ОТ АВТОРА



«В отличие от грамоты музыкальной, от нотного письма, например, поэтическое письмо в значительной степени представляет большой пробел, зияющее отсутствие множества знаков, значков, указателей, подразумеваемых, единственно делающих текст понятным и закономерным», — пишет О. Мандельштам в статье «Выпад» (Мандельштам 1991:230–231). Одна из филологических задач, стоящих перед читателем и исследователем, — попробовать восстановить эти пропущенные знаки. В процессе такого восстановления, попытки объяснить непонятные места текста или пролить новый свет на то, что, на первый взгляд, кажется понятным, и рождается комментарий.

Несмотря на сотни работ, посвященных творчеству Бродского, которые вышли за последние десятилетия, в его стихах остается много загадок. Давать читателю все разгадки — не задача комментатора, к тому же эта задача была бы в принципе невыполнима. Поэзия — не кроссворд, к которому может существовать список правильных ответов. В ней, по выражению А. А. Ахматовой, должна быть тайна. Во многих случаях единственная разгадка невозможна, что и создает неповторимое обаяние стихотворения.

Предлагаемый вниманию читателя комментарий, с неизбежностью неполный, создавался как попытка ответить для себя на ряд вопросов, которые ставят стихи Бродского. Во многих случаях для того, чтобы читатель мог найти более подробную информацию, я даю отсылку к исследовательским работам, посвященным конкретным стихотворениям или затрагивающим проблемы, связанные с комментарием. Широко используются автокомментарии поэта.

Бродский часто намекает читателю на присутствие в тексте отсылки к какому-то другому тексту, сюжету или событию. Зачастую об этом сигнализирует появление в стихотворении определенных указателей. Приведу в качестве примера требующие комментария строки из стихотворения «К Урании».



Вон они, те леса, где полно черники,

реки, где ловят рукой белугу,

либо — город, в чьей телефонной книге

ты уже не числишься…



Указательное местоимение «те», употребленное здесь практически в функции определенного артикля, демонстрирует, что речь идет о конкретных лесах. Можно предположить, например, что местность, описываемая Бродским, — Комарово (Келломяки). Однако эта «географичность» смешана у Бродского с «литературностью», поскольку данная строчка представляет собой отсылку к известному стихотворению Мандельштама 1930 года «Не говори никому…»:



Вспомнишь на даче осу,

Детский чернильный пенал

Или чернику в лесу,

Что никогда не сбирал.



К. Ф. Тарановский отмечает, что на фоне биографических обстоятельств Мандельштама и его воспоминаний в «Путешествии в Армению» о том, что в детстве, из ложной гордыни, он никогда не ходил по ягоды, «\"никогда\" из последней строки как бы распространяется на будущее: \"и никогда не будешь сбирать\"» (Тарановский 2000: 190). Это никогда, как представляется, ощущается за счет данной отсылки и в стихотворении Бродского. Третья и четвертая строки приведенного фрагмента стихотворения «К Урании» — очевидная отсылка к «Ленинграду» Мандельштама:



Петербург! Я еще не хочу умирать:

У тебя телефонов моих номера.



Петербург! У меня еще есть адреса,

По которым найду мертвецов голоса.



Однако ситуация в текстах Бродского и Мандельштама отличается. Это видно по употреблению обстоятельств времени: я еще не хочу умирать и у меня еще есть адреса — у Мандельштама, но ты уже не числишься — у Бродского. Анализируя стихотворение Мандельштама, Ю. Д. Левин отмечает, что «\"есть адреса\" выражает реальную возможность встречи, но по этим адресам живут мертвецы, и \"еще есть\" сразу же превращается в \"уже нет\"» (Левин 1998: 20). Таким образом, Бродский развивает образ Мандельштама — если Мандельштам пишет о возвращении в родной город, то Бродский говорит о невозможности такого возвращения.

Бродский может отсылать читателя не только к литературным текстам, но и к конкретным местам в том или ином городе.

Так обстоит дело, например, в стихотворении «Пятая годовщина»:



я не любил жлобства, не целовал иконы,

и на одном мосту чугунный лик Горгоны

казался в тех краях мне самым честным ликом.



Петербургский читатель легко восстанавливает топографию этого стихотворения, вспоминая барельефы медуз на фонарях и решетке Пантелеймоновского моста через Фонтанку, с которого, кстати, видно здание, где судили поэта.

Указание может подчеркиваться системой ключевых образов, задающих другой текст, как в большом стихотворении «Литовский ноктюрн: Томасу Венцлова»:



Либо — просто синяк

на скуле мирозданья от взгляда подростка,

от попытки на глаз

расстоянье прикинуть от той ли литовской корчмы

до лица, многооко смотрящего мимо,

как раскосый монгол за земной частокол,

чтоб вложить пальцы в рот — в эту рану Фомы -

и, нащупав язык, на манер серафима

переправить глагол.



Здесь «корчма на литовской границе» из «Бориса Годунова» дополняется образом из пушкинского «Пророка», как бы сводя автора «Литовского ноктюрна» и его адресата в едином поэтическом пространстве, символом и гарантией существования которого является Пушкин. При этом заданное автором прочтение всей строфы в «пушкинском ключе» может прояснять и ряд образов, казалось бы, прямо не связанных с общей темой. Так, в контексте сюжета «Пророка» строчка до лица, многооко смотрящего мимо, которую Венцлова справедливо трактует как «описание звездного неба» (Венцлова 2005: 62), получает дополнительное расширение. Получение нового зрения от серафима как залог поэтической способности, сопоставленное с «многоочитостью», вызывает в памяти известный текст одного из философов, которого Бродский неизменно называл в числе наиболее на него повлиявших, — Льва Шестова. В своей работе «Преодоление самоочевидностей: (К столетию рождения Ф. М. Достоевского)», вошедшей впоследствии в книгу «На весах Иова», Шестов пишет:

«Но я отвечу, что в той же книге рассказано, что ангел смерти, слетающий к человеку, чтобы разлучить его душу с телом, весь покрыт глазами. Почему так, зачем понадобилось ангелу столько глаз, ему, который все видел на небе и которому на земле и разглядывать нечего? И вот, я думаю, что эти глаза у него не для себя. Бывает так, что ангел смерти, явившийся за душой, убеждается, что он пришел слишком рано, что не наступил еще человеку срок покинуть землю. Он не трогает его души, даже не показывается ей, но, прежде чем удалиться, незаметно оставляет человеку еще два глаза из бесчисленных собственных глаз. И тогда человек начинает внезапно видеть сверх того, что видят все и что он сам видит своими старыми глазами, что-то совсем новое. И видит новое по-новому, как видят не люди, а существа «иных миров», так, что оно не «необходимо», а «свободно» есть, то есть одновременно есть и его тут же нет, что оно является, когда исчезает, и исчезает, когда является» (Шестов 1993: 27).

Часто Бродский предлагает читателю своего рода загадки, как, например, в стихотворении «Барбизон Террас»: амальгама зеркала в ванной прячет / сильно сдобренный милой кириллицей волапюк / и совершенно секретную мысль о смерти. Тут волапюк (Бродский использует здесь название искусственного языка, созданного когда-то И. М. Шлейером, в его общеязыковом переносном значении «набор непонятных слов, тарабарщина») — это не что иное, как отражение в зеркале печатного текста. Причем текста на английском языке, в котором в зеркальном отражении проступают кириллические буквы — R превращается в Я и т. д. Так кириллица (очень частый образ в стихах Бродского) напоминает о себе поэту.

Загадки могут быть не такими простыми. Так, в автокомментарии к циклу «В Англии», состоящему из семи стихотворений («Брайтон-рок», «Северный Кенсингтон», «Сохо», «Ист Финчли», «Три рыцаря», «Йорк», «Английские каменные деревни…»), Бродский пишет: «Название отдельных частей — это все места, где я жил, за исключением Йорка, где просто был. В Ист Финчли, на севере Лондона, в то время жили Диана и Алан Майерс, которым все это посвящено. Аббатство в «Трех рыцарях» — собирательный образ, но впечатления — от Pembroke Rotunda в лондонском Сити. «Йорк» посвящен Одену, потому что он там родился». Однако тут кроется одна недоговорка. Брайтон-рок — это не название места — любопытный читатель тщетно будет искать его на карте Англии. Прежде всего в связи с этим стоит вспомнить роман Грэма Грина «Брайтон-рок» (1938) и одноименный фильм по роману (1947, реж. братья Дж. и Р. Бултинг). Но название самого романа отсылает к одному из традиционных сувениров — конфете (rock) с надписью «Брайтон» внутри (Brighton rock). В одной из ключевых сцен романа происходит следующий диалог:



— People change — she said.

— О, no, they don\'t. Look at me. I\'ve never changed. It\'s like those sticks of rock: bite it all the way down, you\'ll still read Brighton.

That\'s human nature[1].



Конфета, о которой идет речь у Грина, представляет собой своеобразный «карандаш», в сечении которого, сломав его в любом месте, можно прочесть надпись «Брайтон». Таким образом, название стихотворения Бродского определенным образом вводит мотив «спрятанного» текста. И действительно, в стихотворениях цикла содержится множество отсылок к другим текстам.

Для многих читателей эти отсылки очевидны, но, общаясь со своими студентами, я часто понимаю, что очень многое надо объяснять. Предлагаемый комментарий и является попыткой, пусть весьма несовершенной, что-то объяснить заинтересованному читателю, не являющемуся специалистом. В каком-то смысле книга написана для студентов и как результат общения с ними на моем спецкурсе, посвященном Бродскому, в Санкт-Петербургском университете. Более искушенному читателю некоторые места комментария могут показаться тривиальными, некоторые — спорными, и в этом случае я рад буду услышать мнения и замечания всех читателей, поскольку работа над комментариями и подготовкой комментированного многотомного издания Бродского только начинается.

В данную книгу по ряду причин вошли комментарии только к стихам Бродского, написанным в эмиграции. В свое время при подготовке комментированного издания Бродского я сфокусировал свое внимание именно на этом периоде и, когда сроки выхода издания затянулись, принял любезное предложение Я. А. Гордина издать эти материалы к комментарию в виде отдельной книги.

Я благодарен Я. А. Гордину и журналу «Звезда» не только за это предложение, но и за издание в последние годы целого ряда книг, посвященных Иосифу Бродскому, без которых составление комментария было бы существенно затруднено. Также я хочу поблагодарить за помощь, советы и консультации на разных этапах составления комментария Л. В. Зубову, П. А. Клубкова, В. А. Кул-лэ, Г. А. Левинтона, Л. Г. Степанову. Отдельная благодарность И. А. Муравьевой, сделавшей на первом этапе редактирования текста ряд ценных замечаний и поправок.

Литература

Венцлова Т. Статьи о Бродском. М.: Baltrus, 2005.

Левин Ю. И. Избранные труды. Поэтика. Семиотика. М.: Языки рус. культуры, 1998.

Мандельштам О. Э. Собрание сочинений: В 3 т. / Репринт издания 1967 г. М.: Терра, 1991. Т. 2.

Тарановский К. Ф. О поэзии и поэтике. М.: Языки рус. культуры, 2000.

Шестов Л. Сочинения. В 2 т. М.: Наука, 1993. Т. 2.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ



БКИ — Иосиф Бродский: Большая книга интервью / Сост. В. Полухина. М., 2000.

ПМ — Бродский И. Пересеченная местность: Путешествия с комментариями: Стихи. М., 1995 (комментарии в издании разбиты по отдельным стихотворениям).

ПСН — Бродский И. Пейзаж с наводнением. Ann Arbor, 1996 (переиздание: СПб., 2000).

ЧР — Бродский И. Часть речи: Стихотворения 1972–1976. Анн Арбор: Ардис, 1977. 1

PC — Бродский И. Рождественские стихи. М.: Независимая газета, 1992.

У — Бродский И. Урания. Ann Arbor: Ардис, 1987.

ТиД — Бродский Иосиф. Труды и дни / Сост. Л. Лосев и П. Вайль. М.: Независимая газета, 1998.

ПП — Бродский И. Примечания папоротника. Bromma: Hylaea, 1990.

CpiE — BrodskyJ. Collected Poems in English. NY, 2000. PS — Brodsky J. A Part Of Speech. NY: Oxford, 1980. TU — BrodskyJ. To Urania. NY, 1988.



Комментарии сделаны по текстам, опубликованным в 3 и 4 томах «Сочинений Иосифа Бродского» (СПб.: Пушкинский фонд, 2001).

Сведения о первых публикациях по: Лапидус А. Я. Иосиф Бродский: Указатель лит-ры на рус. яз. за 1962–1995 гг. 2-е изд. СПб., 1999.

КОММЕНТАРИИ К СТИХАМ



1972 год («Птица уже не влетает в форточку…») Т. 3 С. 16–19.

Впервые: Вестн. РСХД. 1973. № 2–4 (108–110).

Виктор Голышев (род. 1937) — переводчик, друг Бродского. Перевел на русский язык эссе «Меньше единицы», «Шум прибоя».

Здравствуй, младое и незнакомое / племя… Слегка измененная цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Вновь я посетил…» (1835).



«Бабочка» («Сказать, что ты мертва?») Т. 3. С. 20–24.

Впервые: Вестн. РСХД. 1973. № 2–4 (108–110).

В интервью Еве Берч и Девиду Чину в 1980 г. Бродский говорит об этом стихотворении: «Я пытался соединить две сущности — Беккета и Моцарта. Много лет назад, в России, я ухаживал за девушкой. Мы ушли с концерта, концерта Моцарта, и когда мы бродили по улицам, она сказала мне: \"Иосиф, в твоей поэзии все прекрасно\" и прочее, \"но тебе никогда не осуществить в стихотворении ту легкость и при этом тяжесть, какая есть у Моцарта\". Это меня как-то озадачило. Я хорошо это запомнил и решил написать стихи о бабочке. Что ж, надеюсь, у меня получилось» (БКИ, с. 61).

Строфы, обладающие осевой симметрией, расположены по центру листа, как бы воспроизводя форму бабочки — скорее всего Бродский заимствует этот прием у английских поэтов-метафизиков XVII века, в частности у Дж. Герберта (ср. стихотворение «Easter Wings», напоминающее раскрытые крылья птицы).

ты, как мысль о вещи, / мы — вещь сама… Платоновская идея разделения вещей и идей вещей неоднократно отражается в поэзии Бродского. Ср.: не мысли о вещах, но сами вещи в стихотворении «Подсвечник».

