— Иди сюда, — позвала Кэрол. — Ляг рядом.

— У тебя теперь и поп в батальоне объявился?

Твердохлебов повернул голову — рядом с ним сидели майор Харченко и двое солдат-особистов.

Фосс осторожно присел на край койки, снял вещмешок и вытянулся рядом с ней, полуживой от усталости. Несколько секунд спустя он крепко спал.

— Почему поп? Солдат-доброволец, — пожал плечами Твердохлебов.

Всего десять миль. Посмотрим, как ты их пройдешь.

— Почему этот солдат в рясе?

Десять миль туда, десять обратно. Но на второй половине ему предстояло не только заставлять себя идти вперед, но и помогать Кэрол.

— Подберем обмундировку, переоденем.

Солнце едва поднялось, когда они тронулись в путь, но его лучи становились все жарче. Они шли, словно автоматы, не замечая ни времени, ни пройденных миль.

— Кто разрешил? — бесстрастным голосом спросил Харченко. — Я тебе уже говорил, чтобы этот поп ко мне явился?

— Нам повезло, — в какой-то момент сказал Фосс. — Я мог посадить звездолет где угодно. В двадцати милях, а то и в двухстах. А так до него только десять миль.

— Не успел прислать. Да он никому не мешает, гражданин майор.

— Только десять, — эхом отозвалась Кэрол.

— Хватит дурочку передо мной валять. Что он читает?

— Только десять.

— Евангелие, кажется…

Они часто отдыхали. Текли часы, но Фоссу казалось, что сил у него прибавляется, словно его тело приспосабливалось, адаптировалось к повышенной гравитации. Он понимал, что это иллюзия, но все же идти назад было неизмеримо легче.

Солнце прошло зенит и покатилось вниз. Где-то впереди лежала колония, там находился и звездолет.

— Кто разрешил?

Где-то впереди.

— Да никто не разрешал. Он сам инициативу проявил.

Они пришли туда еще засветло.

— За такую инициативу мне яйца оторвут, ты понял?

Адапты встречали их у дороги.

— Да за что, гражданин майор? У нас ведь свобода вероисповедания. Кому какой вред?

— Выпрямись, — прошептал Фосс. — Не сутулься. Притворись, что ты возвращаешься с легкой прогулки.

— Постараюсь, — отозвалась Кэрол. — Но мне так тяжело.

— Немедленно прекратить это издевательство! — Харченко резко встал. — Попа этого утром пришлешь ко мне.

— Потерпи. Еще несколько минут, и мы подойдем к звездолету.

Он узнал некоторые лица. Вот комендант Холдейн, его жена, адапт, который сбил его с ног, другие насмешники. Они молча смотрели на него.

Следом за майором встали солдаты.

— Я вернулся, — сказал Фосс, когда они подошли поближе. — Вместе a женой.

— Если бой не начнется, — сказал Твердохлебов.

— Вижу, — холодно процедил Холдейн.

— Значит, пришлешь после боя, — повысил голос Харченко.

— Я просто подумал, что вы должны знать об этом. Я не хочу, чтобы вы понапрасну беспокоились обо мне.

— Если его не убьют, — улыбнулся Твердохлебов.

— Мы не беспокоились, — пожал плечами Холдейн. — Нам это безразлично.

Харченко совсем разъярился. Еле сдерживаясь, процедил:

Но Фосс понимал — это ложь. По их нахмуренным лицам и горящим глазам он мог судить, что его возвращение задело их за живое.

— Немедленно прекратить этот дурман! Ты слышишь, комбат, я приказываю.

Его, слабака, они послали умирать в пустыню, а он вернулся живым. Он побил их всех. Один землянин.

Твердохлебов тяжело встал, стал медленно пробираться между сидящими солдатами к отцу Михаилу, который продолжал гудеть своим баритоном, почти не глядя в раскрытое Евангелие, потому что текст знал наизусть:

— Извините, — сказал Фосс, — но вы загораживаете мне дорогу. Я хочу пройти к звездолету.

— …Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй. А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействует с ней в сердце своем. Если же правый глаз соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело было ввергнуто в геенну…

Трое адаптов, стоящих на пути, не сдвинулись с места. Фосс почувствовал, как напряглась рука Кэрол. Неужели их беды еще не кончились, в отчаянии подумал он.

Твердохлебов подошел к отцу Михаилу и что-то пошептал ему на ухо. Тот умолк на полуслове, вытаращил на комбата большие глаза, прогудел:

— Отойдите! — крикнул Фосс. — Дайте нам пройти.

— А законом не запрещено.

Повисла напряженная тишина.

Твердохлебов опять что-то пошептал священнику, и тот с громким вздохом захлопнул Евангелие, крикнул:

— Пропустите его, — сказал Холдейн.

— Все, граждане солдаты, религиозная лекция закончена!

Насупившись, адапты расступились. Фосс и Кэрол направились к звездолету. Они едва переставляли ноги, но Фосс уже не сомневался, что худшее позади.

Солдаты зашевелились, зароптали сдержанно.

Харченко быстро пошел прочь с поляны, особисты поспешили за ним.

Пройдя двадцать шагов, он обернулся. Адапты смотрели ему вслед.

— А вот если я гляжу на бабу и нравится она мне, то что, уже согрешил, да? — весело спросил Леха Стира.

— Спасибо за все, — усмехнулся Фосс. — За вашу «добрую» помощь.

— Сразу глаз себе вырви, — посоветовал кто-то.

Он встретился взглядом с Холдейном, и тот отвел глаза. Этого и ждал Фосс. Землянин схватился с адаптом в его мире и победил. Об этом сказал Фоссу взгляд Холдейна.

— Ты лучше картишек своих опасайся, Леха.

Он втолкнул Кэрол в звездолет, влез сам. Прежде чем захлопнуть люк, Фосс еще раз взглянул на адаптов. Они все еще смотрели на него, словно не могли поверить, что он действительно вернулся живым.

— А про картишки там ничего не сказано! — обрадованно ответил Стира, и все засмеялись.

Фосс широко улыбнулся. В следующий раз, когда какой-нибудь землянин окажется на Сандовате IX, к нему отнесутся с большим уважением.

— Хватит болтать! Лопаты разобрали и за работу, подельнички! — скомандовал Глымов, подходя к солдатам. — Артиллеристам надо бруствер накопать.

— Счастливо оставаться! — крикнул он на прощание, задраил люк и прошел в рубку, чтобы ввести в компьютер программу взлета.

Солдаты нехотя поднимались…





Будто и нет войны — такая тишина стояла вокруг. Отблески восхода выплеснулись на восточную часть небосвода, и показался край горячего новорожденного солнца. Крупные частые капли росы выступили на стволах орудий, автоматов и противотанковых ружей. Штрафной батальон спал сладким сном, только дозорные подремывали в своих неглубоких окопчиках, вырытых перед позициями метрах в пятидесяти.

Глымову снилось давнее… как прятался он в магазинной кладовке, прижав к себе молоденькую продавщицу и приставив к ее горлу нож, другой рукой зажимая рот. Они стояли за пирамидой мешков с картошкой, вжавшись в угол. Огромные от ужаса глаза продавщицы светились в полумраке. Сквозь приоткрытую дверь падала полоса света, слышались голоса: