– Тогда мне надо торопиться, док. Ведите меня к ней.

— Возможно.

— Ты возьмешься?

– И все же, что вы задумали, Брайан?

— Вряд ли, — сказал я, — В начале кампании всегда весело. Ежедневное муниципальное правление — грязная скука. Я вернусь к своим привычным клиентам, как только закончатся выборы.

– Ничего особенного. Я просто отвезу ее к себе домой, и проведу с ней каскадное внушение по составленной вами программе.

Через три дня после выборов Куинн послал за мной и предложил мне пост специального административного помощника, и я принял его без колебаний, без единой мысли о своих клиентах и работодателях, о своей блестящей конторе, полной оборудования по обработке компьютерных данных.

– Это не очень хорошая идея, – хмурится Рабиш. – Лучше оставьте ее в клинике, я сам проведу с ней сеансы.

Лгал ли я Сундаре той ночью? Нет. Я обманывал себя. Мой прогноз был ошибочным, так как самопонимание не было совершенным. С августа до ноября я уяснил, что близость к власти дурманит. Больше чем за год Пол Куинн заразил меня своей энергией. Когда вы проводите так много времени рядом с такой силой, вы вовлекаетесь в поток энергии, вы становитесь энергоманом. Вы не можете оторваться от питающей вас динамомашины. Когда вновь выбранный мэр Куинн нанимал меня, он сказал, что нуждается во мне, я же понял, что еще сильнее он был нужен мне. Куинн был подхвачен огромной волной, блестящим полетом кометы через темную ночь американской политики, и я страстно желал быть в составе его поезда, ухватить часть его пламени, согреться им. Это было так просто и так унизительно. Я свободно мог притвориться, что, служа Куинну, я служу человечеству, что я участвую в великом захватывающем крестовом походе по спасению величайшего из наших городов, что я помогаю вытащить современную городскую цивилизацию из пучины, дать ей цель и жизнеспособность. Я даже был бы искренен. Но к Куинну меня влекла притягательность власти, власть в ее собственном понимании, власть ради власти, власти создавать, формировать и изменять. Спасение Нью-Йорка было частностью; оседлать силу — вот чего я жаждал.

– Нет, док! – решительно перебиваю я. – Для вас эта история уже закончилась. Все дальнейшее будет касаться только меня.

Вся наша группа вошла в новую городскую администрацию. Куинн назначил Хейга Мардикяна вице-мэром, Боба Ломброзо финансовым администратором. Джордж Миссакян стал координатором средств массовой информации, Ара Ефрикян был назначен главой комиссии городского планирования. Затем мы пятеро уселись с Куинном за распределение остальных постов. Большинство имен было предложено Ефрикяном. Миссакян, Ломброзо и Мардикян определяли уровень квалификации, я делал интуитивные аттестации, а Куинн выносил окончательное решение. Таким путем мы добились участия негров, пуэрториканцев, китайцев, итальянцев, ирландцев, евреев и тому подобное в делах города, которые могли возглавить Агентство людских ресурсов, Совет по развертыванию жилищного строительства, Администрацию по защите окружающей среды. Администрацию по ресурсам культуры и множество других.

– И ее, – бормочет он.

Затем мы начали тактично насаждать многих из своих друзей, включая огромное число армян, евреев-сефардов и других иностранцев, в верхних этажах низших эшелонов власти. Мы сохранили лучших людей из администрации Ди Лоренцо — их было не так уж много — и воскресили нескольких несимпатичных, но просвещенных комиссионеров Готфрида. Это было опьяняющее чувство — выбирать правительство для города Нью-Йорка, вытеснять старых кляч и приспособленцев и заменять их предприимчивыми мужчинами и женщинами, которые, казалось, представляли собой этнический и географический сплав, совершенно необходимый кабинету мэра Нью-Йорка.

«И ее», – молча соглашаюсь я.

Моя собственная работа была аморфной, мимолетной: я был тайным советником, создателем предчувствий, аварийщиком, тенью за троном мэра. Я предназначался для того, чтобы используя свои интуитивные способности, вовремя, за пару шагов до катаклизма или катастрофы предупредить Куинна о том, что в этом городе вояки могут обрушиться на мэра, если бюро прогнозов погоды объявит о налете на город снежной бури. Мне платили лишь половину того, что я мог заработать как частный консультант. Но муниципальная зарплата все же перекрывала мои реальные потребности. Было и другое преимущество: по мере того, как Куинн будет подниматься выше, я буду подниматься вместе с ним.



Прямо в Белый дом.

Я почувствовал приближение президентства Куинна в тот первый вечер тысяча девятьсот девяносто пятого года на приеме у Саркисяна, а Хейг Мардикян почувствовал его задолго до этого. У итальянцев есть слово «papabile», им называют кардинала, который возможно станет Папой. Куинн был президентский «папабиле».

* * *

Он был молодой, представительный, энергичный, независимый, так же как сорокалетний Кеннеди, обладал мистической властью над избирателями. Конечно, его не знали за пределами Нью-Йорка, но это не имело особого значения: со всеми городскими кризисами, которые по интенсивности на двести пятьдесят процентов превышают уровень, который был целое поколение (тридцать-сорок лет тому назад, любой, кто справится с должностью мэра в этом городе, автоматически становится президентом). И если Нью-Йорк не сломает Куинна, как он сломал Линдсея в шестидесятых, он станет известен всей нации через год-два. И тогда…



К осени девяносто седьмого года, когда должность мэра была завоевана, оказалось, что я уже сосредоточился (и это полностью захватило меня на шансах Куинна на президентских номинациях). Я чувствовал, что он будет президентом, если уже не в двухтысячном году, то четыре года спустя обязательно. Но одного предсказания недостаточно. Я играл президентством Куинна, как мальчик играет собой, возбуждая себя идеей, манипулируя ею так, чтобы доставить себе удовольствие, получить удовлетворение.

У спящей Ирэн на щеках слезы, а лицо искажено обидой и страданием. Уж не знаю, что за кошмар ей снится, но ее всю трясет – колотит так, что кровать ходит ходуном. Рабиш украдкой вздыхает и тщательно отводит от меня глаза. От меня – пусть и невольной, но все же причины ее страданий. Чувствую в груди нарастающее бешенство и до хруста стискиваю зубы, чтобы не начать ругаться прямо здесь – громко, в голос. Материться и бить кулаками о стены. Огромным усилием воли гашу в себе этот неуместный порыв – только моей истерики еще не хватало. Но это все от усталости и напряжения последних двух дней. А может, и последствия операции на мозге дают себя знать. Ну ничего, мне надо просто немного поспать, и ко мне вернется прежнее самообладание, я уверен.

Откидываю одеяло в сторону, беру Ирэн на руки и поражаюсь, какая же она худенькая и маленькая, словно ребенок.

Скажу по секрету, меня смущало это поспешное планирование. Я не хотел, чтобы люди с холодным УМОМ, такие как Мардикян и Ломброзо знали, что я уже опутан мастурбическими фантазиями по поводу блестящего будущего нашего героя, хотя я предполагал, что они и сами были увлечены подобными мыслями. Я составлял бесконечные списки политиков, которых стоило выращивать в Калифорнии, Флориде, Чикаго, вычерчивал карты динамики национальных выборных блоков, стряпал хитрые схемы, показывающие мощные вихри съезда по выбору кандидата в президенты, разрабатывал бесконечные вариации сценариев самих выборов. Все это, как я уже говорил, захватывало, означало, что я снова и снова, страстно, нетерпеливо, неизбежно, в каждую свободную минуту возвращался к своим анализам и прогнозам.

– Док, помогите открыть дверь, – прошу и сам удивляюсь, насколько спокойно звучит мой голос.

– А вы заберете ее прямо так? В одной пижаме? – спрашивает Рабиш.

У каждого есть навязчивая идея, которая превращается в несущий каркас, составляющий его жизнь: так мы становимся коллекционерами, садовниками, летчиками, марафонцами, пьяницами, прелюбодеями. Внутри каждого из нас одинаковая пустота и каждый заполняет эту пустоту, по-существу, одинаковыми способами, независимо от начинки, которую мы выбираем. Я имею в виду, что мы выбираем для себя то лекарство, которое нам больше нравится, хотя болезнь у нас у всех одна.

– Времени мало. Пусть пока так, а днем я заеду за ее одеждой. Или куплю ей новую. Это все не важно, док. Главное, мне нужно успеть отвезти ее к себе домой, пока она не проснулась.

– Да-да, конечно… Но давайте я хотя бы накину на нее ее пальто. Оно здесь, в шкафу… Вот и все.

– Отлично, док. Спасибо, так действительно гораздо лучше.

Я ложился спать и вставал, мечтая о президенте Куинне. Было за что работать на него. Не только потому, что он безусловный лидер, но он был человечным, искренним и брал на себя ответственность за людей. (Вот оно — его политическая философия была точно такая же, как у меня). Но также я находил в себе потребность вовлечься в успех карьеры других людей — постепенно заменить другого, использовать свое стохастическое искусство во благо другим людям. В этом был своего рода подземный толчок для меня, выросший из сложного чувства голода власти, связанного с ощущением, что я наиболее неуязвим, когда менее всего видим. Я не мог сам стать президентом. У меня не было желания проходить через все эти вихри борьбы, выставления на всеобщее обозрение, на безвозмездный напряженный труд, который публика с такой готовностью взваливает на того, кто ищет ее любви. Но, трудясь на поприще создания президента Пола Куинна, я мог проникнуть в Белый Дом через заднюю дверь, не обнажая себя и особо не рискуя. Вот каковы полностью оголенные корни моей одержимости. Я был намерен использовать Пола Куинна и позволял ему думать, что он использует меня. В сущности, я идентифицировал себя с ним: он был моим вторым я, моей разгуливающей маской, моей кошачьей лапой, моей марионеткой, моим десантом. Я хотел быть президентом, королем, императором, Папой, Далай Ламой. Через Куинна я заберусь туда тем единственным путем, которым могу, я буду управлять человеком, держащим в руках бразды правления и, таким образом, я стану отцом себе, а всем остальным Великим Отцом.

– А сумку с медикаментами и гипноизлучателем не забыли? – спохватывается он.

– Нет. Все в порядке, док. Времени мало. Проводите нас до стоянки, пожалуйста, а я позже заеду к вам и обо всем расскажу. Кстати, ее несколько дней не будет на работе, вы уж не ставьте ей прогулы, ладно?

– Что?! – Рабиш смотрит на меня, вытаращив глаза. – Вы о чем?

– Об отпуске, док, – еле заметно улыбаюсь я. – Не хочу, чтобы она потеряла работу в вашей клинике. Оформите ей отпуск на пару недель, а потом она вернется, и все будет чики-пики.

11

Рабиш молчит, но у него на лице крупными буквами написано:

«Ты или безумец, или…»

– Или, док, или… – Моя улыбка становится шире.

Был морозный день конца марта тысяча девятьсот девяносто девятого года, который начался, как начинался каждый день моей работы на Пола Куинна, но пошел по необычному пути сразу после полудня. Я встал как всегда, в четверть восьмого. Мы с Сундарой, как обычно, приняли вместе душ, обмениваясь заключенной в воде энергией. У нас также был маленький фетиш мыла и мы любили, намыливать Друг друга пока не становились скользкими, как тюлени. Быстрый завтрак, к восьми в Манхэттен. Первая остановка в моей конторе над городом, в моей старой конторе в «Ассоциации Лью Николса», которую я сохранил с костяком штата в свое время по вопросам городской безработицы. Там я раздал типовые анализы прогнозов по мелким административным способам: размещение новой школы, закрытие старой больницы, изменение зональных тарифов, разрешение на новый вытрезвитель для слабоумных алкоголиков в жилом районе. Все это мелочи, но потенциально опасные мелочи в городе, где нервы каждого жителя натянуты и маленькие неувязки быстро вырастают в огромные проблемы. Затем, около полудня я отправился в здание муниципального конференц-зала, чтобы позавтракать с Бобом Ломброзо.

Он усмехается и качает головой, а потом идет открывать дверь. Помогает нам войти в лифт, провожает до стоянки, смотрит, как я укладываю Ирэн на заднее сиденье «Цируса», а сам сажусь за консоль управления.

— У мистера Ломброзо посетитель, — сказала секретарь, — но вы можете войти.