Жива, мертва ли — Г. А. Левинтон отмечает возможную перекличку этой строчки с мандельштамовской строкой о бабочке из «Восьмистиший»: жизняночка и умиранка (Левинтон Г. Смерть поэта: Иосиф Бродский // Иосиф Бродский: Творчество, личность, судьба: Итоги трех конференций. СПб., 1998. С. 205).

Ты лучше, чем Ничто… как легкая преграда / меж ним и мной… Как отмечает В. Полухина, эта строфа перекликается со строчками Хлебникова из стихотворения «Завода слова духовенство…» (1921):



Ведь нечто — тяжесть, сила, долг, работа, труд,

А ничто — пух, перья, нежность, дым,

Объёма ящик, полный пустоты,

То ящик бабочек и лени и любви.

И тучею крылатых ничего, нема и грустных ни

Откроется мешок молчанья.



См. также: Polukhina V. Joseph Brodsky: A Poet for Our Time. Cambridge, 1989. P. 181–194. Bemea Д. Изгнание как уход в кокон: Образ бабочки у Набокова и Бродского // Русская литература. 1991. № 3. С. 167–175; Степанов А. Г. «Ты лучше, чем Ничто»: Стихотворение И. Бродского «Бабочка» // Проблемы и методы исследования литературного текста. Тверь, 1997. С. 16–24.



«В озерном краю» («В те времена в стране зубных врачей…») Т. 3. С. 25.

Впервые: Континент. 1974. № 1.

В те времена в стране зубных врачей… я, прячущий во рту /развалины почище Парфенона… Ср. у В. Набокова в романе «Камера-обскура» дантиста, у которого «вероятно, художественное отношение к тем трагическим развалинам, к тем эректеонам и парфенонам, которые он видит там, где профан нащупает лишь дырявый зуб» (см.: Левинтон Г. Смерть поэта: Иосиф Бродский // Иосиф Бродский: Творчество, личность, судьба: Итоги трех конференций. СПб., 1998. С. 205). Бродский отмечал в одном из интервью, комментируя эти строчки: «Суть в том, что это на самом деле не метафора. Это буквально, особенно с тех пор, как я приехал в Анн Арбор с российской зубоврачебной работой, если можно так выразиться. На самом деле, это не работа дантиста, это что-то противоположное. У меня были проблемы, и друзья отвели меня к врачу. Он удалил штук пять сразу, за один прием. Я даже не помню, как добрался до дому. В ту минуту, когда я упал на постель, в дверь позвонил почтальон, и это оказался счет. У меня возникло ощущение, что врач одной рукой выдергивал зубы, а другой выписывал счет. Но дело в том, что здание, в котором я преподаю, находится совсем рядом со школой дантистов, и там всякие символы и даже статуи. Современная скульптура, которая изображает развитие стоматологии. Отсюда и стихи» (БКИ, с. 65–66).

Комментарий Бродского:

«Это одно из самых первых зарубежных стихотворений. Место — Анн Арбор, штат Мичиган. На Великих Озерах.

Я приземлился 4 июня 72-го года в Вене, меня встретил Карл Проффер, который преподавал в Мичиганском Университете. Он спросил: \"Что ты собираешься делать?\" Я говорю: \"Понятия не имею\". — \"Как ты относишься к тому, чтобы стать poet in residence в Мичиганском Университете?\" — \"С удовольствием\". Это избавило меня от массы размышлений. Там были другие предложения — из Англии, из Франции, но Мичиган был первым. А кроме того, я понял, что происходит довольно большая перемена обстоятельств. В том, чтобы остаться в Европе, был определенный смысл и шарм, но было бы и фиктивное ощущение продолжающейся жизни. И я подумал: если уж происходит перемена, то пусть она будет стопроцентная.

В Анн Арборе я провел в общей сложности шесть лет. Вот недавно я туда ездил и пережил массу замечательных сантиментов и довольно сложных, надо сказать, чувств. Когда я уезжал из России, один из моих приятелей, Андрей Сергеев, сказал: все это немыслимо, потому что жить можно только там, где у тебя есть воспоминания. Выходишь на угол — тут ты с кем-то объяснялся и так далее. И это меня до известной степени немножко мучило. И вот последняя поездка в Анн Арбор была таким ностальгическим, элегическим мероприятием. Праздновал свое 40-летие славянский департамент, где я когда-то преподавал. И я понял, что у меня тут есть воспоминания. Это происходило и раньше в разных других местах Штатов, но в миниатюрном варианте. И я подумал: вот эти постоянные вопросы — когда ты вернешься в Россию и так далее; в некотором роде: зачем? В некотором роде зачем возвращаться в Россию, если я могу вернуться в Анн Арбор? Этот уровень прошлого у меня есть и тут.

Когда я слонялся по Анн Арбору и особенно когда оказался у Эллендеи, вдовы Карла, меня охватило странное чувство: я не знаю, что более реально? Я стою в прошлом, или прошлое — это реальность, а я откуда-то из будущего? Не знаю, как объяснить, но это было сильное ощущение.

Карл умер. Нескольких других моих коллег и знакомых больше нет в живых. Другие уехали. Городок теперь находится во власти кофеен — новое поветрие университетское. И тем не менее, ходишь и смотришь на мордочки встречные, и ловишь себя на том, что реакции твои такие же — то есть по отношению к этим мордочкам. Это как если вернуться в родной город и искать свою невесту в этих самых 18-летних. Или 18-летних приятелей. Это совершенно немыслимо, но такая аберрация неизбежна. Место тебя заставляет так относиться.

И еще ты встречаешь вещи, которые тебя и других переживут. Ну, скажем, какой-нибудь Army & Navy Supplies Store, где я покупал себе ботинки, куртки, которые мне тогда нравились, армейские такие. Все это там же, и до сих пор туда валят молодые люди покупать такие вещи. И магазин пластинок с отделом Oldees, только эти самые oldees стали еще старше.

Но некоторых деталей, которые описаны в стихотворении, уже нет. Например, зубоврачебного кабинета рядом с факультетом иностранных языков — нет.

У меня там были замечательные адреса. Первый — Marlboro. Потом — Plymouth. Потом — Paccard. Представьте себе, для русского слуха, для меня, по крайней мере, как это жить на Paccard Road» (ПМ).



Набросок («Холуй трясется. Раб хохочет…») Т. 3. С. 26.

Впервые: ЧР.

В. Полухина отмечает, что стихотворение написано после посещения выставки лубка в Русском музее, посвященной 300-летию Петра Великого (Полухина В. Иосиф Бродский: Жизнь. Труды. Эпоха. СПб., 2008, с. 188).



Одиссей Телемаку («Мой Телемак, Троянская война…») Т. 3. С. 27.

Впервые: Russ. Lit. Quarterly. 1973. № 6.

…как будто Посейдон… Причиной скитаний Одиссея был гнев Посейдона, которого он оскорбил.

Какой-то грязный остров… Одиссей отправляет свое послание с острова Кирки (Цирцеи), превратившей его спутников в свиней («Одиссея». Песнь X).

…и водяное мясо застит слух. Отсылка к стихотворению Мандельштама «Батюшков» (1932): «Только стихов виноградное мясо / Мне освежило случайно язык» (Мандельштам О. Э. Сочинения. В 2 т. Т. 1. М.: Худ. лит., 1990. С. 190) и, возможно, к «дикому мясу» из его «Четвертой прозы» (1930): «Дошло до того, что в ремесле словесном я ценю только дикое мясо, только сумасшедший нарост» (там же. Т. 2. С. 92). Ср. также: «Глаз превращался в хвойное мясо» в стихотворении Мандельштама «День стоял о пяти головах» (1935) (там же. Т. 1. С. 215).

