— Я тебя видел, — произнес он. — По телеку. И в газетах. Впрочем, газет я никогда не читаю. Значит, я видел тебя на первой странице. Или в новостных афишах. Разыскивается коп. Стреляет в людей, не спросив разрешения. Как, говоришь, тебя зовут? Вальгрен?

Вечные святые слова «Первая любовь» — прекрасная такая и печальная была повесть у Тургенева. Юный Владимир любит Зинаиду, Зинаида любит его отца, отец вроде и не любит, и как бы любит Зинаиду, она ему покорна, но у него долг перед семьей и обязанности, он ее бросает, но сам тоже страдает. Любовный треугольник по-русски: несчастны все трое. Шок — это по-нашему. Ей-богу, напоминает анекдот, простите за неуместное глумление: русский треугольник — барыня любит кучера, а кучер барина.

Синди сидела за своим рабочим столом до позднего вечера. В редакции оставались лишь самые отчаянные стрингеры, дежурившие у телефона с надеждой получить хоть какую-то информацию от полицейского управления. По правде говоря, она просто не знала, куда ей сейчас идти. Это происшествие с Джилл не давало ей сосредоточиться на работе и вообще мешало соображать. Впрочем, подобное состояние было сейчас и у всех остальных.

— Валландер. Это ты Петер Йельм?

Финал: отец умер вскоре от инсульта, Зинаида умерла при родах, выйдя замуж за нелюбимого, травмированный Владимир грустит всю жизнь. Грустит — это хорошо, ладно, все грустят, но зачем надо уморить обоих?

— Yes.

Тургенев просто ненависть испытывал к счастливой и взаимной любви. Самого мучили и водили за сладким — так и весь мир трагичен, у всех плохо, никто не счастлив. А у самого имение немалое, и Катков ему 400 рублей за лист платил — это сумасшедшие были деньги, Достоевский вечно завидовал, что ему вчетверо меньше. (Лист — нет, это не страница, печатный лист 32 страницы, потом фальцуется (складывается) и обрезается; тогда не обрезали, были ножи для разрезания книг.) Я понимаю Виардо: от этого талантливого красавца разило мировой безнадежностью.

В редакции уже прошел слух о загадочном исчезновении помощника окружного прокурора. Редактор городских новостей, зная о ее дружеских отношениях с Джилл, даже поинтересовался деликатно, не желает ли она что-нибудь написать об этом происшествии.

Если Лермонтов был Чайльд-Гарольд русский гусарский поэтический… Тургенев — это Чайльд-Гарольд диванный. Чайльд-Гарольд либеральный барин.

– Это пока еще не новость, – сухо заметила Синди. Ей казалось, что, как только об этом напишут газеты, уже ничего нельзя будет исправить. Если бы речь шла о ком-то другом, Синди без колебаний взялась бы за дело, но сейчас она решила немного подождать.

Давно умный человек сказал, что несчастное детство есть условие возникновения писательского дара. В принципе и Пушкин с Лермонтовым были не шибко-то счастливы в детстве, не было там родительского тепла, и Некрасов с Тургеневым не очень… но что ж это за такая странная селекция у нас происходила!..

Она достала из ящика стола большую фотографию, на которой была запечатлена вся их компания в любимом кафе у Сьюзи, за угловым столиком в самом конце зала. Это фото было сделано сразу после того, как они общими усилиями раскрыли нашумевшее дело \"жениха и невесты\". На этом снимке Джилл выглядела такой самоуверенной, такой неуязвимой и в то же время очаровательной. Еще бы, такой влиятельный пост в правоохранительной системе, такой могущественный муж в финансовых кругах. Кто бы мог подумать, что все это кончится так печально...

«Тургеневские барышни» — это что? Образованные, застенчивые, целомудренные, сверхчувствительные, доверчивые и бескорыстные — а еще неумелые, непрактичные, немного не от мира сего, романов не крутят, о положении в обществе не думают: вянут-пропадают, в народе это называется.

– Где ты, Джилл? Что с тобой случилось? – прошептала Синди. – Отзовись, постучи в мою дверь, открой эту чертову дверь и войди ко мне.

Господа! А ведь Лиза и Акакий Акакиевич, Онегин и Печорин, Обломов и Адуев, Раскольников и Мышкин, Базаров и Инсаров — господа, они же все бесплодны, господа! Они все лишние, все неудачники, все плохо кончают, никакого следа не оставив на земле! Это же проклятие какое-то!

Было уже начало двенадцатого. Дверь действительно открылась, но на пороге появилась не ее подруга, а уборщик в фирменной униформе.

И нет в них душевного величия, сносящих горы страстей, и цели великой нет, и идеалов нет, а если вдруг есть что — так нелепая, негероичная, случайная и бытовая смерть — отнюдь на самом деле не случайная, а закономерная, вот в чем горе! — смерть как неизбежная подробность жизни вырывает очередного дорогого товарища из наших рядов — пока он ничего не успел совершить, понимаешь.

– Вы так поздно работаете, мисс Томас? – спросил он и почему-то подмигнул ей.

Но вот вершина русской классики, какая глыба, какой матерый человечище, кого поставить рядом с ним? некого! — граф Толстой Лев Николаевич, этот жизнь знал, этот в гробу видал всех, кто ниже его ростом, как говорили в детстве у нас во дворе. Игрок, бабник, гуляка, разгильдяй, недоросль, юнкер, задира, боевой офицер крымской кампании, командир артиллерийской батареи — и вдруг автор повестей столь тонких о детстве, отрочестве, юности, полных такой психологии, таких деталей, что диву давались, откуда что, и он же — автор полурепортажных, откровенно реалистических «Севастопольских рассказов», уж этот жизнь понимал.

– Да, работаю, – тяжело вздохнула она, собирая со стола бумаги. Ничего сегодня уже не произойдет, на хорошие новости надеяться не стоит, поэтому нет смысла торчать здесь до утра. \"Иди домой, Синди, – приказала она себе. – Пора расстаться с надеждой, ты все равно уже ничего не можешь сделать\".

Вершина вершины — «Война и мир». Вот самый… устремленный к большим делам, что ли… к высоким целям и служения человечеству, и (для себя) заслуженной славы — князь Андрей. Первая жена умерла родами, вторая женитьба не состоялась по его, в сущности, вине — сначала последовал воле самодура-отца с годичной отсрочкой свадьбы, потом честь и гордость заставили отказать невесте, которая по юности лет и буйству гормонов, не перенеся одиночества, вдруг бешено влюбилась в светского красавца, хотя не было измены, как это раньше называлось, а была долгая тяжелая нервная болезнь. (А вы чего ждали, бросая на год прелестную шестнадцатилетнюю девушку неизвестно чего ради?) В результате князь Андрей гибнет дважды: сначала со знаменем в руках впереди атакующих солдат — в позорно проигранном Аустерлице — но выжил! но вывода сделать из своей смерти и спасения все же не сумел! — а уже насовсем — при Бородине: из гордости и глупо, отказавшись упасть на землю перед вертящейся шипящей бомбой. И первая жена умерла, пока он подвиги совершал глупые, красивые и пустые, и вторая не состоялась из-за гордого и глупого позерства, а ведь любил он ее, и она его, да уже поздно было.

— У меня к тебе разговор.

Она побросала свои вещи в сумочку и, прежде чем покинуть помещение редакции, в последний раз взглянула на экран монитора. Новое сообщение. Еще не открыв его, она уже знала адрес отправителя: Toobad@hotmail.com.

Самый значительный герой великого романа терпит в жизни полное фиаско. А ведь этот еще из лучших, заметил Атос.

Голый мужчина многозначительно указал в глубь квартиры. Валландер подумал, что тот был с дамой.

Но конец в общем хороший, что традиционно для литературы вообще, и нисколько не характерно для литературы русской в частности. Автор мастерски свел все линии в узелки. Богач Пьер женился на Наташе, она счастлива семейной жизнью, а он занимается в кабинете некими неясными умственными занятиями; есть мнение, что он может быть близок к декабристам. Вообще Пьер неуклюж, силен, чист наивной душой как хрусталь, честно пытается понять мир и незаслуженно чрезвычайно богат, унаследовал состояние. Этот персонаж вызывает в читателе что угодно, но только не близкие чувства. А уж Наташу за полное растворение в семейных заботах избичевали все, кому не лень.

— Ничем помочь не могу, — сказал он. — Возможно, я не отниму много времени.

Она знала, чего они от нее хотят, знала их главное условие – новая жертва каждые три дня. Последнее сообщение было в воскресенье. Огаст Спайс не заставил себя ждать.

Йельм нехотя впустил его в прихожую.

А очень хороший и крайне незатейливый Николай Ростов женился на княжне Марье — даром что некрасива, но глаза какие — он ее очень кстати полюбил, потому что сам обнищал, а она очень богата, но брак не по расчету, это бы его морально запачкало в наших глазах, конечно. И стал он примерным рачительным барином.

— Надень что-нибудь, — внушительно сказал Валландер.

Заметьте: естественность, любовь, деньги и счастье подаются в одном флаконе. Это принципиально!

\"Мы вас предупреждали, – говорилось в новом письме, – но вы оказались настолько легкомысленны, что не послушали нас\".

Ну, а идеал человека — это крестьянин Платон Каратаев. А потому что не дергается, а полностью подчиняется обстоятельствам, плывет по волнам судьбы, по течению жизни — в том и мудрость, и правда, так и надо.

Йельм пожал плечами, сдернул с вешалки пальто и натянул на себя. Потом нахлобучил до самых ушей старую шляпу, как будто его об этом просили. Валландер шел за ним по длинному коридору. Квартира у Йельма была просторной, старой постройки. Валландер сам мечтал найти такую в Истаде. Как-то при случае он навел справки о большой квартире в красном доме возле рынка, с книжным магазином внизу, но размер месячной аренды сразил его наповал. Когда они вошли в гостиную, Валландер с удивлением обнаружил там другого голого мужчину, укутанного в простыню. Такого поворота событий он не ожидал. Он, со своим примитивным, полным предрассудков мировоззрением, полагал, что если голый мужчина открывает дверь и делает многозначительный жест, то это значит, что у него в квартире находится голая женщина, но никак не голый мужчина. Чтобы скрыть замешательство, Валландер, вспомнив, что он представитель власти, принял решительный вид. Он уселся на стул и жестом приказал Йельму сесть напротив.

Здесь надо понимать что. Чего нет ни у одного толстоведа, потому что литературоведы философией не особо интересуются, для них верх необходимой приличному человеку философии — это Ницше и Бердяев. То есть поэт-метафорист и рассуждающий о самых общих предметах без связи между ними болтун. Зато это доступно пониманию и принято. Еще Шпенглер и Шопенгауэр упоминаются. И экзистенциализм с постмодернизмом — полдюжины имен, не вникая глубоко в суть. О, слушайте, да они же образованные ребята, они же до фига знают, чего же я злопыхаю?..

– Боже мой, – невольно воскликнула Синди, прикрывая рот рукой. Она лихорадочно нажимала на значок просмотра текста, и с каждым щелчком мыши ее окатывало ледяным холодом.

— Вы кто? — обратился он ко второму мужчине, который был заметно моложе Йельма.

Значит, так. Углубившись всей мощью ума, отдохнувшего в молодости в приключениях и удовольствиях, углубившись в постижение мудрости веков, Толстой принял для себя объективистскую социологию Конта. Это было тогда очень принято в науке, революционно, но уже признано, меж людьми учеными устоялось. Ну, очень кратко сейчас — сводится политическая философия Конта, позитивизм в эволюции социальной, к тому, что законы Истории — объективны! И от воли отдельных людей политические процессы не зависят!

— Геерт не понимает по-шведски, — сказал Йельм. — Он из Амстердама. Можно сказать, случайно в гости зашел.

Огаст Спайс снова вышел на тропу войны.

А зависят от общего хода вещей: климат, расстояния, техническое развитие, история народа и дух народный, но самое главное (для нас сейчас) — это такое внутреннее чувство людей, поступающих вроде по собственному желанию для собственной пользы, что вот по жизни получается поступать вот так — оно объективно и правильно. То есть «невидимая рука рынка» Адама Смита — но уже не только для экономики, а всего устройства человеческого общества вообще. Строительство городов, ведение войн, изменение политического устройства государств — это все объективный ход вещей, который проистекает из частных желаний людей, но помимо их воли, сверх их личных желаний.

— Скажи ему, что я должен посмотреть его документы. Немедленно.

Ну типа: хотят свободы и равенства для всех — а получается гильотина, Наполеон, европейские войны и континентальная блокада. При этом хотели-то: кто должности, кто деньгу зашибить, кто врага наказать, кто что. А в результате — творится история, совсем не та, что люди себе воображали, совершая свои действия.

Йельм говорил по-английски очень плохо, существенно хуже Валландера. Мужчина в простыне исчез и вернулся с голландскими водительскими правами. Писать Валландеру, как всегда, было нечем. Он запомнил фамилию мужчины — ван Лоенен — и вернул ему права. Затем задал несколько коротких вопросов по-английски. Ван Лоенен утверждал, что работает официантом в одном из амстердамских кафе и что именно там он познакомился с Петером Йельмом. В Мальмё он в третий раз. Через два дня должен поездом вернуться в Амстердам. Выслушав все это, Валландер попросил его покинуть комнату. Тем временем Йельм — как был, в пальто и шляпе, надвинутой на лоб, — уже успел расположиться на полу. Но тут уж Валландер рассердился.

Вот по этой философии в романе Наполеон — придурок с манией величия: он думает, что все происходит по его воле, а на самом деле — ничего подобного, все своим порядком как бы само идет, подчиняясь неисчислимым обстоятельствам и мелким отдельным волям непредсказуемым на мелких отдельных участках. Вроде как Николай Ростов самочинно ударил с эскадроном по французским кавалеристам — и выигралось все сражение.

Глава 66

— А ну, сними шляпу! — прорычал он. — И сядь на стул. А то вызову машину и заберу в управление.

(Здесь Толстой интереснейшим образом соединяет антагонистов — бывшего Конта и будущего Поппера, но сейчас мы просто не можем об этом говорить, и так вовремя, похоже, не укладываемся.)

Йельм спорить не стал. Он отшвырнул шляпу в сторону, и та, описав широкую дугу, приземлилась в оконной нише, между двумя цветочными горшками. Приступая к разговору по существу, Валландер все еще сердился на Йельма. Он даже вспотел от злости.

Поэтому. Наташа, Николай, Марья, Пьер — хорошие люди. Они естественные. Не дергаются. Не имеют ложной амбиции менять своей волей мир. Плывут по течению, исправно гребя.

В тот день я вернулась домой в одиннадцать, чувствуя себя совершенно измученной, усталой и раздраженной тем, что за весь день так ничего и не узнала. Нам не удалось разыскать Джилл, и эта мысль не давала мне покоя. Какое-то время я неподвижно стояла на ступеньках бетонной лестницы, не зная, что делать. Завтра утром ее официально объявят в розыск и назовут \"пропавшей\". А потом шеф поручит мне расследовать дело об исчезновении моей лучшей подруги.

— Бьёрн Фредман мертв, — резко сказал он. — Впрочем, для тебя это, может быть, не новость?

А князь Андрей — объективно неправильный, ошибочный, даже вредный для жизни — он не простой, не добрый, не душевный, все ищет смысл, подвиг, предназначение: нет ему места в живой жизни, по собственной вине он из жизни исторгается.

Йельм замер. Валландер понял, что тот ничего не знал.

О’кей: хотите ли вы быть хозяйственным барином, или толстым неуклюжим добряком-богачом, или красивой и сильной плодовитой самкой, или кем еще?.. А Платоном Коротаевым хотите? Живите на зарплату, платите ЖКХ, слушайтесь властей, голосуйте за Путина — и улыбайтесь благостно! А вам не кажется, что генетический барин Толстой изобразил в Каратаеве идеального подданного деспотического государства? Подсознание не обманешь!

– Мне кажется, тебе будет интересно узнать кое-какие новости, – вдруг услышала я откуда-то сверху знакомый голос. Я подняла голову и увидела Молинари, который терпеливо дожидался меня, сидя на самой верхней ступеньке.

— Его убили, — продолжал он. — Кроме того, ему в глаза накапали кислоту. И срезали часть кожного покрова головы. Это произошло три дня назад. И теперь мы разыскиваем преступника. До этого он убил еще двух человек. Сначала политика по имени Веттерстедт. А потом Арне Карлмана, который торговал предметами искусства. Пока тебе все ясно?

Платон Каратаев — это буддизм применительно к самодержавной империи. Толстой думал, что он конкретизировал поведение истинного, объективно правильного человека в согласии с объективизмом Конта. Но его мозг думал иначе — своими неподконтрольными участками.

Йельм медленно кивнул. Валландер безуспешно пытался понять, что тот сейчас чувствует.

Так кто там еще? Васька Денисов? Славный сержантско-лейтенантский идеал. Долохов?..

– Мои люди отыскали в муниципалитете Портленда секретаршу, которая сообщила о местонахождении Проппа своему парню. А местные радикалы выследили его и решили наказать, однако мне кажется, что эта новость тебя сейчас совсем не интересует.

— Так вот почему Бьёрн не отвечает по телефону, — чуть погодя проговорил Йельм. — Я ему вчера весь день звонил. И сегодня утром тоже.

О, Долохов — это фигура очень интересная, недооцененная. Видите ли. Пара Долохов — Пьер — аналогична паре Печорин — Грушницкий или Онегин — Ленский. Ему нравится обаять друга — и изводить — и пристрелить на дуэли. Это естественное развитие образа лишнего человека романтического периода — он стал циничнее, адаптировался социально, вынужден как-то зарабатывать на жизнь. И одновременно он — маленький человек, который не хочет мириться со своей участью. Он имеет волю, ум, обаяние — и вот кульбит: маленький человек нагибает больших и подчиняет своей воле! Магната Пьера Безухова, благополучного Николая Ростова, блестящего Курагина тоже использует!.. Этот маленький человек презирает сильных мира сего и сознает себя сильнее их, храбрее, умнее. Старушка-мать, горбатая сестра — вот единственные родные ему люди, там его любовь, там его сердце, его подлинная натура. А здесь — ледяной блеск безжалостного супермена.

— И чего ты от него хотел?

Он так же бесстрашен и жесток на войне. Он отличный боец!

— Думал пригласить его на обед.

– Я знала, что ты окажешь нам неоценимую помощь, – устало пробормотала я, даже виду не подав, как обрадовалась его неожиданному визиту. – Почему ты всегда появляешься в самую трудную минуту?

Как вам нравится такая эволюция маленького и лишнего человека? Реализм наступил, господа, век шествует путем своим железным. Толстой был гений в «Войне и мире», а если мы с чем не согласны — так всему есть тут свое объяснение, свой замысел.

Врет, ясное дело, подумал Валландер. Он все еще сердился на Йельма за его наглые выходки, и проявить жесткость не составило бы ему труда. За много лет работы в полиции Валландеру лишь дважды случалось потерять самообладание на допросе и ударить человека. Он знал, что, как правило, он в состоянии контролировать свои эмоции.

Но! Имеется ли в виду Долохов как положительный герой и пример для подражания?

— Не ври, — сказал Валландер. — Если тебе не терпится увидеть, как я ухожу отсюда вон через ту дверь, то ты сейчас четко, внятно и, главное, правдиво ответишь на мои вопросы. Иначе я тебе такое устрою, что мало не покажется. Мы имеем дело с сумасшедшим серийным убийцей. И это дает полиции особые полномочия.

Он поднялся и протянул мне руку.

Толстой принципиальный противник героизма и любого идеализма. Он уже проповедует просто жить, не дергаясь. И тогда всем достойным людям повезет само собой: богатые женятся на бедных, пустоцветы останутся пустоцвести, пустых карьеристов оставим их доле, все неплохо. Элен умерла, Анатолю оторвало ногу, старый князь преставился, жизнь удалась.

Последнее, разумеется, было ложью. Но Валландер видел, что его слова произвели на Йельма должное впечатление.

— Я звонил насчет одного пакета, который принадлежит нам обоим.

Но если вы не вращаетесь среди князей, графов и богачей, ваше дело хуже. Хотя могут, как Платона Каратаева, помянуть в барской усадьбе добрым словом. Аристократ, авантюрист, талант, Толстой молодой — воспетого литературой и ее средой маленького человека презирал, и определил ему правильное применение: достойно служить высшему сословию, не бунтовать и принимать свою долю благостно. (Опрощаться он будет к старости…)

– Просто я не хочу, чтобы ты ощущала себя одинокой и беспомощной.