– Ну все, док, мы поехали, а вы отправляйтесь домой и хорошенько выспитесь, – напутствую я его.

Рабиш вздыхает, и я понимаю, что он вряд ли заснет еще как минимум сутки, то есть до часа икс – до того момента, который задан в программе Ирэн как час ее смерти. Зря он так. Но уговаривать его мне некогда, мне срочно надо домой. Плавно поднимаю «Цирус» над стоянкой, выворачиваю к воздушному шоссе, а Рабиш все стоит и смотрит нам вслед.

Контора Ломброзо была подходящей для него сценой. Он высокий, хорошо сложенный человек около сорока, с театральной внешностью, внушительной фигурой с темными вьющимися волосами, серебрящимися на висках, с жесткой, коротко подстриженной бородой, показной улыбкой и энергичными, резкими манерами удачливого купца. Его офис, переоборудованный за его счет по стандартам древних бюрократов, был богато украшен, мебель и вся обстановка в ливантийском стиле: с темными блестящими кожаными панелями на стенах, толстыми коврами, тяжелыми коричневыми бархатными шторами, матовыми бронзовыми испанскими лампами, расставленными повсюду, сияющим письменным столом, сделанным из нескольких сортов темного дерева, выложенным пластинками механически обработанного сафьяна, огромные белые урны китайских ваз и маленький стеклянный буфет в стиле барокко, взлелеянная коллекция средневекового иудейства — серебряные головки, бюсты и указки для свитков закона, вышитые занавески для торы из синагог Туниса и Ирана, филигранные субботние лампы, канделябры, коробочки для специй, подсвечники. Из этого уединения Ломброзо управлял муниципальными доходами, как принц Сиона: горе постигает глупого язычника, который пренебрегает его советом.

По дороге заскакиваю в секс-магазин и прикупаю пару наручников, а также мягкий ошейник с длинной прочной цепью. А потом несусь к дому, паркуюсь и с неудовольствием наблюдаю за утренним оживлением на стоянке. Вот блин! Ну не могу же я тащить Ирэн у всех на глазах! Наверняка кто-нибудь заинтересуется, что это я такое делаю с бесчувственной девушкой, и тогда разборок с полицией не избежать. Что же делать? Переждать, пока все разъедутся по делам? Но Ирэн вот-вот проснется, и тогда… Я точно не знаю, что она сделает при виде меня, но это наверняка будут не вопли счастья.

Решаюсь выбраться из машины, делая вид, что в стельку пьян. Все, конец моей репутации! Впрочем, хрен с ней. Пошатываясь, подхожу к задней дверце «Цируса», открываю и «пьяно» ору:

Его посетителем был похожий на тень маленький человек, пятидесяти пяти-шести лет, незаметная, незначительная персона с узкой яйцеобразной головой, поросшей редкими седыми волосами. Он был одет просто, в старый потертый коричневый костюм времен Эйзенхауэра, что делало Ломброзо в его шедевре портновского искусства похожим на экстравагантного павлина, и даже я почувствовал себя денди в своем каштановом вязаном свитере, который носил уже пять лет. Он тихо сидел, ссутулившись и сжав руки. Он казался незаметным, почти невидимым, из породы урожденных Смитов. Его кожа свинцового оттенка, холодная, дряблая, говорила о духовном и физическом истощении. Время забрало у этого человека силу, которой он, возможно, когда-то обладал.

– Эй, детка, мы уже дома, вылезай!

— Я хочу познакомить тебя с Мартином Карваджалом, Лью, — сказал Ломброзо.

– Ух, Брайан! – слышу удивленный возглас за спиной.

Карваджал встал и протянул мне руку. Она была холодной.

Оборачиваюсь и вижу знакомого. Он мой сосед, живет этажом ниже. Вроде как президент какой-то там компании, и в целом вполне нормальный мужик, разве что не болельщик.

— Очень приятно, наконец, познакомиться с вами, мистер Николс, — сказал он мягким глухим голосом, дошедшим до меня как будто с края вселенной. Необычно устаревшее построение фразы приветствия звучало странно. Я недоумевал, что он здесь делает. Он выглядел каким-то обескровленным, человеком, ищущим мелкой канцелярской работы, или, что более вероятно, каким-нибудь выброшенным за борт жизни дядюшкой Ломброзо, пришедшим сюда за ежемесячным подаянием. Но в берлогу финансового администратора Ломброзо допускались только сильные мира сего.

– Ну, ты и хорош! – присвистывает сосед. – Я тебя даже не сразу узнал. Что это у тебя за хлам вместо мобиля? На какой свалке ты его раздобыл?

– О, Джереми, прив-в-вет… ик… Это мой хлам… Вр-р-ременный… Я вчера малость помял свой «Санвилл»… И вот… пришлось… ик…

Однако, Карваджал не был реликтом, за которого я его принял. Уже в момент рукопожатия он проявил неожиданный поток силы; встав, он стал выше, черты лица напряглись, какой-то средиземноморский румянец сделал ярче цвет его лица. Только его глаза, унылые и безжизненные, выдавали роковую отстраненность.

Я старательно «заплетаюсь» языком. Он вроде верит в мое «пьянство», хотя, если откровенно, актер из меня никакой.

Ломброзо сказал нравоучительно:

– Ты, я смотрю, с вечеринки, – улыбается Джереми. – Хорошо гульнул, от души.

— Мистер Карваджал был один из самых щедрых спонсоров предвыборной кампании, — бросая на меня вкрадчивый финикийский взгляд, говорящий: «Обращайся с ним хорошо, Лью, нам еще нужно его золото».

– Неплохо… – Вытаскиваю Ирэн из мобиля. – Мы с моей подружкой… ик… немного увлеклись… то есть разлеглись… тьфу… раз-влек-лись… А теперь хотим продолжить… ик…

То, что этот неряшливый, нездоровый незнакомец оказался преуспевающим благодетелем кампании, человеком, которому надо льстить, заискивать перед ним и допускать в святая святых делового должностного лица, основательно потрясло меня, так как очень редко я ошибался в ком-либо так глубоко. Но мне удалось вежливо улыбнуться и сказать:

Джереми смотрит на спящую Ирэн и качает головой.