См.: Зубова Л. В. Стихотворение Бродского «Одиссей Телемаку» // Старое литературное обозрение. 2001. № 2. С. 64–74.



«Осенний вечер в скромном городке…» Т. 3. С. 28–29.

Впервые: Континент. 1976. № 10.

Комментарий Бродского: «В мое время в Анн Арборе было тысяч сорок студентов и еще тысяч сто остальных. Вокруг — местечки, где живут рабочие всяких фордовских заводов, автомобильных— Детройт рядом. Ощущение скуки, которое здесь описано, действительное. Но это было и замечательно. Мне именно это и нравилось. Жизнь на самом деле скучна. В ней процент монотонного выше, чем процент экстраординарного.

И в монотонности, вот в этой скуке — гораздо больше правды, хотя бы Чехова можно вспомнить. Но неважно, не в Чехове дело. Вот сейчас в Анн Арборе полно кафе, а когда я там жил, если вы хотели выпить эспрессо или капуччино, нужно было садиться в машину и ехать в Канаду, в Виндзор — только там было ближайшее кафе с эспрессо. В этой скуке есть прелесть. Когда тебя оставляют в покое, ты становишься частью пейзажа» (ПМ).



Песня невинности, она же — опыта («Мы хотим играть на лугу в пятнашки…») Т. 3. С. 30–33. Впервые: ЧР.

Название и эпиграфы отсылают к «Песням невинности» («Songs of lnnocence», 1789) и «Песням опыта» («Songs of Experience)), 1794) Вильяма Блейка (1757–1827). Эпиграфы — в переводе Бродского.



«Похороны Бобо» («Бобо мертва, но шапки недолой…») Т. 3. С. 34–35.

Впервые: Russ. Lit. Quarterly. 1973. № 6.

Квадраты окон, сколько ни смотри/по сторонам — в петербургском пейзаже этого текста квадраты окон связываются со стихотворением О. Мандельштама «Вы, с квадратными окошками / Невысокие дома…» (1925), в которое образ «квадратных окошек» приходит из стихотворения И. Анненского «Квадратные окошки».

Такой мороз, что коль убьют, то пусть / из огнестрельного оружья… Ср.: замечание Я. А. Гордина: «К Ларисе Степановой Иосиф относился с нежностью и почтением. Некоторую роль играло, очевидно, то, что Лора тонкий специалист по итальянской культуре. А к Италии он питал особое пристрастие. Но главное было, разумеется, в другом — в ней сочетается женская очаровательность с острым умом и изящным остроумием. Незадолго до его отъезда Лора и Иосиф пришли к нам поздно вечером. Зимним вечером. На улице стоял суровый мороз. Когда мы сели за стол — мы с женой и они, Лора поежилась и сказала: \"Так холодно — хочется, чтобы застрелили из огнестрельного оружия!» Иосиф вскоре буквально воспроизвел эту шутку в \"Похоронах Бобо\"» (Лопухина В. Иосиф Бродский: Жизнь. Труды. Эпоха. СПб.: Звезда, 2008. С. 183).

Твои образ будет, знаю наперед, / в жару и при морозе-ломоносе / не уменьшаться, но наоборот / в неповторимой перспективе Росси — имеется в виду перспектива улицы Зодчего Росси (быв. Театральная) в Санкт-Петербурге, один из самых знаменитых петербургских ансамблей, лучший вид на который открывается с площади Ломоносова (отсюда приходит эпитет ломонос).



Торс («Если вдруг забредаешь в каменную траву…») Т. 3. С. 36.

Впервые: Континент. 1976. № 10.

Комментарий Бродского: «В Риме я тогда был всего дня два. Торс — не конкретно чей-то, не исторический, просто описание мраморных дел, которых там множество. Сейчас мне это кажется похожим на фонтан на территории Французской академии, на Вилле Боргезе, с массой фигур» (ПМ, 175).



Неоконченный отрывок («Во время ужина он встал из-за стола…») Т. 3. С. 37.

Впервые: СС2.



Открытка с тостом («Желание горькое — впрямь!»)Т. 3. С. 38–39.

Впервые: СС1.



«С красавицей налаживая связь…» Т. 3. С. 40.

Впервые: Время и мы. 1977. 17.

…вдоль стен тюрьмы, где отсидел три года — имеется в виду печально известная ленинградская тюрьма «Кресты», хотя Бродский и не сидел там три года, а находился в заключении лишь во время следствия.



Роттердамский дневник («Дождь в Роттердаме. Сумерки. Среда») Т. 3. С. 43.

Впервые: У.

«Первые стихи, сочиненные Бродским в Голландии летом 1974 года, «Роттердамский дневник», как раз передают его ощущения как посетителя этого страшного на вид, каждым камнем напоминающего о своем страдании и утрате красоты, восстановленного города» (Верхейл К. Танец вокруг мира… С. 164).

У Корбюзье то общее с Люфтваффе — французский архитектор Ле Корбюзье (настоящее имя Шарль Эдуард Жаннере-Гри, 1887–1965) был для Бродского олицетворением безликости и уродливости современной архитектуры. Ср.: в эссе «После путешествия, или Посвящается позвоночнику» (речь идет о Рио-де-Жанейро): Двух-трехкилометровая полоса земли между океаном и скальным нагромождением вся заросла сооружениями, а-ля этот идиот Корбюзье. Девятнадцатый и восемнадцатый век уничтожены совершенно» (Т. 6. С. 58).

Комментарий Бродского: «Poetry International — есть такой международный фестиваль поэзии, ежегодный. Местоимение \"мы\" в стихотворении — участники фестиваля в июле 73-го года.

Как известно, город несколько дней бомбила гитлеровская авиация, после чего Голландия капитулировала. Там один из самых моих любимых памятников — жертвам бомбардировки работы Цадкина. И потом, это родина Эразма, первого, по-моему, наиболее ответственного антисемита в европейской истории. В общем, я исполнился всяких чувств, гуляя там, и написал эти стишки. Я показал их своему голландскому приятелю, который понимает по-русски, и он засмеялся: оказывается, помимо трагедии, там был и другой момент. Голландцы говорили, что Роттердама не жалко, потому что это был самый уродливый город страны, и даже хорошо, что его разбомбили.

Сейчас-то там опять уродство — коробки-коробки-коробки. И заметьте, эту мою мысль о том, что у Корбюзье есть общее с Люфтваффе, выраженную в 73-м году, почти через двадцать лет стал высказывать принц Чарльз, критикуя современных архитекторов. Он так и выразился: это хуже Люфтваффе. Они были замечательные люди — Корбюзье, Гропиус и другие, но наваляли много. Особенно все это заметно, когда приезжаешь в Роттердам из Амстердама или Лейдена» (ПМ).



Лагуна («Три старухи с вязаньем в глубоких креслах…»)

Комментарий Бродского: «Первое итальянское стихотворение. Я в Венецию приехал из Мичигана на зимние каникулы и там же стал писать \"Лагуну\". Отметиться желание было. Но написал только наполовину, поскольку был в Венеции всего семь или восемь дней — жил в пансионе \"Аккадемиа\". Дописывал в АннАрборе» (ПМ, 170).