— Что за пакет?

Книга гениальная, но хороший конец сулит только элите общества. Такие дела.

— Так, экспорт-импорт. Бьёрн задолжал мне незначительную сумму.

И вот главный женский образ русской литературы — затмивший Татьяну Ларину и Наташу Ростову, не говоря о соцветии тургеневских барышень. Анна Каренина!

— Незначительную — это какую?

Я долго смотрела на него, а потом вдруг почувствовала, что теряю равновесие и вот-вот упаду на бетонные ступеньки. Он бросился вниз и успел подхватить меня под руки. Он прижал мою голову к своей груди, а я не могла больше сдерживаться и залилась слезами. Конечно, мне было ужасно стыдно, что он видит меня в таком состоянии, но я ничего не могла с собой поделать. В эту минуту я совершенно забыла о своем имидже сильной женщины, легко справляющейся со всеми невзгодами.

— Незначительную. Тысяч сто. Не больше.

Это написано уже позже, зрелым человеком к пятидесяти годам, много передумавшим и переоценившим.

Валландер подсчитал, что эта «незначительная сумма» составляет несколько его месячных окладов. Это рассердило его еще больше.

– Извини, – пробормотала я, стараясь взять себя в руки.

— Ладно, мы еще вернемся к твоим делам с Фредманом, — сказал он. — Об этом позаботится мальмёская полиция. А мне ты скажешь, кто, по-твоему, мог убить Фредмана.

Анна Каренина — это эволюция Наташи Ростовой, а точнее ведь не эволюция даже, а мутация, — которая не встретила Пьера, и с Андреем и Анатолем не вышло, и в конце концов вышла замуж не по расчету даже, а ну надо же выходить замуж, ну все так живут, принято это, без этого в жизни нельзя, плохо, это несостоявшаяся жизнь, — и любовная страсть осталась тлеть внутри нее, в латентном состоянии, написали бы в диагнозе.

— Да уж во всяком случае не я.

– Не надо никаких извинений, – сказал Молинари, поглаживая меня по голове. – Тебе не надо притворяться со мной. Нет ничего стыдного в том, что ты даешь волю чувствам.

— Ну, это мы еще посмотрим. Есть другие версии?

Ни она, ни Вронский ни в чем не виноваты. Роман замужней дамы — обычнейшая вещь, только приличия в обществе соблюдать надо. Два взрослых, молодых, красивых человека любят друг друга без памяти — почему такие терзания, что за пародия на «Тристана и Изольду» с конфликтом чувства и долга? Долга, ломающего им души, хребты ломающего, жизни — это что за долг, да перед кем? Что, уже не в любви правда?

Валландер видел, что Йельм действительно старается.

Несчастная Фру-Фру, символ их судьбы — это обязательно? неизбежно?

Мне хотелось закричать, что с моей лучшей подругой случилась беда, но я просто не смогла поднять на него глаза.

— Не знаю, — наконец сказал тот.

(Вам не кажется, что Толстой периода «Войны и мира» решил бы конфликт иначе: пустоцвет Каренин был без жалости предоставлен своей участи, естественная жизненная любовь без особых размышлений соединила бы Анну и Вронского, они плюнули бы на свет и счастливо вели хозяйство в деревне, он бы еще лошадей разводил?)

— Похоже, ты сомневаешься.

Я долго не мог понять, что же именно в книге вызывает у меня отторжение. Вот! — сцена первого любовного свидания, после того как. Она лежит ничком, чувствуя себя погибшей, все ужасно, упадок духа, скверно. А он, он: бледен, челюсть дрожит, все неловко, чувствует себя убийцей. Да вы с ума сошли! Темпераментная женщина в цвете зрелой молодости — и красавец-аристократ-офицер, который уж амурных удовольствий познал, будьте уверены. Что случилось?! Где ласка, истома, благодарность, нежность, тихое счастье произошедшего уже после взрывов страсти, блаженное чувство «провались все пропадом, все решаемо, завтра разберемся, сегодня наша ночь (день)»?! Где и отчего заклинило мозг у графа, что он впал в брезгливую ненависть к сексу в самых счастливых его проявлениях?!

— У Бьёрна были дела, о которых я ничего не знал.

– Знаешь, когда рухнули башни-близнецы Всемирного торгового центра, – он встряхнул меня и посмотрел мне прямо в глаза, – я находился в Департаменте юстиции. Там погибли многие мои друзья и знакомые, и среди них Джон О\'Нил – начальник службы безопасности ВТЦ. Тогда я был одним из руководителей команды по спасению пострадавших, и когда стали поступать сведения о погибших, мне казалось, что я этого не вынесу. Я ведь работал с ними много лет и знал каждого по имени. Не выдержав напряжения, я пошел в туалет, сел на унитаз и рыдал там как мальчишка, не обращая внимания на то, что все записывалось на видеопленку. Думаю, в этом нет ничего предосудительного.

(«А я, батенька, в молодости был ужасный блядун…» — мечтательно сказал Толстой, если верить воспоминаниям Горького, который и сам был не монах, им там было о чем поговорить.)

— Например?

— Я не знаю.

Сцена эта совершенно фальшива, это насильственная морализаторская конструкция, Толстой вживается в роль инквизитора души: «прав был парторг: ме-ерзкое это зрелище». Они-то, в жизни, вели себя иначе! Но ему было нужно — чтобы так. Долли с Левиным на земле своей живут — а той паре в пустом аристократическом свете не жить: где свет — там и грех, он и пагубен. Спасибо.

— Отвечай как следует!

Я поднялась наверх и отперла дверь. Войдя в квартиру, я сразу же плюхнулась на диван, а Марта положила мне морду на колени. Молинари поспешил на кухню и вскоре принес мне чашку крепкого чая. Не знаю, что бы я тогда делала без него. Выпив немного горячего чаю, я успокоилась, чувствуя приятное тепло рук Джо. Мы очень долго сидели молча, а я уже не стеснялась своих слез. Конечно, Молинари был прав: не стоит бояться своих слез.

— Послушайте, какого черта! Я не знаю! Какие-то дела у нас с ним были общие. А чем Фредман занимался в остальное время, я понятия не имею. У нас и не принято слишком любопытствовать. Чем меньше знаешь, тем лучше. Впрочем, это уже другой разговор.

И вот Анна, созданная вся для счастья в этой жизни, бросается под поезд, а Вронский, ей верный и ее достойный, уезжает сгинуть на дальней войне.

— У тебя есть хотя бы какое-нибудь предположение, чем мог заниматься Фредман?

– Спасибо тебе, – тихо сказала я и тяжело вздохнула, уткнувшись в его плечо.

Книга нравоучительна и душеспасительна, и тем отвращает. Левин как реинкарнация Николая Ростова-помещика, поумневшего и образованного, — и Вронский как Болконский, только мельче и пустее. Левин и Долли в качестве положительного примера, такого библейско-патриархального характера, и трудно, и тягости есть, а все-таки смысл жизни вот он — поближе к народу и земле, семье и хозяйствованию. И это провоцирует укол садизма, ассоциации от противного чеховские об «идиотизме сельской жизни» и «свинцовых мерзостях русского быта».

— Ну, например, долги вышибать.

Не вдохновляет «Анна Каренина» на подвиги, не укрепляет веру в возможность счастья. Но и не наполняет высокой гордостью за величие человека, пусть и погибшего в борьбе с жестокими обстоятельствами, но показавшего все величие своего несгибаемого духа!

— Гангстер, значит?

– За что? – удивленно переспросил он. – За то, что я приготовил тебе чай?

Вот чего нет в русской классике:

— Что-то вроде того.

Величия и героизма греческой трагедии. Нет.

— А кто был его заказчиком?

– Просто спасибо, и все, – улыбнулась я. – Хотя бы за то, что ты не оказался мерзавцем.

Трагедия — это смерть героя. Смерть слабака, червяка, жалкого никчемушника — это не трагедия. Это тягостное (но для посторонних — мелкое) бытовое несчастье.

— Не знаю.

Для этого не обязательно становиться на котурны. Но даже в смерти затравленного охотничьей сворой волка — больше величия и достоинства, чем в гибели жалкого чиновника. Да лучше пей, лучше выходи с ножом на большую дорогу — только не смей скулить и сдаваться! Сдохни — но побеждай! Н-но — это не для нас…

Я закрыла глаза и ощутила приятное чувство отстраненности от всех бед и несчастий. В этот момент мне показалось, что весь внешний мир находится на расстоянии миллионов миль.

— Не ври.

«Собор Парижской Богоматери» — это трагедия великих характеров. «Труженики моря» и «Девяносто третий год» — это трагедии. Можно быть плебеем-работягой — но быть героем! Можно быть шутом, презренным фигляром — но быть героем! — «Человек, который смеется». Ну да, Гюго романтик, Толстой его принципиально отвергал и опровергал, а у нас тут все сплошные реалисты.

— Я не вру. Я правда не знаю.

Эти приятные ощущения неожиданно прервал телефонный звонок. Мне очень не хотелось снимать трубку и возвращаться к ужасной реальности, но мысль о Джилл подхлестнула меня.

Бальзак. Реалист! «Полковник Шабер». «Отец Горио». Да даже «Гобсек», полубезумный ростовщик, — но какие великие характеры, исполинские натуры! Они могут вызывать жалость — но все равно уважение, все равно признание их крепости и душевного величия! (Кстати: сравните величие Шабера и сломанность Протасова из толстовского «Живого трупа» — а сюжет тот же, взят бальзаковский.)

– Линдси, слава Богу, что я застала тебя, – прозвучал в трубке встревоженный голос Синди. – Должна сообщить тебе, что случилось нечто ужасное.

Валландер ему почти поверил.

Почему Джованьоли написал «Спартак», а в России никто не написал «Дмитрий Храбрый», скажем?

– Что? – с трудом выдавила я. – Джилл?

— Что еще?

Почему в народе пели про Стеньку и Пугачева, а писателям нельзя, это ясно: цензура самодержавия, спасибо еще Пушкин взялся за «Историю пугачевского бунта».

– Нет, – ответила она. – Огаст Спайс.

— Он был очень скрытен. Много ездил. Возвращался загорелым. И сувениры привозил.

Почему в России не было и не могло быть Джека Лондона — великого писателя своей эпохи, певца героев в «простых людях» тех самых, романтика и продолжателя Киплинга, а уж у Киплинга рассказы о крутой жизни солдат, чиновников и работяг — как раз героический реализм, стоит ввести такой термин. Просто живут и работают — а сколько сил и терпения нужно!

Глава 61

И не было веселого, смешливого и вдруг печального оптимиста О. Генри.

— Куда он ездил?

Пока Синди читала мне последнее сообщение, я слушала ее с тягостным чувством обреченности.

Даже печального Диккенса — а все-таки который любил хорошие концы, и у него крошки Доррит выходили замуж, Оливеры Твисты выходили в люди, и после злоключений и лишений хорошие люди начинали счастливую жизнь, — да, так Диккенса у нас тоже не было.

\"Мы вас предупреждали, – говорилось в нем. – Но вы оказались настолько легкомысленны, что не послушали нас. Нас это ничуть не удивило. Вы и раньше не прислушивались к нашим предупреждениям. Именно поэтому мы наносим очередной удар\".

Почему, почему не мыслятся у нас «Три мушкетера» и «Граф Монте-Кристо» — веселье, дружба, авантюра, благородство, справедливая месть и торжество добра и правды?

— Он никогда не рассказывал. Но после поездок у него всегда водились деньги.

Синди закончила читать и тяжело вздохнула.

У нас была песня, о, позднее: «Это даже хорошо, что сейчас нам плохо». Примечание: сейчас — это сейчас, именно всегда сейчас. Смех смехом — но что же, любим мы это дело: страдать?..

Валландер подумал о паспорте Фредмана. Ведь паспорта они так и не нашли.

– Линдси, это сообщение подписано прежним именем – Огаст Спайс.

И возникают тогда вот какие мысли насчет литературы нашей — и нас как ее и автора, и адресата.

— Кто, кроме тебя, знал Бьёрна Фредмана?

– Значит, произошло еще одно убийство, – сказала я, поворачиваясь к Молинари.

Мысль первая. Об интеллигенции.

— Да уж, наверно, многие.

Дальше в сообщении говорилось, что новую жертву мы можем обнаружить на Харрисон-стрит, 333, в самом конце пирса в районе Окленда. Прошло ровно три дня с момента получения нами первого предупреждения. Огаст Спайс был пунктуален и строго выполнял свои обещания.

Интеллигенция — почему типично русское понятие? Потому что с начала XVIII века Петр стал посылать отобранных людей за границу, на обучение. И они возвращались, кто возвращался, не только набравшись образования, но и подхватив западный образ мыслей и представлений: насчет прав человека, свобод, справедливости и так далее.

— А кто был знаком с ним так же хорошо, как ты?

— Никто.

Закончив разговор с Синди, я тут же позвонила в отдел чрезвычайных операций и приказала, чтобы один отряд полицейских срочно явился по указанному адресу, а второй блокировал все дороги, ведущие из оклендского порта. Конечно, я не знала, с чем нам придется столкнуться на этот раз и сколько людей могло пострадать, поэтому я срочно связалась с Клэр и попросила ее лично приехать на место происшествия.

— У него была женщина?

С этого момента в части образованного сословия — как правило это были люди незнатные, больше по части наук и искусств, техники, строительства, корабельного дела, учительства и медицины, металлургии, химии — типа будущие разночинцы, — в них соединялось продвинутое образование, знания, квалифицированность профессий — сочеталось это с вольнодумством, представлением о правах и свободах, о достоинстве личности, о гражданском самосознании, о чувстве собственного достоинства. Чего до Петра, после Ивана-то Грозного тем паче, в России и близко не было в принципе! И эти люди выделились в своего рода сословие, имели образ мыслей не такой, как весь остальной народ в стране.

— Что за вопрос? Естественно, у него были женщины.

А Молинари тем временем надел пиджак и уже звонил кому-то по мобильному телефону. Через минуту я была готова.

А в стране было самодержавие, деспотия, рабовладение и цензура.

— А постоянная подруга?

Таким образом, интеллигенция естественным порядком оказалась в духовной, интеллектуальной, внутренней оппозиции к власти. Ибо в России: власть — все, человек — ничто.

— Он часто их менял.

– Пошли, – сказала я, направляясь к двери. – Думаю, ты нам не помешаешь.

— Почему?

А оппозиция власти — это сознание невозможности карьеры, свободной самореализации, социального и, соответственно, вообще жизненного успеха, если ты не будешь прогибаться под власть. Или преуспевание и достижение больших целей, сообразуясь с законами и порядками тирании, — либо сохранение благородства и достоинства, но тогда жизненной удачи в России тебе не видать.

Я сразу включила сирену, и мы с бешеной скоростью помчались по Третьей улице по направлению к мосту. В это время дорога была практически пустой, и вскоре мы приблизились к заливу. Молинари слушал радио, пытаясь узнать, что именно произошло – взрыв, поджог или убийство.

— А почему вообще меняют? Почему я меняю? Почему сегодня у меня парень из Амстердама, а завтра из Бьярреда?

— Из Бьярреда?

Из этого следует — что? Что удачники презирались, в них видели знак скверны и подлости, заискивания перед верхами, — а человек порядочный, честный, благородный и чистый душой — был обречен на жизненное поражение. Либо — вариант: нечего ему здесь делать. Или Лиза в пруду и Башмачкин без шинели — или Онегин изнывает в безделье, Печорин дурит на Кавказе, а Обломов спит на диване.

Сразу за мостом я свернула на шоссе номер 880 и оказалась на территории порта. Через минуту мы подъехали к серым зданиям, возле которых уже было выставлено полицейское оцепление. Остановив машину, я увидела рядом с одним из полицейских Синди. Она отчаянно размахивала руками, пытаясь что-то ему доказать.

— Это я для примера, черт возьми! Пожалуйста, можно из Хальмстада, если вам больше нравится.

Примечание к мысли первой: но ведь дворяне-то еще не интеллигенты? Они-то как раз привилегированный слой, им в государстве пути наверх открыты. — А дворяне фрондируют! Надул ветер Французской революции мысли о прогрессе и свободе. Судьба Филиппа Эгалитэ дурным головам покоя не дает. (Через сто лет, к 1917, они с энтузиазмом вымостят себе дорогу в расстрельные подвалы.) Они тоже хотят: «Пока свободою горим, пока сердца для чести живы!..»

Валландер встал. Он наморщил лоб и разглядывал Йельма, испытывая к нему инстинктивное отвращение. Отвращение к вору, для которого сто тысяч — незначительная сумма.

– Садись к нам! – крикнула я ей, а Молинари сунул под нос полицейскому свой жетон, при взгляде на который у того глаза вылезли из орбит.

Короче: среди образованного российского сословия было принято самодержавия стыдиться перед прогрессивными странами — Англией, Францией — и полагать необходимым отмену крепостного права, цензуры, введение конституции, равенства сословий перед законом, и вообще права личности чтобы, а не произвол околоточного надзирателя.

– Эта женщина с нами, – сказал он, открывая перед Синди дверь.

— Густав Веттерстедт и Арне Карлман, — проговорил Валландер, выдержав паузу. — По твоему лицу я понял, что ты знал об этих убийствах.

До поворота на Харрисон-стрит была пара минут езды, и мы сразу отыскали место происшествия. Вся прилегающая территория была заставлена полицейскими автомобилями с включенными мигалками. По дороге Молинари быстро пробежал глазами отпечатанный текст сообщения, который прихватила с собой Синди.

Мыслящие образованные люди от государства с его идеологией дистанцировались, были им недовольны, многое презирали.

— Газет я не читаю. Но телевизор смотрю.

Я остановила машину в нескольких метрах от полицейского оцепления, и мы побежали к старому зданию портового склада, на углу которого виднелись три большие цифры \"три\". Повсюду стояли огромные металлические контейнеры и старые бочки, что, впрочем, и неудивительно, так как порт Окленда обслуживал почти все грузовые перевозки в районе залива.

Так в литературе же это неизбежно отражалось! А как иначе?! Подсознание, образ мыслей, информационное облако среды, французские и английские образцы, Рим с Гракхами и Брутом, Афины с Сократом и Периклом: демократия, благо народа!

— Ты не помнишь, чтобы Бьёрн Фредман упоминал их имена?

Не успели мы подойти ко входу, как я услышала свое имя. Из остановившегося неподалеку \"патфайндера\" выскочила Клэр и побежала к нам.

Мысль вторая — логичная и нехитрая:

— Нет.

– Ну, что там стряслось? – спросила она, тяжело дыша.

— Может, ты просто забыл? Может быть, Фредман все-таки знал их?

Все знаковые герои русской классической литературы — жертвы и следствие самодержавия и цензуры: им всем плохо в этой стране!!! Они не карьеристы, не приспособленцы, не стяжатели, не честолюбцы и не воры — они нормальные люди! И как нормальные люди — они не могут состояться! Не могут жить хорошо, по-человечески, осмысленно и благополучно, не могут добиться удач и побед.

– Пока не знаю, – сказала я и посмотрела на серое здание. В этот момент из двери вышел знакомый капитан полиции, с которым я проработала несколько лет. – Эй, Джин, что случилось?

Йельм молчал больше минуты. Валландер ждал.

То есть на самом деле, в жизни, они могут. Выкупившие себя крепостные, ставшие купцами и фабрикантами, самородки-изобретатели, генералы из простых казаков, много разных. Но! Русская литература есть отражение ненависти, неприятия, несогласия, раздражения образованного сословия против своего самодержавного государства.

— Я совершенно уверен, что ничего не забыл, — наконец сказал тот. — Но я мог просто не знать об их знакомстве.

А поэтому:

— Сейчас на свободе разгуливает опасный тип, — сказал Валландер. — Он хладнокровен и расчетлив. И он сумасшедший. Он влил кислоту в глаза Фредмана. Это было очень и очень больно. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Удачники эту литературу мало интересуют. А интересуют жертвы — как фигура несогласия и обвинения власти и строя.

— Да.

…Разумеется, вот так прямо и сознательно, рационально, никто себе не формулировал и задачу не ставил. Но по сути — вот такая механика, вот так оно выходило.

Мысль третья: они принципиально не борцы и не удачники. Ибо бороться с этой машиной писателям казалось бессмысленным и невозможным. Глупым. А кроме того — цензура! За экстремистские высказывания — каторга, солдаты, но к счастью — цензор не допустит, бдит!

— Я хочу, чтобы ты немного поработал для меня ногами. Будешь везде рассказывать, что полиция ищет связь между этими тремя людьми. Я полагаю, ты согласен с тем, что нам необходимо остановить этого парня. Того, кто влил кислоту в глаза твоему приятелю?

Йельм поморщился.

— Да уж ясное дело.

Что же касается удачи: удача означает, что и в этом государстве с его порядками можно делать дела и быть счастливым. То есть — это акт соглашательства с властью, акт примирения, акт признания, что под этой властью, по этим порядкам — и можно ведь жить хорошо и счастливо. А вот это уже подлость, господа, это предательство идеалов.

Валландер поднялся.

Культ личного успеха? Он нам чужд, это эгоизм и суетность, мерзкое себялюбие.

— Позвонишь комиссару Форсфельту. Или дашь знать мне. В Истад. Для нас важно все, что тебе удастся выяснить.

— У Бьёрна была телка, Марианна, — сказал Йельм. — Она живет у Триангеля.[5]

Русскому человеку внушено в генах: от тебя никогда ничего не зависит, все решает власть и начальство, так сиди тихо и не рыпайся. И литература подхватывает: оу йес, так и есть, он сидит и не рыпается, вот он, русский человек! А рыпнется — так горе одно, себе и другим. Человек отчужден властью от свершений и великих дел державы — ну так он о великих делах и общей пользе даже и не думает. (Радищев вот когда-то подумал — и сел мигом, и книжку уничтожили и запретили.)

— Как ее фамилия?

— Кажется, Эриксон.

Вот так, как ежа против шерсти, русская литература родила своего навечно несчастного героя. Как аллегорию своего видения жизни.

— Кем она работает?

— Не знаю.

Оппозиция власти превратилась в оппозицию силе, удаче, победе, стойкости, выносливости, целеустремленности.

— У тебя есть ее телефон?

— Могу найти.

Оппозиция власти превратилась в оппозицию активности, напору, жизнелюбию и веселью, оптимизму и хорошим концам.

— Поищи прямо сейчас.

Вот так оно сложилось в русской-то классической литературе.

Йельм вышел из комнаты, а Валландер остался ждать. До него доносилось перешептывание, и по крайней мере один голос казался слегка раздраженным. Вернувшись, Йельм протянул Валландеру листок бумаги и вышел вслед за ним в прихожую.

«Записки из подполья» нашего Достоевского — это ведь манифест идеологии русской литературы образованного сословия. Ага. Это ее нижний этаж, подвал, бейсмент, чулан, подсознание.

Казалось, кайф уже успел немного выветриться. Однако смерть друга, казалось, совершенно не взволновала Йельма. Его равнодушие неприятно действовало на Валландера. Он просто не мог этого понять.

Ну, и мысль четвертая.

— А этот сумасшедший… — начал было Йельм, но не закончил фразу. Однако Валландер угадал смысл незаданного вопроса.

Вот из этой литературы произошло известное представление о женской сути России, ее женской душе. Обратите внимание: кого любят женщины? Больше всех? В первую очередь? Кому норовят подарить свои чувства, свою любовь и заботу?

— Он охотится за определенной группой людей. И если ты не видишь никакой связи между собой, Веттерстедтом, Карлманом и Фредманом, тебе вряд ли стоит беспокоиться.

Несчастным, обиженным, слабым, шандарахнутым — непонятым, незаслуженно обойденным жизнью. И — негодяям, подлецам, блестящим и насмешливым циникам, который точно ведь пыльцу с твоих крылышек сотрет, но как сладко и манко побыть с ним, поиграть этим огнем: по крайней мере это ведь настоящий мужчина! А также — к непонятым гениям влекутся романтичные и жаждущие заботиться женщины, к погибшим талантам, великим людям, которых подкосила злая судьба.

— Что же вы его до сих пор не поймаете?

Валландер уставился на Йельма. Он чувствовал, что злоба возвращается.

Вот вам маленькие и ничтожненькие герои русской литературы — Лизы-Акакии-Девушкины. Вот страдающие эгоисты и наслаждающиеся эгоисты: Онегин-Печорин-Долохов. А вот несостоявшиеся титаны: Базаров, Инсаров, дальше у Чехова еще найдутся. А герой-борец — это зло ходячее и добро обреченное: Раскольников-Мышкин-Верховенский-Смердяков. А женщину надо любить падшую! (Доберется и Толстой до Катюши Масловой, не сомневайтесь!)

— В частности, потому, что такие типы, как ты, никак не хотят отвечать на вопросы, — сказал он.

Таких страдальцев и изгоев выберет женщина с гипертрофированным материнским инстинктом. Она оправдает все их пороки и недостатки. Обвинит в их бедах чужие вины. Она уверует во все их великие предназначения — авансом. Она обуреваема желанием согреть, отогреть, утешить, поддержать и оправдать. Ее жизненное предназначение — буквально по арабской пословице:

Дожидаться лифта Валландер не стал. Оказавшись на улице, он опять остановился, подставив лицо солнцу, и закрыл глаза. Он заново прокручивал в голове разговор с Йельмом, и у него снова возникло чувство, что они идут по ложному следу. Валландер открыл глаза и направился к стене дома, которая находилась в тени. Его никак не покидало ощущение, что он ведет следствие в тупик. К тому же внутренний голос подсказывал Валландеру, что однажды кем-то были произнесены очень значимые слова. Чего-то я не замечаю в этом деле, думал он. Между Веттерстедтом, Карлманом и Фредманом есть связь, и я все время натыкаюсь на нее, сам того не замечая. У Валландера неприятно засосало под ложечкой. Человек, за которым они охотятся, может совершить новое убийство, а между тем, у них нет ни малейшего понятия ни о личности преступника, ни о том, где его искать. Валландер вышел из тени и махнул таксисту, который как раз проезжал мимо.

«Женщина — это верблюдица, созданная Аллахом, чтобы перенести на себе мужчину через пустыню жизни».

Вот ни фига себе загадочная русская душа: страдалец всегда ей родной, от чего бы ни страдал — а работящий удачливый человек неприятен и неинтересен.

Шел первый час, Валландер расплатился и вылез из такси перед полицейским управлением. От Форсфельта он узнал, что его просили позвонить в Истад. Неужели опять что-то серьезное? — с вновь подступившей тревогой подумал Валландер. В Истаде трубку взяла Эбба. Она успокоила его, как могла, и соединила с Нюбергом. Форсфельт уступил Валландеру место за письменным столом, и тот, придвинув к себе лист бумаги, записал все, что Нюберг имел ему сообщить. На левом веке Фредмана обнаружен отпечаток пальца. Не очень отчетливый. Но его все же удалось идентифицировать и сопоставить с отпечатками, обнаруженными на месте двух предыдущих преступлений. Теперь не оставалось никаких сомнений, что они разыскивают одного и того же человека. Судмедэксперту удалось установить, что Фредман был убит менее чем за двенадцать часов до обнаружения тела. Кроме того, эксперт уверен, что кислота попала в глаза Фредмана, когда тот был еще жив.

Дон Кихот освободил страдающих каторжников — и они, преступники и негодяи, первым делом забросали его камнями. Но русская интеллигенция вычитывала из книг только то, что хотела.

Потом Эбба соединила Валландера с Мартинсоном, которому пришел ответ из Интерпола: отец Долорес Марии Сантаны опознал образок. Образок действительно принадлежал его дочери. Еще Мартинсон сообщил, что шведское посольство в Доминиканской Республике всячески отказывается брать на себя расходы по перевозке останков девушки в Сантьяго. Валландер слушал не очень внимательно. Когда с жалобами на непокладистость посольства было покончено, он коротко спросил, чем занимаются Анн-Бритт и Сведберг. Мартинсон рассказал все как есть. Стараются изо всех сил. Но пока никому не удалось пробиться сквозь прочную скорлупу, в которой оказалось расследование. Валландер сказал, что появится в Истаде во второй половине дня, и повесил трубку.

Русская классическая литература несет на себе через пустыню жизни, как она себе ее представляет, жалких задохликов, обаятельных негодяев и несостоявшихся благодетелей.

Все это время Форсфельт стоял в коридоре и чихал.

(Теперь вы лучше понимаете отношение русской интеллигенции в начале XX века к будущей революции, к крестьянству и пролетариату — пьяницам, забулдыгам, всем этим превозносимым Челкашам, злобным и мстительным, жадным и тупым представителям народа, которого так обожала русская интеллигенция, так страдала комплексом вины перед ним! О, она так хотела свергнуть проклятое самодержавие, освободить исстрадавшийся несчастный народ, посадить его рядом с собою — вместе трудиться и управлять. Как боролась за гуманизм и демократию, толерантность и против смертной казни! (Не было казни? По закону. По особые решения и военно-полевые суды приговаривали.) Ну — за что боролись, на то и напоролись.

— Аллергия, — сказал он и высморкался. — Летом — просто беда.

Дали маленьким людям винтовочки и отпустили вожжи. Припомнил Герасим барыне Муму, а Евгений императору наводнение.

Погода стояла прекрасная, и они пошли в ресторанчик, куда Форсфельт частенько захаживал есть спагетти. Выслушав рассказ Валландера о визите к Йельму, Форсфельт завел разговор о своем летнем домике у дороги на Эльмхульт. Валландер сообразил, что тому не хотелось портить обед разговорами об убийствах. При других обстоятельствах Валландеру было бы сложно удержаться и не говорить на эту тему. Но в обществе Форсфельта все почему-то вышло само собой. Валландер все больше увлекался, слушая пожилого полицейского, который сидел напротив и любовно описывал, как идет восстановление старой кузницы. Только за кофе Форсфельт позволил разговору вернуться к расследованию. Он обещал допросить Марианну Эриксон в тот же день. Но более важным открытием ему казался тот факт, что три года назад Луизу Фредман забирали в психиатрическую больницу.

— Я точно не знаю, но догадываюсь, что она в Лунде, — сказал Форсфельт. — В больнице св. Ларса. Кажется, именно туда поступают самые тяжелые больные.

Грянул 17-й годочек, а дальше и 18-й, и 20-й. Акакий так и служил в конторе, и трясся пуще прежнего в нищете пуще прежней. Лизе еще объяснят на политинформации, что комсомолка должна по первому требованию товарища-комсомольца дать ему удовлетворить половую потребность, иначе какая же она комсомолка. Раскольников пойдет служить в ЧК, покажет тварям дрожащим, кто он есть именем Мировой революции и светлого будущего. Онегина с Печориным шлепнут в рядах Добровольческой армии, если во Францию сбежать не успеют. Анну с Вронским экспроприируют и расстреляют в заложниках. Мышкин помрет с голоду, кто ж его кормить станет; Николая Ростова с семьей поднимут на вилы, имение разграбят и сожгут; Обломов похудеет от бескормицы, пойдет служить за нищенский паек, к 1934 его лишат прав состояния и вышлют из больших городов, а скорее — заморят в лагере по причине враждебного происхождения…

— Да, придется порядком попотеть, чтобы добраться до больничного журнала: в таких случаях всегда сталкиваешься с кучей препятствий. Конечно, в этом есть свой смысл. Но я считаю, что нам просто необходимо получить информацию о Луизе Фредман. Хотя бы потому, что семья скрывает от нас правду.

Прекрасная тема для школьного сочинения на вольную тему по окончании «прохождения» книги: «Представьте, что стало бы с героями после Октябрьской (Великой русской?) революции?»

— Это еще ничего не значит, — возразил Форсфельт. — О психических заболеваниях в семье никто не любит говорить. У меня была тетка, так она постоянно переезжала из одной психбольницы в другую, всю жизнь. И, насколько я помню, о ней почти никогда не говорили при посторонних. Считалось, что это — позор семьи.

В результате мы видим ужасное:

— Я попрошу кого-нибудь из истадских прокуроров связаться с Мальмё, — сказал Валландер. — Наверняка возникнет множество разных формальностей.

Русская литература — это литература поражения и капитуляции. И как компенсация — тонкая жалостливая душа и глубокая умственная рефлексия: бедолага-пораженец остро чувствует и содержательно рассуждает.

— Как ты собираешься обосновывать свое требование? — спросил Форсфельт.

Идейно русская литература сводится к правозащитному движению в пользу всех несчастных. Не веря при этом в победу. Благородно. Но депрессивно.

Валландер задумался.

Но не может же быть, чтобы великая русская литература этим ограничивалась! Да! — она и не ограничивалась!

— Пока не решил, — сказал он. — Я подозреваю, что Бьёрн Фредман ее насиловал.

— Подозрений недостаточно, — с уверенностью сказал Форсфельт.

Весь XIX век народ читал Матвея Комарова: «Повесть о милорде Георге и маркграфине Луизе» — такое лубочное переложение рыцарского еще романа. Страсти, ужасти, красоты и бла-ародные приключения. Плебейское чтиво. Но! Яркими крупными мазками, р-роковые страсти, и никакого занудства, никакой заунывности, никакого безнадежного пессимизма! Критическо-диспетчерской мыслью книга была начисто исключена из обзоров русской классики, как не было, — а кроме классики ничего ведь и не было, не помнилось, не переиздавалось!

— Сам знаю. Мне нужно каким-то образом убедить их, что информация о Луизе Фредман важна для расследования убийств. Информация, которую мы можем получить о ней и от нее.

— Чем же, по-твоему, Луиза сможет вам помочь?