— А чем вы занимаетесь, мистер Карваджал?

– Не думаю, что она способна продолжать.

— Инвестициями.

Я «пьяно» машу рукой, дескать, все в норме, это она так, прикалывается. Беру Ирэн на руки и ковыляю к подъезду, не забывая усердно пошатываться. Не скажу точно, но, по-моему, он стоит и смотрит нам вслед до тех пор, пока мы не скрываемся за толстой дверью подъезда.

— Он один из самых проницательных и удачливых частных лиц, играющих на бирже, — сказал Ломброзо.



Карваджал самодовольно кивнул.

— Вы зарабатываете только на фондовой бирже? — спросил я.

* * *

— Целиком.



— Я никогда не думал, что такое возможно.

— О, да, да, это можно сделать, — сказал Карваджал. Его голос, тонкий и сиплый, раздавался как будто из могилы. — Все, что нужно — это достаточное понимание тенденций и немножко мужества. А вы никогда не играли на бирже, мистер Николс?

С крайним неудовольствием разглядываю свою квартиру. И о чем я только думал, когда одобрял такой дизайн? Ведь квартира оказалась совершенно не приспособленной для содержания пленных! В ней всего одна имеющая дверь комната, и та спальня. (Туалет с ванной, разумеется, не в счет.) Остальное пространство квартиры занимает огромное, причудливо изрезанное углами, арками и ступеньками помещение, которое объединяет и гостиную, и прихожую, и кухню, и кабинет, и даже застекленный зимний сад с мини-бассейном.

— Чуть-чуть. Лишь по-любительски.

Раздраженно чешу в затылке. Вот бляха-муха! И почему я не догадался в планировке предусмотреть хотя бы одну тюремную камеру? Ну, вот как мне теперь быть с Ирэн? Не в сортире же ее запирать!

— Вам везло?

— Пожалуй. Я сам обладаю способностью схватывать тенденции. Но я чувствую себя неудобно, когда начинаются дикие и безумные колебания. Двадцать — наверх, тридцать — вниз. Нет, спасибо. Я предпочитаю надежные предприятия.

В конце концов, решаюсь на компромисс. Надеваю на лежащую на диване Ирэн ошейник, вытягиваю цепь на всю длину и хожу, примеряясь, по квартире, прикидывая, куда бы прикрутить свободный конец так, чтобы Ирэн могла сама посещать туалет, ванную и диван, на котором ей придется спать. Наконец, определяю подходящее местечко, прикладываю конец цепи к полу и командую:

— Я тоже, — ответил Карваджал, придавая своему утверждению налет таинственности, намек на скрытое значение. Но это сбило меня с толку, заставило почувствовать дискомфорт.

– Барабашка, вбить в этом месте в пол металлическое кольцо и впаять в него последние звенья цепи.

Мелодичный звонок раздался во внутреннем кабинетике Ломброзо, отделенном от основного дверью и коротким коридором налево от письменного стола. Я знал, что это звонит мэр, секретарь всегда переключала связь с Куинном во внутренний кабинет, когда у Ломброзо были посетители. Оставшись наедине с Карваджалом я вдруг почувствовал непреодолимое беспокойство: кожа начала гореть, горло сдавило, как будто какое-то мощное, источаемое им физическое излучение стало непреодолимо изливаться на меня, как только исчезло сдерживающее присутствие Ломброзо. Я не мог оставаться. Извинившись, я торопливо бросился вслед за Ломброзо в другую комнату — узкую пещеру, от пола до потолка наполненную книгами, тяжелыми, богато украшенными томами талмудов, переплетенных книг и рукописей. Ломброзо был удивлен и рассержен моим вторжением. Он сердито указал пальцем на телефонный экран, на котором были видны плечи и голова мэра Куинна. Но вместо того, чтобы уйти, я изобразил целую пантомиму извинений, идиотски гримасничая, пожимая плечами, размахивая руками и подпрыгивая. Это заставило Ломброзо попросить мэра на минуту отключиться. Экран погас.

Тотчас из ниш выскакивают соответствующие роботы-трудяги и мигом выполняют требуемое. Проверяю работу. Отлично! Сама Ирэн ни за что не сумеет освободиться от ошейника и цепи. Теперь еще кое-что. Снимаю у нее с руки браслет коммуникатора – пусть побудет пока без связи, ведь пленникам связь с внешним миром не полагается, не правда ли? А то они запросто могут вызвать полицию…

И последнее. Защелкиваю на ее запястье кольцо от наручника, а второе прикрепляю к ручке дивана. Наручники – это временная мера. Просто, честно признаться, я ужасно боюсь ее реакции при пробуждении. И, на мой взгляд, чем у нее поначалу будет меньше свободы передвижения, тем лучше. Несколько мгновений колеблюсь, не закрыть ли ей скотчем рот, а потом решаю, что это, пожалуй, уже будет перебором. Ладно, в крайнем случае пускай орет – у меня в квартире отличная звукоизоляция.

Ломброзо посмотрел на меня.

— Ну, что случилось?

Ну, вроде все, ничего не забыл. Сажусь на соседний диван, откидываюсь на спинку, прикрываю веки и жду, когда же она проснется.

— Ничего. Я не знаю. Извини. Я не могу там оставаться. Кто он, Боб?



— Я только что говорил тебе. Большие деньги. Сильная опора Куинна. Мы должны быть любезны с ним. Разве ты не видишь, я говорю по телефону. Мэр должен знать…

* * *

— Я не хочу быть с ним один. Он похож на ходячего мертвеца. Меня бросает в дрожь от него.

— Что?



— Я серьезно. От него на меня исходит какая-то сила, Боб. Он вызывает у меня желание уйти. Он создает жуткую атмосферу.

Я не собирался спать, но усталость, бессонная ночь и уютный диван берут свое. Мне снится, что я стою на высоком утесе, а у моих ног раскинулась пропасть. Вернее, это не пропасть, а скорее долина – усеянная зелеными переливчатыми изумрудами лесов и сапфировым блеском озер. Вокруг долины возвышаются горы. Мне, с моего утеса они кажутся синими.

– Ну что же ты, малышка? – слышу за спиной ласковый женский голос.

— О Боже, Лью!..

Оборачиваюсь и вижу женщину. Красивую или нет, не знаю, потому что я смотрю сейчас на нее глазами ребенка – маленькой девочки по имени Агиша. У меня снова видение. Я опять в теле другого, вернее, другой. Но в этот раз слияние неполное. Наверное, разница в поле или возрасте мешает мне полностью перевоплотиться, как это было в моих предыдущих галлюцинациях, но сейчас я ощущаю раздвоение личности: я – это и стоящая на вершине утеса девочка Агиша, и смотрящий на нее со стороны Брайан одновременно.

— Я не могу. А ты знаешь, что делать?

– Что же ты, Агиша? – переспрашивает женщина. – Боишься?

– Да, мама, – слышу я свой и в то же время не свой голос. – А вдруг я разобьюсь?

— Он безобидный маленький старикашка, который делает огромные деньги на бирже и любит нашего мэра. Это все!

– Может быть и так, – кивает женщина. – Ты можешь разбиться, а можешь полететь. Но, чтобы узнать, тебе придется сделать шаг.

Я хмурю темные аккуратные бровки, морщу курносый носик, мну пальчиками подол коротенького розового платьица и смотрю, смотрю на пропасть под ногами.

— Зачем он здесь?

Взлететь или разбиться… Всего один шаг…

— Чтобы встретиться с тобой, — сказал Ломброзо.

– Ты можешь сейчас повернуться и уйти, – слышу я голос женщины. – И тогда всю оставшуюся жизнь ты проживешь обычным нормальным человеком. Ты вырастешь, выйдешь замуж, и у тебя будут свои дети. Скорее всего, ты будешь счастлива, но… Всю оставшуюся жизнь тебя будет преследовать вопрос: а что было бы, если бы ты шагнула?

— Только для этого? Только чтобы увидеть меня?

– Что было бы… – эхом откликаюсь я. – А если я полечу? Что будет, если я все-таки шагну и не разобьюсь, а полечу? Я перестану быть человеком? Не вырасту, не выйду замуж и не буду счастлива?

— Он очень хотел поговорить с тобой. Сказал, что ему очень важно иметь дело с тобой.

Мать молчит и только смотрит с улыбкой. И тогда я делаю шаг в пропасть…

— Что он хочет от меня?



— Я сказал все, что знаю. Лью.

* * *



— Мое время продается каждому, кто заплатит пять баксов Фонду кампании Куинна!

– Прекрати!!! Брайан!!! Немедленно прекрати!!!

Ломброзо вздохнул:

Ошалело вскидываюсь, плюхаюсь на пол, больно ударяясь локтем о край стола, и вижу дикие глаза Ирэн. Она зажимает голову руками и с ужасом смотрит на меня.

— Если бы я сказал тебе сколько дал Карваджал, ты бы не поверил, но в любом случае, да, я думаю, ты должен уделить ему время…

– Что?.. Что случилось? – спрашиваю, сидя на полу возле ее дивана.

— Но…

– Ты псих, да? Чертов сдвинутый маньяк? – почему-то шепотом спрашивает Ирэн.

— Послушай, Лью, если хочешь больше узнать, обратись к Карваджалу.

– Ты про наручники и ошейник, – догадываюсь. – Нет, я не псих, я все тебе сейчас объясню…

– При чем здесь ошейник? – перебивает она. – Хотя это, конечно, тоже, но… Ты что тут сейчас вытворял?! И как тебе это удалось? Это какой-то фокус, да? Но мне было страшно!

— А сейчас возвращайся к нему. Будь очаровательным и дай мне поговорить с мэром. Иди. Карваджал тебя не съест. Он маленькая слабая штучка. — Ломброзо отвернулся от меня и нажал кнопку телефона. Мэр вновь появился на экране. Ломброзо сказал:

– Что-то я не въезжаю. Ты о чем, Ирэн? – Потираю ушибленный локоть и пытаюсь пересесть с пола на край ее дивана.

— Извини, Пол. У Лью небольшой нервный срыв, но он возьмет себя в руки. А теперь…

– Не подходи ко мне, лунатик! – взвизгивает она.

Я вернулся к Карваджалу. Он сидел не двигаясь, с понуренной головой, безвольно опустив руки, как будто огненный ветер пролетел по комнате, когда я ушел, и он сгорел. Медленно, с огромным усилием он пришел в себя, выпрямился, вздохнул, разыгрывая из себя героя из мультика, которого полностью выдавали его пустые пугающие глаза. Живой мертвец. Да.

– Хорошо, хорошо. – Успокаивающе поднимаю руки и отхожу в сторонку. – Я напугал тебя, вот только не пойму, чем? Я, что, разговаривал во сне?

— Вы с нами пообедаете? — спросил я его.

– Ты и вправду не понимаешь? – после паузы недоверчиво переспрашивает она.

– Абсолютно! А что было-то, Ирэн?

— Нет, нет. Я не буду навязываться. Я только хотел переговорить с вами, мистер Николс.

– Что… – Она издает истерический смешок. – Начать с того, что я заснула в привычном месте, в клинике, а проснулась в незнакомой комнате от звуков детского голоса – девочки лет пяти-восьми. Открыла глаза и вижу, что ты стоишь по стойке смирно на спинке дивана…

— Я к вашим услугам.

Мы с Ирэн оба переводим взгляды на указанный предмет, и у меня глаза лезут на лоб: спинка, конечно, широкая, но ее торец сильно скошен вниз, так что устоять на ней может разве что эквилибрист.

– Ты стоишь и говоришь детским девчоночьим голоском: «Мама», – продолжает Ирэн. – И выражение лица у тебя такое…

— Правда? Чудесно! — Он улыбнулся мертвенной улыбкой. — Знаете, я много слышал о вас. Даже до того, как вы занимались политикой. В каком-то смысле, мы с вами делаем одно дело.

– Какое?

— Вы имеете в виду биржу? — спросил я озадаченно.

– Ну… детское, что ли… Испуганное, будто ты сейчас заплачешь… И ты говоришь: «Мама, а вдруг я разобьюсь?» А потом еще что-то, дескать, если не разобьюсь, то выйду ли замуж и буду ли счастлива. Короче, бред какой-то. А потом ты вдруг бросаешься вперед и зависаешь в воздухе. Висишь плашмя лицом вниз, раскинув руки и ноги так, словно лежишь на воде. А потом начинаешь двигаться прямо ко мне… Вернее, пролетаешь надо мной… И лицо у тебя такое жуткое становится – блаженное и обреченное одновременно… Брр!

Ирэн передергивает, а я не могу удержаться от счастливой улыбки: значит, девочка по имени Агиша все-таки не разбилась, а полетела. Я искренне рад за нее, я почему-то уверен, что для нее это очень-очень важно…

Его улыбка стала ярче и еще более пугающей.

– Брайан! – орет Ирэн и начинает плакать. – Ты опять! Прекрати! Выпусти меня! Мне страшно! Я хочу уйти!!!

– Ну, не надо, – прошу. – Ну, успокойся. Я больше не буду тебя пугать. Вот честное слово не буду!

— Прогнозы, — сказал он, — для меня это биржа. Для вас — консультации по бизнесу и политике. Мы оба зарабатываем мозгами и нашим пониманием тенденций.

– Отпусти меня! – всхлипывает Ирэн. – Где я? Почему на мне наручники?

Я был неспособен воспринимать его. Он был темным, таинственным, загадкой.

– Ты у меня дома, в моей квартире в районе «Преданье Старины». Слышала, наверное? Это очень престижный район. И квартира у меня хорошая… большая… с зимним садом и мини-бассейном… Тебе здесь понравится, вот увидишь… – Я бормочу первое, что приходит в голову. – Возможно, ты хочешь пить? Или есть? Давай я закажу для нас роскошный обед с икрой и лакриниями. И обязательно клубнику со сливками. Уверен, ты любишь клубнику. Все девушки ее любят…

— Сейчас вы поддерживаете локоть мэра, указываете ему дорогу вперед. Я обожаю людей, имеющих такое ясное видение. Скажите, какую карьеру вы предсказываете мэру Куинну? — спросил он.

Ирэн слушает весь этот бред и немного успокаивается, по крайней мере плакать перестает. Я все жду, что она начнет смотреть на меня враждебно – с ненавистью и болью, подчиняясь заложенной гипноизлучателем программе, но пока вроде в этом смысле все в порядке. Впрочем, док предупреждал, что сильный стресс может на время ослабить действие гипноза. Но только на время. Что ж, своими «полетами» во сне я обеспечил Ирэн стресс, да еще какой, так что осталось закрепить успех.

— Блестящую!

– А как насчет омаров? Ты любишь омаров, Ирэн?

— Блестящего мэра?

— Он будет самым лучшим из тех, кто был когда-нибудь мэром в этом городе.

– Не знаю, никогда их не ела, – признается она. – А ты что, пробовал и омаров, и лакринии, и клубнику?

Ломброзо вернулся в комнату. Карваджал спросил:

– Было дело. Хотя, честно скажу, клубнику я терпеть не могу, а вот лакринии очень даже ничего… Знаешь что, а мы сейчас закажем все подряд. И шампанского, и вина всякого. Это же наше первое официальное свидание все-таки.

— А потом?

– Так это свидание?! – ошарашенно переспрашивает Ирэн и машинально бросает взгляд на цепь, а потом на свою пижаму.

Я неуверенно посмотрел на Ломброзо, но его глаза были скрыты. Я был предоставлен самому себе.

– Да, конечно, это свидание. А чем же еще это может быть? – уверенно говорю я, словно на всех свиданиях так и принято – цеплять девушкам ошейники и приковывать к диванам наручниками.

— После этого срока в качестве мэра? — спросил я.

Ирэн неуверенно пожимает плечами, а я набираю на коммуникаторе код и начинаю заказывать разные деликатесы – все, какие только могу вспомнить, и при этом постоянно тереблю ее, спрашивая, любит она это или нет. Затем та же процедура повторяется с напитками. Напоследок я набираю код цветочной лавки и заказываю целое море цветов. Похоже, моя активная деятельность очень нравится Ирэн, по крайней мере, она кокетливо улыбается, называет меня дурачком и сумасшедшим, а потом игриво спрашивает:

— Да.

— Он еще молодой человек, мистер Карваджал. Он может победить на трех или четырех выборах. Я не могу вам предоставить глубокого прогноза о том, что будет через двенадцать лет.

– А что, наручники и ошейник тоже входят в разряд деликатесов?

— Двенадцать лет в Сити Холле. Вы думаете, он намерен там оставаться так долго?

Карваджал играл со мной. Я чувствовал, что он меня втягивает помимо моей воли в своего рода дуэль. Я бросил на него пристальный взгляд и ощутил что-то пугающее и неопределенное, что-то мощное и непостижимое, что заставило меня предпринять достойный защитный маневр. Я сказал:

– Нет, – в тон ей отвечаю я. – Наручники и ошейник это потому, что я тебя похитил.

— А что вы думаете, мистер Карваджал?

– Похитил?!

Впервые отблеск жизни загорелся в его глазах. Он наслаждался игрой.

— Этот мэр Куинн займет более высокий пост, — сказал он мягко.

– Ага. Похитил. Украл. Как злой разбойник красавицу принцессу.

— В правительстве?

— Выше.

Ирэн недоверчиво улыбается, а я снова осторожно подсаживаюсь к ней на диван. На этот раз она не возражает. Я размыкаю замок и снимаю с нее наручники. Она трет запястье и спрашивает:

Я не сразу ответил, и не мог ответить тогда, неожиданная тишина разразилась из кожаных панелей стен и поглотила нас. Я боялся нарушить ее. Хоть бы опять позвонил телефон, подумал я, но все замерло, остановилось, как воздух морозной ночью, пока Ломброзо не выручил нас, сказав:

– А где мой коммуникатор?

— Мы тоже думаем, что у него большие возможности.

– Не знаю, – вру я. – Наверное, остался в клинике.

— У меня большие планы на него, — выпалил я.

– Ладно, потом заберу, – соглашается Ирэн и запрокидывает голову, подставляя мне шею в уверенности, что я сейчас сниму с нее и ошейник.

— Я знаю, — сказал Карваджал. — Поэтому я здесь. Хочу предложить поддержку.

Хм… Не хочется ее разочаровывать, но… Как бы ей так помягче намекнуть, что ошейник я с нее сниму только послезавтра? К счастью, в этот момент пиликает вызов визор-связи, предупреждая, что на мой адрес пришло новое электронное письмо. Я поспешно вскакиваю и говорю:

Ломброзо сказал:

– Извини, я на минутку, а ты пока послушай музыку. Барабашка, запусти первую десятку хит-парада.

— Ваша финансовая помощь была потрясающе полезной для нас, и…

– Погоди, Брайан. – Ирэн хватает меня за руку. – Сними с меня ошейник, мне надо в ванную.

— Я имею в виду не только финансовую поддержку.

– О, конечно, – бормочу я, вырываясь. – Конечно, иди в ванную. Это там. И туалет рядом. Длины цепи как раз достаточно, чтоб и в ванную, и в туалет, я сам проверял.

Теперь Ломброзо посмотрел на меня, обратившись за помощью. Но я растерялся. Я сказал:

– Брайан! – негодующе восклицает Ирэн, но я поспешно скрываюсь за декоративной аркой, которая отделяет собственно гостиную от кабинета, радуясь, что туда Ирэн за мной не пойдет – ее не пустит цепь.

Я жду криков, но Ирэн доказывает, что она девушка разумная. Осторожно выглядываю в проем и вижу, что Ирэн встает, идет, перебирая цепь до ее последнего, впаянного в пол звена, дергает, впрочем, несильно – так, на всякий случай, а потом пожимает плечами и отправляется в туалет.

— Я не думаю, что мы последуем за вами, мистер Карваджал.

С облегчением перевожу дух и смотрю на часы. До первого сеанса с гипноизлучателем осталось чуть меньше часа, мы как раз успеем пообедать или, учитывая утро, позавтракать.

— Я бы хотел остаться с вами наедине, — сказал Карваджал.

Сажусь за стол, включаю визор-фон и холодею – на экране затейливая картинка с надписью: «Новинка! Только для вас! Интерактивная игра „Перекрестки Судьбы. Часть вторая. Он или Она“. Сделайте правильный выбор!» Почти как та, у дока… И такая же клавиша внизу: «Начать».

Я принимаюсь тихо сатанеть. Ну уж нет! Я вам не док! Меня вы в это не втянете! Собираюсь удалить игру, но тут она сама распадается на части, «стекает» с экрана разноцветными струйками и превращается в текст:

Я взглянул на Ломброзо. Если ему и не понравилось, что его выставляют из своего собственного кабинета, он не показал этого. Со свойственной ему грацией он поклонился и удалился в заднюю комнату. Опять я оказался наедине с Карваджалом и опять почувствовал себя плохо, скрученным и искривленным невидимыми стальными нитями, которые стягивали его сморщенную, ослабленную душу. Уже другим тоном, тихо и доверительно, Карваджал сказал:

«Нежелание играть не избавляет от выбора. Незнание ситуации не предотвращает трагедии. Неумение сражаться не освобождает от поражения. Так как? Начать или удалить?»

Несколько мгновений вчитываюсь в надписи. Что ж, возможно, они правы. Нежелание, незнание, неумение не освобождает…

— Как я отметил, вы и я делаем одну работу. Но мне кажется, что у нас разные методы, мистер Николс. Ваша техника интуитивна и пробабилистична, а моя… Моя иная. Я верю, что, возможно, моя интуиция может дополнить вашу. Вот, что я пытаюсь сказать.

Ладно. Выбираю «Начать». На этот раз показ сразу начинается с той части мультика, где Ирэн хлещет виски и ложится в ванну, резать себе вены. Затем, картинка застывает, в пол-экрана появляется изображение Ирэн, а рядом с ней непропорционально крупный рисунок гипноизлучателя со знаком вопроса. Внизу две клавиши: «Не применять», «Применять».

Щелкаю по первой. Мне демонстрируется уже виденная у доктора Рабиша сцена с кровавым дождем. Щелкаю по второй. Экран чернеет и некоторое время ничего не происходит, а потом из темноты начинают всплывать мужские лица.

— Предсказательная интуиция?

Мартин… Билл… Курт… Другие ребята из «Отвязных Стрельцов»… Профессор Карл Рабиш… Начальник службы безопасности Виктор Тойер… Том Вестон, он же Крыса… Дик… Лонг… И еще много кого. Мои соседи по дому, приятели по приюту, по команде. Мои постоянные фанаты. Просто знакомые. И даже швейцар в любимом мною клубе «Пристанище Космических Бродяг».

— Точно. У меня нет желания вмешиваться в сферу вашей деятельности. Но я бы смог сделать одно-два предложения, которые, думаю, были бы ценны для вас.

Лица проходят калейдоскопом, а потом замирают маленькими иконками, рядами усеивая экран, а по ним скользит крохотное изображение бластера. Бластер то и дело останавливается на ком-то из них, и тогда лицо увеличивается, и я смотрю словно сквозь прицел. Бластер бесшумно дергается от выстрела, и выбранное изображение получает пулю в лоб, а потом уменьшается до размера иконки, и крохотный бластер снова продолжает свой путь по рядам.

Я содрогнулся. Неожиданно загадка объяснилась и то, что открылось за ней, было невероятной банальностью. Карваджал, который не представлял из себя ничего, кроме как богатого любителя политики, показал, что его деньги квалифицируют его, как универсального эксперта, жаждущего сунуть свой нос в принятие политических решений. Любитель. Кабинетный политик, господи! Ладно, ублажать его, как попросил Ломброзо. Я ублажу. Нащупывая факты, я сказал ему чопорно:

А внизу экрана появляется вопрос:

— Конечно, мистер Куинн и его штат всегда рады услышать полезные предложения.

«Кто из них? Ты можешь выбрать сам, а можешь предоставить выбор компьютеру. Предложение действительно до момента первого использования гипноизлучателя. Если ты не ответишь, но применишь гипноизлучатель, выбор сделает компьютер. Решай: Он или Она».

Глаза Карваджал искали моего взгляда, но я избегал смотреть на него.

Я смотрю на экран и не чувствую ничего, кроме холодной отчаянной пустоты, а перед моими глазами мелькают и мелькают лица: Мартин… Билл… Крыса… Лонг… Рабиш… Курт…

— Благодарю, — прошептал он. — Я записал кое-что для начала.

Из оцепенения меня выводит голос Барабашки.

Он протянул мне сложенный листок белой бумаги. Его рука немного дрожала. Я взял листок, не глядя.

– Брайан, заказы из ресторана и цветочной лавки доставлены. Можно впустить посыльных?

Казалось, силы вдруг покинули его, как будто он исчерпал все свои ресурсы. Его лицо посерело, суставы ослабли.

– Что? А… Нет. Пусть оставят у дверей, я сам заберу.

— Спасибо, — снова пробормотал он. — Большое спасибо. Думаю, мы скоро увидимся. — И он ушел, поклонившись в дверях как японский посол.

Удаляю игрушку и выключаю визор-фон. А потом иду в гостиную. Ирэн уже освежилась, приняла душ, распустила по плечам чуть влажные светлые волосы и сидит на диване, поджав ноги. Заслышав мои шаги, она кокетливо вскидывает голову, но осекается и испуганно спрашивает:

– Что с тобой, Брайан?

Я со многим встречался в своей работе. Покачав головой, я развернул листок бумаги. Три предложения были написаны тонким почерком.

– Со мной? Все в порядке… – Мне никак не удается совладать с выражением лица, да и голос звучит слишком хрипло. Прокашливаюсь и делаю над собой усилие, пытаясь улыбнуться. – Все в порядке, Ирэн. Заказы у дверей, я сейчас накрою на стол, и мы официально начнем наше свидание.


1. Следите за Джилмартином.
2. Обязательное замораживание национальной нефти — скоро проявится.
3. Сокорро вместо Лидеккера до лета. Скорее доберитесь до него.


Пытаюсь выйти в прихожую, но ноги не держат, и я вынужден опуститься на диван.

Я прочел их дважды, не разобрался, подождал знакомого проясняющего скачка интуиции и опять — ничего. Что-то в этом Карваджале, казалось, полностью лишало меня способностей. Эта улыбка призрака, эти потухшие глаза, эти загадочные записи — все в нем расстраивало меня и ставило в тупик.

– Брайан, – Ирэн подсаживается ко мне и проводит ладонью по моей щеке, – плохо тебе, да?

— Он ушел, — позвал я Ломброзо, который сразу появился из внутренней комнаты.

От нее приятно пахнет свежестью, а в голосе звучит такая нежность, что я не выдерживаю и крепко прижимаю ее к себе, зарываясь лицом в ее чуть влажные, пахнущие шампунем волосы. Она гладит меня по голове, будто маленького, и приговаривает:

— Ну?

– Все будет хорошо, вот увидишь. Скоро тебе станет легче.

И мне действительно становится легче. Я немного отстраняюсь и смотрю ей в глаза.

— Не знаю. Абсолютно ничего не знаю. Он дал мне это, — я протянул ему листок.

– Я знаю, что ты не поверишь мне, Ирэн, но все равно скажу… – Делаю паузу. Слова, которые я собираюсь произнести, непривычны для меня и потому даются с трудом, но я искренен. – Ирэн, ты очень много значишь для меня. Ты стала ужасно дорога мне…

– Дорога? – внезапно перебивает она и неприятно прищуривается. – А почему же друзьям ты говорил обо мне как о дешевой шлюхе, которая вешается тебе на шею и просто мечтает забраться к тебе в штаны?

Джилмартин должен был стать Государственным контролером. Энтони Джилмартин, который пару раз сталкивался с Куинном по поводу финансовой политики, а сейчас о нем не было слышно.

– Что?! – Я отшатываюсь. Ее слова, как пощечина, удар под дых, нож в спину. Конечно, я понимаю, что это вступила в действие заложенная в ее мозг программа, но, честно признаться, оказываюсь совершенно не готов к этому.

— Карваджал думает, что возникнут трения с Албани по поводу денег, — рискнул сказать я, — хотя ты должен знать об этом больше меня. Джилмартин снова ворчит по поводу городских расходов?

– Надоедливая сучка, так вроде ты говорил обо мне? – продолжает шипеть она. – Твои друзья смеялись мне прямо в лицо и спрашивали, за сколько секунд я успеваю стащить с себя трусики и глотаю ли я, когда делаю тебе минет!

Она говорит что-то еще в таком же духе, а я полностью выпадаю из реальности. Перестаю соображать. В ушах искаженно, гипертрофированно громко звучат ее слова, а глаза застилает кровавая пелена. Прежде чем я понимаю, что делаю, хватаю стоящую на столе вазу и с размаху швыряю об стену. А потом доходит очередь и до стола. Короче, я крушу собственную квартиру, инстинктивно стараясь грохотом сломанной мебели заглушить чудовищный смысл ее слов. Впрочем, она уже давно молчит и только смотрит испуганно. И в глазах ее уже нет вражды. Нет навеянной гипнозом ненависти. А есть ужас пополам с… жалостью и какой-то странной нежностью, словно она молча спрашивает: «Плохо тебе, да?»

— Ни слова.

Я останавливаюсь, сглатываю тугой комок, забивший горло, и предлагаю:

— Может мы готовим пакет новых налогов, который ему не понравится?

– Ну что, может, теперь пообедаем? Там за дверью деликатесы из ресторана. И цветы.

— Мы бы тебе сообщили, Лью, если бы занимались этим.

Она внезапно начинает смеяться и приговаривать:

— Итак, никаких потенциальных конфликтов не вырисовывается между Куинном и контрольным кабинетом?

– Нет, ну ты точно ненормальный! Маньяк! Псих! И угораздило же меня влюбиться в такого придурка!

– Ты не виновата. Тебя заставили. – Я иду на лестничную клетку за цветами и продуктами, но спохватываюсь и командую: – Барабашка, прибери-ка ты все по-быстрому.

— Я не вижу никаких в обозримом будущем, — сказал Ломброзо. — А ты?

Вскоре обломки и осколки покидают гостиную, и тут обнаруживается неприятная вещь – у нас больше нет стола, ведь я только что расколотил его о стену.

— Никаких. Что же касается обязательного замораживания нефти…

– Будем считать, что у нас пикник, – предлагаю и требую у Барабашки салфетки, а сам начинаю разбрасывать по гостиной охапки цветов.