грезил с ними. Они грезили о его мире, ибо он был одинок.
Они видели для него Египет. Белые пирамиды и рычащие сфинксы, скорпионы на горячем красном песке, колонны Луксора и Карнака. Фараоны, Анубис и Сет, Осирис, Гор, Ра. Они представляли Ласко и Альтамир, мерцающие светильники из жира мамонта, художник левша, рисующий охрой на стене пещеры, стада волосатых носорогов, колдунов в их шкурах и раскраске. Они воображали ему золоченые купола Византии. Колумба, попавшего в качку на море. Статую Свободы с мечом в руке. Они намечтали ему Луну с отпечатками ног на поверхности и неподвижными металлическими пауками. Рощу деревьев, Эйфелеву башню, Большой Каньон в Колорадо, коралловый пляж в Санта-Крус, мост Бей на восходе солнца, Ривьеру. Намечтали пингвинов и доле, мастодонтов и моа, намечтали львов и тигров, кошек и собак, газелей, пауков, крыс. Они мечтали об автострадах. О тоннелях. О канализационных трубах. О метро. Бенедиктине и Шартрезе, коньяке, бурбоне, виски.
Линкольне. Вашингтоне. Наполеоне. Он хватал проплывающие фрагменты, обнимал их, отпускал и тянулся к новым. Течение было обильным. Они мечтали о его друзьях и семье, доме, обуви. Они мечтали о самом Клее и посылали его проплывать мимо себя. Они вытаскивали из волшебного горшочка множество интересных вещей. Они дали ему Крестовые походы, кинофильмы, «Нью-Йорк Таймс», Понто Веккьо, Девятую симфонию, Церковь святого Сепулькара, вкус табака и мемориал Альберта. Скорость увеличивалась. Воспоминания душили его. Озеро наполнилось обрывками прошлого. Они были очарованы и восхищены, то и дело спрашивая, что это? кто это? как это называется?
– Ты рад увидеть все это снова? – прошептал кто-то. – Ты думал, об этом забыли?
Клей застонал. Сон длился слишком долго.
И наконец, он закончился. Мечты исчезли. Он наугад схватил Нинамин и прижал ее к себе, пока не прошел спазм ужаса.
– Ты испугался? Волнуешься? Тебе грустно?
17