Три старухи с вязаньем в глубоких креслах — старухи из холла пансиона соотносятся с тремя греческими богинями судьбы — Мойрами (в римской мифологии — Парками), прядущими и обрезающими нить жизни. Это Лахесис («дающая жребий»), Клото («прядущая») и Атропос («неотвратимая»),

предок хордовый Твой, Спаситель… Рыба — не только эволюционный «предок» человека, но и древнейший христианский символ, ср. обычай ранних христиан толковать слово IX0YE («рыба») как аббревиатуру священной формулы «Иисус Христос, Сын Божий, Спаситель», написанной по-древнегречески.

Рождество без снега, шаров и ели… — возможная отсылка к стихотворению Пастернака «Рождественская звезда» из романа «Доктор Живаго»: «Все елки на свете, все сны детворы <…> Все яблоки, все золотые шары».

…сфинксов северных южный брат, знающий грамоте лев крылатый… — лев евангелиста Марка, символ Венеции. Ср.: «Потому что я этого зверя очень люблю. Во-первых, это Евангелие от Марка. Оно меня интересует больше других Евангелий. Во-вторых, приятно: хищный зверь — и с крылышками. Не то чтобы я его с самим собой отождествлял, но все-таки… В-третьих, это лев грамотный, книжку читает. В-четвертых, этот лев, если уж на то пошло, просто замечательный вариант Пегаса, с моей точки зрения. В-пятых, этот зверь, ежели без крылышек, есть знак зодиака, знак одной чрезвычайно милой моему сердцу особы <…> этот лев венецианский — явно другой вариант ленинградских сфинксов. Вот почему на обложке «Конца прекрасной эпохи» — ленинградский сфинкс, и на обложке «Части речи» — венецианский лев. Только ленинградский сфинкс куда более загадочный. Лев Венеции не такой уж загадочный, он просто говорит: «Рах tibi, Магсе!» (Беседы с Волковым, 203).

вкус поцелуев эбре и гоек — эбре (от искаж. итал. ebreo) — еврейки; гойки (идишизм) — не еврейки.

как черт Солохе — ср. комментарий М. Крепса: «К данной описательной конструкции жеста имеется и пояснительный ключевой контекст «как черт Солохе». Черт и Солоха — гоголевские герои из повести «Ночь перед Рождеством», находившиеся в интимных отношениях, отсюда ясно, что черт мог показать своей возлюбленной, хотя у Гоголя такой сцены и нет» {Крепс М. О поэзии Иосифа Бродского. Анн Арбор: Ардис, 1984. С. 67).

…как площадях, как «прощай» широких, / в улицах узких, как звук «люблю» — повторяющееся регулярно в поэзии Бродского сравнение объектов окружающей действительности с буквами и звуками в данном случае может быть типологически соотнесено со строчками Давида Бурлюка:



Звуки на а широки и просторны,

Звуки на и высоки и проворны,

Звуки на у, как пустая труба,

Звуки на о, как округлость горба,

Звуки на е, как приплюснутость мель,

Гласных семейство смеясь просмотрел.

(«Звуки на а широки и просторны…»)



Время перемен

Роберт Силверберг. Время перемен.

Подробный анализ стихотворения см.: Крепс М. О поэзии Иосифа Бродского. Анн Арбор: Ардис, 1984. С. 62–69.

Robert Silverberg.

A Time of Changes (1971). – _



1

Литовский ноктюрн: Томасу Венцлова («Взбаламутивший море…») Т. 3. С. 48–57.

Я – Кинналл Дариваль, и я намерен рассказать вам все о себе.

Впервые: Континент. 1984. № 40. С. 7–18.

Эти слова мне кажутся настолько странными, что режут слух. Я читаю их на бумаге – узнаю свой собственный почерк, узкие вертикальные красивые буквы на плохой серой бумаге – и вижу свое собственное имя, ощущая в мозгу эхо рефлексов сознания, порождаемых этими словами. «Я – Кинналл Дариваль, и я намерен рассказать вам все о себе». Невероятно!

…над жнивьем Жемайтии — этнографический регион на северо-западе современной Литвы; исторически — название страны между низовьями Немана и Виндавой (совр. Вента).

Это, должно быть, то, что землянин Швейц назвал бы автобиографией.

Это означает отчет кого-то о мыслях и поступках, написанный им самим же.

Сочти появление за / возвращенье цитаты в ряды «Манифеста» — развитие заявленной выше темы призрака за счет отсылки к первой и самой известной строке из «Манифеста коммунистической партии» К. Маркса (1848): «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма».

Такая форма литературы неведома на нашей планете, поэтому я должен изобретать свой собственный метод повествования, поскольку у меня не было предшественников, у которых я мог бы поучиться. Но будь что будет. На моей родной планете я стою особняком, пока. В определенном смысле я придумал новый образ жизни. И, конечно, я могу изобрести и новый литературный жанр.

Мне всегда твердили, что я обладаю даром владения словом.

Вброд/перешедшее Неман еловое войско, / ощетинившись пиками, Ковно в потемки берет. — «военная» метафорика этих строк отсылает к историческим событиям, связанным с началом войны 1812 года: утром 24 (12) июня 1812 года авангард наполеоновских войск, перейдя Неман, занял Ковно (нынешний Каунас). Это ознаменовало начало Отечественной войны.

И вот я в дощатом бараке в Выжженных Низинах, и в ожидании смерти пишу непристойности, и сам себя хвалю за литературный дар.

И выносят на улицу главную вещь / разделенную на три / без остатка — имеется в виду бутылка водки и известная в советском быту процедура покупки и распития, именовавшаяся «сообразить на троих».

«Я – Кинналл Дариваль!» Жуть! Какое-то бесстыдство! На одной этой странице я уже использовал местоимение \"я\" раз двадцать, не меньше, преднамеренно разбрасываясь такими словами, как «мой», «мне», «себе», так часто, что даже не удосуживаюсь их считать. Какой-то поток бесстыдства! Я! Я! Я! Я! Если бы я выставил напоказ свое мужское естество в Каменном Соборе Маннерана в день присвоения имени, то это было бы менее непотребным, чем то, что я сейчас делаю. Мне почти смешно.

В полночь всякая речь / обретает ухватки слепца; так что даже \"отчизна\" на ощупь — как Леди Годива — Леди Годива — персонаж английской легенды. Граф Леофрик, ее муж, обещал снизить непомерные налоги, которыми были обложены его подданные только если его жена проедет по улицам города обнаженной, будучи уверен, что это невозможно. Леди Годива, чтобы облегчить участь горожан, пошла на это укрывшись лишь своими распущенными пышными волосами, а благодарные горожане закрыли в этот день ставни, чтобы облегчить ей этот шаг. Лишь один из них, согласно легенде, подсматривал, после чего ослеп. Сюжет легенды отражен в поэме А. Теннисона «Годива» (1842).

Кинналл Дариваль наедине предается пороку! В этом жалком уединенном месте он посылает по ветру свое гнилое естество и возвращает оскорбительные местоимения, надеясь, что порывы горячего ветра изгадят его соплеменников. Он записывает предложение за предложением, обуянный неприкрытым бесстыдством. Он, если б мог, схватив вас за руку, швырял каскады грязи в ваши уши, отказывающиеся слушать. Почему?

Неужели гордый Дариваль на самом деле обезумел? Неужели его стойкий дух всецело сокрушен терзающими мозг змеями? Неужели от него осталась только оболочка, сидящая в этой мрачной хижине, оболочка, одержимая самоподхлестыванием с помощью утратившего всякий стыд языка, бормочущего \"я\", «мне», «себе» и смутно угрожающего разоблачить самые сокровенные тайники души?

Наша письменность, Томас! С моим за поля/выходящим сказуемым! С хмурым твоим / домоседством / подлежащего — «Вся смысловая структура этой строфы построена на многозначности графики, ее способности быть то репрезентацией языка, то оборачиваться вещественной предметностью: поля… это и поля Литвы и России, и поля страницы, на которые залезает строка…» (Лотман Ю. М., Лотман М. Ю. Между вещью и пустотой: (Из наблюдений над поэтикой сборника Иосифа Бродского «Урания») // Лотман Ю. М. Избранные статьи. В 3 т. Таллин, 1993. Т. 3. С. 185).

Нет! Это Дариваль в здравом уме, а вот все вы – больны, и хотя я знаю, насколько безумно звучат эти слова, буду стоять на своем. Я – не лунатик, невнятно шепчущий грязные откровения для того, чтобы урвать какое-то болезненное удовольствие из холодной как лед Вселенной. Я прошел через пору перемен, я исцелился от недуга, который поражает тех, кто населяет мою планету, и, изложив на бумаге то, что рвется из меня наружу, надеюсь в той же мере исцелить и вас, хотя знаю, что вы находитесь на пути к Выжженным Низинам, чтобы убить меня за эти мои надежды.

2

…как велел Макроус — с точки зрения Томаса Венцлова «В этой непереводимой шутке, обыгрывающей понятие «больших (мокрых?) усов» и звуки имени «Маркс», видимо, контаминированы усатый Маркс и усатый Сталин — два пророка максимы \"цель оправдывает средства\" (Венцлова Т. Литовский ноктюрн: Томасу Венцлова // Венцлова Т. Статьи о Бродском. М.: Baltrus, 2005. С. 68).

Не вытравленные без остатка обычаи, против которых я восстал, все еще досаждают мне. Возможно, вы уже начинаете постигать, каких усилий мне стоит строить предложения подобным образом, выкручивать падежи и спряжения, чтобы излагать мысли от первого лица. Я пишу уже почти десять минут и весь покрылся потом. Но это не пот, вызванный жгучим воздухом, обволакивающим меня, а влажный, липкий пот душевной борьбы. Я знаю, какой стиль необходим, но мускулы моей правой руки восстают против этого и рвутся излагать мысли по-старому, а именно: «писание длилось почти десять минут, и тело пишущего покрылось потом» или «пройдя пору перемен, он исцелился от недуга, который поражает тех, кто населяет эту планету».

Многое из того, что я сейчас написал, можно было бы легко изложить по-старому. Без всякого ущерба. Но я действительно сражаюсь с неопределенно-личной грамматикой своей родной планеты и, смело готов выйти на бой со своими собственными мускулами, чтобы завоевать право располагать слова в соответствии с моей нынешней философией.

В любом случае, как бы мои прежние привычки не мешали перестраивать фразы, то, что я хочу сказать, обязательно прорвется через завесу слов. Я могу сказать: «Я – Кинналл Дариваль, и я намерен рассказать вам все о себе». Я могу также сказать: «Его зовут Кинналл Дариваль, и он намерен рассказать вам все о себе». Но, если хорошенько разобраться во всем этом, великой разницы здесь нет. В любом случае утверждение Кинналла Дариваля по вашим меркам, тем меркам, которые я хотел бы уничтожить, отвратительно, достойно презрения и непристойно!

…расстоянье прикинуть от той ли литовской корчмы / до лица, многооко смотрящего мимо, / как раскосый монгол за земной частокол, / чтоб вложить пальцы в рот — в эту рану Фомы — /и, нащупав язык, на манер серафима/переправить глагол. — Здесь «корчма на литовской границе» из «Бориса Годунова» дополняется образом из «Пророка», как бы сводя автора «Литовского ноктюрна» и его адресата в едином поэтическом пространстве, символом и гарантией существования которого является Пушкин. При этом заданное автором прочтение всей строфы в «пушкинском ключе» может прояснять и ряд образов, казалось бы, прямо не связанных с общей темой. Так, в контексте сюжета «Пророка» строчка до лица, многооко смотрящего мимо, которую Венцлова справедливо трактует как «описание звездного неба» (Там же. С. 62), получает дополнительное расширение. Получение нового зрения от серафима как залог поэтической способности, сопоставленное с «многоочитостью», вызывает в памяти известный текст одного из философов, которого Бродский неизменно называл в числе наиболее на него повлиявших, — Льва Шестова. В своей работе «Преодоление самоочевидностей: (К столетию рождения Ф. М. Достоевского)», вошедшей впоследствии а книгу «На весах Иова», Шестов пишет: «Но я отвечу, что в той же книге рассказано, что ангел смерти, слетающий к человеку, чтобы разлучить его душу с телом, весь покрыт глазами. Почему так, зачем понадобилось ангелу столько глаз, ему, который все видел на небе и которому на земле и разглядывать нечего? И вот, я думаю, что эти глаза у него не для себя. Бывает так, что ангел смерти, явившийся за душой, убеждается, что он пришел слишком рано, что не наступил еще человеку срок покинуть землю. Он не трогает его души, даже не показывается ей, но, прежде чем удалиться, незаметно оставляет человеку еще два глаза из бесчисленных собственных глаз. И тогда человек начинает внезапно видеть сверх того, что видят все, и что он сам видит своими старыми глазами, что-то совсем новое. И видит новое по-новому, как видят не люди, а существа «иных миров», так, что оно не «необходимо», а «свободно» есть, то есть одновременно есть и его тут же нет, что оно является, когда исчезает, и исчезает, когда является» (Шестов Л. Сочинения: в 2 т. М., 1993. Т. 2. С. 27). Многое в творчестве Достоевского, как считает Шестов, связано с таким зрением.

3

Меня также беспокоит – по крайней мере сейчас, когда я пишу эти первые страницы, – что представляет собой моя читательская аудитория. Я полагаю, что у меня обязательно будут читатели. Но кто они? Кто вы?

мы — взаимный конвой, / проступающий в Касторе Поллукс — комментарий Т, Венцлова: «\"близнечный миф\", развиваемый в стихотворении, восходит к \"Литовскому дивертисменту\". Там уже шла речь о зодиакальном знаке Близнецов. На обсерватории Вильнюсского университета есть ряд старинных барельефов, изображающих знаки Зодиака; самый запоминающийся из них — именно Близнецы (Кастор и Поллукс).<…> Имя адресата \"Томас\", кстати, означает \"близнец\"» {Венцлова Т. «Литовский ноктюрн: Томасу Венцлова» // Венцлова Т. Статьи о Бродском. М.: Baltrus, 2005. С. 59; 69).

Мужчины и женщины моей родной планеты, возможно, украдкой переворачивающие листки моей книги при свете факела и вздрагивающие от ужаса при стуке в дверь? Или, может быть, инопланетяне, пролистывающие мой труд ради забавы, ради возможности заглянуть в это чуждое и отталкивающее общество? Не имею ни малейшего понятия. Я не могу определить отношения с тобой, мой неизвестный читатель. Когда впервые у меня возникло желание отразить на бумаге свою душу, я думал, что это будет просто обычной исповедью, пространным покаянием перед воображаемым собеседником, готовым слушать меня бесконечно и, в конце концов, дающим мне отпущение грехов. Но теперь я понимаю, что нужен другой подход. Если вы не с моей планеты – или с моей, но живете в другое время, – многое здесь вам может показаться непостижимым.

Поэтому я и должен все объяснить. Возможно, мои объяснения будут слишком пространными. Простите, если буду объяснять то, что вам уже известно. Простите, если в моем повествовании или способе его изложения появятся логические погрешности либо вам покажется, что я пишу, как бы отстраняясь от самого себя. Мне трудно представить твой образ, мой неведомый читатель. Для меня ты многолик! Передо мной возникает то крючковатый нос исповедника Джидда, то вкрадчивая улыбка моего названого брата Ноима Кондорита, то милый взгляд бархатистых глаз моей названой сестры Халум… То ты становишься искусителем Швейцем с этой ничтожной Земли. Иногда ты мой еще не родившийся пра-пра-пра-правнук, страстно желающий узнать, какого рода человеком был один из его предков…

Витовт, бросивший меч и похеривший щит — Витовт (13501430) — великий князь литовский. В ходе борьбы с двоюродным братом за власть Витовт был вынужден дважды бежать во владения Тевтонского ордена — так что скрываться ему не впервой. Меч и щит, с одной стороны, возможно приходят с литовского герба — Погони, или же, по мнению Т. Венцлова, «юмористический намек на щит и меч, эмблему КГБ» {Венцлова Т. «Литовский ноктюрн: Томасу Венцлова» // Венцлова Т. Статьи о Бродском. М.: Baltrus, 2005. С. 70).

Иногда ты некий инопланетянин, для которого Борсен – нелепый, таинственный и трудный для понимания мир. Я не знаю, кто ты, и поэтому тебе могут показаться неуклюжими мои попытки говорить с тобой.

Но прежде чем я погибну, ты познаешь меня так, как никто никого на Борсене не мог бы когда-либо познать.

…над балтийской волной/я жужжу, точно тот моноплан — / точно Дариус и Гиренас, / но не так уязвим. — Имеются в виду Степонас Дариус (1897–1933) и Стасис Гиренас (1893–1933) — американские авиаторы литовского происхождения, которые в июле 1933 года пересекли Атлантику на маленьком и плохо оборудованном самолете, направляясь из Нью-Йорка в Каунас, но погибли на германской территории то ли из-за аварии, то ли будучи сбиты немецкими ПВО. В Литве они стали национальными героями, а останки их самолета хранятся в Каунасском музее.

4

Я – человек средних лет. Тридцать раз со дня моего рождения Борсен сделал полный оборот вокруг нашего золотисто-зеленого Солнца. Должен заметить, что на нашей планете человека считают уже старым, если он прожил пятьдесят таких оборотов. Как я слышал, большинство древних людей умирало в возрасте немного меньше восьмидесяти. Исходя из этого ты сам можешь подсчитать продолжительность нашей жизни в твоей системе летоисчисления, если ты – инопланетянин. Землянин Швейц, когда по меркам его планеты ему было сорок три года, внешне выглядел не старше меня.

Он суть наше \"домой\", /Восвояси вернувшийся слог — Б. А. Кац так комментирует эти строки «Поставив наивный вопрос — \"а что же это за слог?\", не побоимся столь же наивного ответа: это первый слог в слове \"домой\", а вернулся он восвояси, потому что после семи ступеней гаммы повторяется ее первая ступень, называемая слогом \"до\". И, думается, неслучайно, именно в начале \"Литовского ноктюрна\" единственный раз в стихах Бродского встречается полная восьмиступенная простая гамма, с \"до\" начавшаяся и на \"до\" закончившаяся, чтобы с этого же \"до\" продолжаться дальше, бесконечно поднимаясь в царство Урании» (Кац Б. А. \"Простая гамма\" в стихах Иосифа Бродского: (Несколько разрозненных наблюдений) // Поэтика. История литературы. Лингвистика: Сборник к 70-летию Вячеслава Всеволодовича Иванова. М., 1999. С. 431).

У меня сильное тело. Здесь я впадаю в двойной грех: не только говорю о себе безо всякого стыда, но и выказываю гордость и удовольствие, доставляемые мне моим телосложением.



Я высок ростом. Женщины обычно едва ли мне по грудь. У меня темные волосы, ниспадающие на плечи. С годами в них появились седые пряди, так же как и в пышной и окладистой бороде, закрывающей большую часть моего лица.

У меня сильно выступающий прямой нос с широкой переносицей и большими ноздрями, мясистые губы, придающие мне, как говорят, чувственный вид и широко расставленные темно-карие глаза. Выражение моих глаз, как мне давали понять, свойственно человеку, который привык всю свою жизнь командовать другими людьми.

На смерть друга («Имяреку тебе, — потому что не станет за труд…») Т. 3. С. 58.

У меня широкая спина и выпуклая грудь. Почти все мое тело заросло густыми жесткими темными волосами. У меня длинные руки, и хорошо развитые мускулы рельефно выступают под кожей. Для мужчины своих лет я двигаюсь вполне изящно. Я всегда увлекался различными видами спорта и в молодости метал копье через всю длину стадиона в Маннеране. Этот рекорд с тех пор так и не был никем превзойден.

Впервые: Вестник РХД. 1973. № 2/4.

Большинство женщин находят меня привлекательным – по сути все, кроме тех, которые предпочитают более утонченных на вид мужчин, похожих на ученых, и которых пугают сила, размеры и мужественность Настоящих Мужчин.

Конечно же, политическая власть, которая была в моих руках в свое время, привлекла немало партнерш на мое ложе… Однако, несомненно, их влекло ко мне не только зрелище моего тела, но и предвкушение более тонких ощущений.

Стихотворение написано после получения Бродским ложного известия о смерти его московского приятеля, поэта Сергея Чудакова (1936–2000).

И большинство из них разочаровывались во мне. Выпуклые мускулы и пышные волосы не способны сделать из мужчины искусного любовника, так же как массивные (вроде моих) определенные органы вовсе не гарантируют экстаза. Я не чемпион любовных утех. Видите, я ничего не скрываю от вас. Никому, даже исповеднику, я не признавался прежде в своей неумелости удовлетворять женщин и даже не предвидел, что когда-нибудь решусь на это. Но довольно много женщин на Борсене узнали о моем огромном недостатке самым непосредственным образом, на собственном опыте и, несомненно, некоторые из них, обозлившись, распускали эту новость, дабы насладиться соленой шуткой по моему адресу. Поэтому я и говорю здесь об этом. Не хочу, чтобы вы думали обо мне, как о могучем волосатом великане, оставаясь в неведении относительно того, сколь часто моя плоть бездействовала вопреки моим желаниям. Возможно, этот недостаток и породил одну из тех сил, которые предопределили мое пребывание в Выжженных Низинах. И вы должны знать об этом.

сочинителю лучшей из од/на паденье А. С. в кружева и к ногам Гончаровой — имеется в виду стихотворение С. Чудакова, опубликованное в первом номере самиздатского поэтического альманаха «Синтаксис» (1959):

5



Отец мой был наследным септархом провинции Салла на нашем восточном побережье, мать – дочерью септарха провинции Глин. Он познакомился с нею, выполняя одно из дипломатических поручений, и их супружество, как говорят, было предрешено с того самого момента, как они узрели друг друга. Первым их ребенком был мой брат Стиррон, нынешний септарх Саллы, унаследовавший это место от отца. Я был младше его на два года. После меня было еще трое детей – все девочки. Две из них живы и сейчас. Самая младшая из моих сестер была убита налетчиками из Глина около двадцати лун тому назад.

Пушкина играли на рояле

Пушкина убили на дуэли

Я плохо знал своего отца. На Борсене каждый является чужаком для другого, но все же отец не отдален так от сына, как другие люди. Но это не относилось к старым септархам. Между нами стояла непроницаемая стена строго установленных норм поведения. Обращаясь к нему, мы должны были незыблемо соблюдать тот же ритуал, что и его подчиненные. Он улыбался нам столь редко, что я помню каждую из его улыбок. Однажды – это осталось незабываемым – он, сидя на своем грубо сколоченном из черного дерева троне, поставил меня рядом с собой и позволил прикоснуться к древней желтой подушке, назвав при этом меня моим детским именем. Это случилось в тот день, когда умерла моя мать. Во всех остальных случаях он не обращал на меня никакого внимания. Я боялся его и любил и, дрожа, таился посреди колонн в судебном зале, наблюдая, как он правит правосудие. Если бы он увидел меня, то, непременно, наказал, и все же я не мог лишить себя возможности видеть отца во всем его величии.

Попросив в тарелочку морошки

Он был стройным и, как ни странно, среднего роста мужчиной, над которым и брат мой, и я как башни возвышались даже в те времена, когда были еще мальчиками. Но в нем была устрашающая сила воли, способная преодолевать любые трудности. Как-то, в годы моего детства, в септархию приехал некий посол – обожженный солнцем уроженец запада, который остался в моей памяти таким же огромным, как гора Конгорой. Вероятно, он был так же высок и широкоплеч, как я сейчас. Так вот, во время обеда посол позволил себе залить в горло слишком много вина и прямо перед лицом моего отца в присутствии его семьи и придворных заявил, что «есть такие, которым хочется показать свою силу людям Саллы и которые могли бы поучить кое-кого борцовскому искусству».

– Здесь есть такие, – ответил отец, охваченный внезапной яростью, которым ничему не нужно учиться!

Он скончался возле книжной полки

– Пусть тогда такие выйдут, я хотел бы посмотреть на них! расхохотался посол.



Затем он встал и сбросил с себя плащ. Но мой отец, улыбаясь, – эта улыбка заставляла трястись его придворных – сказал хвастуну-чужестранцу, что нечестно заставлять кого-нибудь состязаться, когда разум гостя затуманен вином, и это, конечно, довело посла до такого бешенства, которое не описать словами. Пришли музыканты, чтобы смягчить напряженность ситуации, но гнев посла никак не мог улечься; и где-то через час, когда винные пары несколько улетучились, он снова потребовал встречи с нашим атлетом. Ни один человек из Саллы, говорил наш гость, не способен противостоять его мощи.

Тогда септарх сказал:

В ледяной воде из мерзлых комьев

– Я сам буду с тобой бороться!

Похоронен Пушкин незабвенный

Нас ведь тоже с пулями знакомят

В тот вечер брат мой и я сидели в дальнем конце длинного стола, среди женщин. От того конца стола, где стоял трон, донеслось ошеломляющее слово \"я\", произнесенное голосом моего отца, и через мгновение – слово «сам».

Вешаемся мы вскрываем вены

Это были непристойности, которые мы с братом хоть и шепотом, но все же произносили в темноте своей спальни. Однако мы никогда не представляли себе, что услышим их в обеденном зале из уст самого септарха. В своем потрясении каждый из нас по-разному прореагировал на это. Стиррон непроизвольно дернулся и опрокинул свой бокал. Я же не смог сдержать сдавленный пронзительный смешок, в котором были и смущение, и восторг, и тут же заработал шлепок от одной из прислуживающих дам. Смех просто маскировал охвативший меня тогда ужас. Я едва мог поверить в то, что отцу ведомы такие слова, не говоря уже о том, что он осмеливается произнести их в таком величественном окружении. «Я САМ БУДУ БОРОТЬСЯ!» И эхо этих запретных слов все еще звенело во мне, когда отец быстро вышел вперед, сбросил свой плащ и стал перед огромным послом. Великан еще не успел опомниться от изумления, как септарх обхватил одной рукой бедро гиганта, применив искусный захват, популярный в Салле, и мгновенно поверг наземь хвастуна. Посол издал истошный крик, так как одна его нога оказалась неестественно вывернутой. От боли и унижения великан стал бить ладонью по полу. Вероятно, сейчас во дворце моего брата Стиррона дипломатические встречи проводятся более искусно.



Септарх умер, когда мне было двенадцать лет, и именно в этом возрасте у меня проявились первые признаки мужского естества. Я был рядом с повелителем, когда смерть забрала его. Чтобы переждать дождливый период, отец каждый год уезжал охотиться в Выжженные Низины, в ту самую местность, где я ныне затаился в ожидании своей участи. Я никогда не отправлялся вместе с ним, но на этот раз мне было разрешено сопровождать отряд охотников, так как теперь я стал молодым принцем и должен был обучаться искусству своего класса. Стиррон, как будущий септарх, должен был овладевать другими знаниями. Он остался в качестве регента на время отсутствия отца в столице.

Попадаем часто под машины

Экспедиция, состоящая приблизительно из двадцати наземных экипажей катилась на запад. Угрюмые грозовые облака низко нависали над ровной, сырой, насквозь продуваемой ветрами местностью. В тот год дожди были особенно жестокими. Они, как ножом, срезали тонкий верхний слой драгоценной плодородной почвы, оставляя за собой обнаженные скалы, похожие на обглоданные кости. Повсюду фермеры ремонтировали заграждения и дамбы, но все было бесполезно. Я видел, как непомерно вздувшиеся реки стали желто-коричневыми от смытой водой земли – утраченного благосостояния Саллы. Хотелось плакать при мысли, что такие сокровища уносятся в море.

С лестниц нас швыряют в пьяном виде

Когда мы оказались в западной части Саллы, узкая дорога стала подыматься по склонам холмов гряды Хаштор, и вскоре мы были уже в более сухой и прохладной местности, где с небес падал снег, а не дождь, и где не деревья, а просто палки торчали из ослепительной снежной белизны. Мы продолжали подъем по дороге на Конгорой.

Местные жители пением гимнов встречали проезжающего мимо септарха.

Мы живем — возней своей мышиной

Гряда постепенно переросла в могучий хребет, и перед нами высились обнаженные вершины, подобно пурпурным зубам вспарывающие серое небо. В своих герметичных кабинах мы ежились от холода, хотя красота этой дикой местности заставляла забывать о дорожных неудобствах. С этой высоты можно было обозревать, как на карте, всю провинцию Салла, белизну западных округов, темный хаос густо заселенного восточного побережья – все, уменьшенное во много раз, и поэтому какое-то нереальное. Я никогда еще не был так далеко от дома. И хотя мы были уже на весьма значительной высоте, внутренние пики горной системы Хаштор все еще лежали впереди нас и казались непрерывной стеной из камня, которая пересекала весь материк с севера на юг. И где-то далеко вверху сияли снежные вершины. Неужели нам придется взбираться на них, чтобы пересечь хребет, или существует какой-то проход? Я слыхал о Вратах Саллы, и мы как раз и направлялись к ним, однако мне частенько эти ворота казались просто мифом.

Небольшого Пушкина обидев