Начали от тех же кустов. Ладонями, как слепые, ощупывали холодную землю, слабую нарождавшуюся траву, оголенные корни…
Незаметно рассвело. Исчезла тишина, теперь сад пропитался неумолчным щебетанием птиц. Пробежал вдали трамвай, гудела, разбрызгивая воду, поливальная машина.
— Да погасите вы фонари, диогены, — пробасил Шумский, смеясь, и выключил свой.
— Вот она! — воскликнул невозмутимый Изотов, очищая от земли гильзу. — Калибр 7,65. Система иностранная.
2
Шумский пришел в управление после обеда. Его нервное, узкое, с острым носом и острым подбородком лицо было бледно, а под глазами набухли мешки. Шумскому было под сорок, и в этом возрасте беспорядочный сон, еда урывками и нехватка кислорода ставили свои горестные метки на лицо.
Изотов был уже на месте. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел в окно.
— Долго спишь, начальник, — сказал он, подойдя к столу Шумского. — Убийца пойман, раскололся и жаждет разрешения поговорить с великим сыщиком гражданином Шумским.
— Неостроумно, — ответил Шумский. — Фантазии мало. За то время, что ты здесь, мог бы придумать что-нибудь посмешнее. Но кому не дано… Экспертиза есть?
— Нет. Быков интересовался тобой. Ты возглавишь группу, а мы будем на подхвате.
— Кто это «мы»?
— Я и Сережа Чупреев.
— Славная компания… за столом в ресторане. — Шумский взялся за телефонную трубку. — Галина Михайловна? Здравствуйте, голубушка. Шумский. Вы про нас забыли?.. Совершенно верно, таких, как Изотов, забыть нельзя. Ночью снятся, и вскакиваешь в холодном поту. Что?.. Идет Людочка? Хорошо, ждем.
— Я навел справки о Красильникове, — сказал Изотов. — Уроженец Вологодской области, отец погиб на фронте, мать работает в колхозе, два брата и сестра проживают с матерью. Двадцать два года. Холост, служил в армии, после демобилизации остался в Ленинграде, живет в общежитии на Банной, беспартийный, наград не имеет, судимости тоже, за границей не был.
Шумский кивнул, откинулся на спинку стула, закурил. Пришла Людочка, черноглазая толстушка, молча передала бланки с ответами экспертов Шумскому и покосилась на Изотова. Изотов имел обыкновение задавать ей с совершенно серьезным видом шутливые вопросы, как маленькой, чем ставил ее в тупик и вгонял в краску. Но Изотов, занятый своими мыслями, не обратил на нее внимания, и Людочка, высоко подняв голову, удалилась своей гусиной, покачивающейся походкой.
Экспертиза подтвердила первоначальные предположения. Самоубийство исключалось — выстрел произошел с расстояния примерно 25 сантиметров. Пуля застряла в голове, ее извлекли и установили, что пистолет, из которого стрелял убийца, был чешский системы «збройовка», калибра 7,65. Незадолго до смерти Красильников спиртного не пил. Никаких других ран, синяков, кровоподтеков на теле убитого медики не нашли, что давало возможность говорить об убийстве внезапном, из-за угла. Отпечатки пальцев на замке портфеля были самого Красильникова.
— Все-таки мне кажется, — сказал Шумский, — наиболее правдоподобным было бы предположить убийство из ревности. Вообрази: она (икс) изменяет мужу, а может быть, даже не мужу — просто безумно, как в семнадцатом веке, влюбленному в нее человеку. Этот человек выслеживает ее и застает с Красильниковым здесь, в саду… Может быть так? Вполне.
— Оч-чень романтическая картина, — язвительно произнес Изотов, — но она тотчас же рухнет под моим трезвым, сугубо земным вопросом: зачем Красильников, идя на свидание, понес портфель со шмотками, учебником и журналами? Странно, не находишь?..
— Может быть, брюки и рубашки он сначала понес на барахолку? — предположил, подумав, Шумский.
— Хорошо, допустим, что так. Рынок когда закрывается?
— В шесть часов.
— А в шесть он был еще дома…
— Дома? Откуда тебе известно? Это еще надо проверить.
— Тогда, может быть, он шел не на рынок, а в скупочный пункт или, скажем, в комиссионку?
— Это не меняет дела. Они закрываются в восемь часов. Какая разница — в шесть или в восемь? Ты прав, если ему, скажем, не удалось продать вещи, то он, конечно, не потащился бы в сад с тяжелым портфелем, а занес бы его домой. Тем более что и живет-то он неподалеку…
— Тогда возможен такой вариант, — сказал Изотов, присаживаясь на край стола Шумского. — Красильников идет с вещами к кому-то, кто его ждет…
— К женщине?
— Не знаю, либо к женщине, либо к мужчине, сейчас это не имеет значения. Но человек куда-то уходит и оставляет записку: «Дома буду в двенадцать часов», Красильников ждет…
— С семи до двенадцати? — улыбнулся Шумский. — И потом идет на свидание?..
— Мы же не знаем, — возразил Изотов, — что Красильникова ждали именно в семь часов. Время может быть любое после семи — в девять, в десять…
— Да, но тогда обычно в записке не пишут — ушел в семь, буду в двенадцать. Кому какое дело, когда ты ушел, важно, что будешь в двенадцать. А уж если «случилось так, что я должен был уехать к семи», то, стало быть, Красильникова ждали в семь или даже в шесть тридцать, а он опаздывал. Ну ладно, ладно… Вообще-то тут что-то есть. Давай, Витя, развивай свою мысль.
— Ну вот. Найдя записку, Красильников пошел домой, по пути встретил знакомую женщину или познакомился с какой-нибудь девицей…
— Это уже никуда не годится, — замахал руками Шумский. — Встретил женщину, а заодно и своего убийцу. Просто так, случайно…
— Минутку, — не сдавался Изотов. — Не встретил, а Красильникова ждала женщина, с которой он договорился о свидании. Даже, может быть, шел с ней к тому человеку, рассчитывая, что пробудет у него недолго, а она подождет где-нибудь на улице. Ну а дальше твоя версия с обманутым мужем…
— Ловкий ты парень. Но тогда при чем тут записка? Она могла быть, могла и не быть. Возникает несколько вопросов: какую роль во всей этой истории играет записка? Что делал Красильников с семи до двенадцати ночи? Пять часов гулял со своей возлюбленной, а убийца все это время ходил за ними по пятам? Сомнительно. Если он все же ждал до двенадцати, то, следовательно, у Красильникова была веская причина ждать. Какая?
— Да, вопросов много, — проговорил Изотов. — Как всегда.
Шумский побарабанил пальцами по столу.
— Ну вот что. Версии есть, надо добывать факты. Ты сейчас пойдешь в общежитие, Сергея я отправлю на завод. Узнайте все о Красильникове: когда последний раз был на заводе, дома, его характер, привычки, склонности, знакомства — словом, все. А я займусь записной книжкой.
3
Заводское общежитие занимало пятиэтажный корпус новой постройки. Изотов вошел в вестибюль. Две полукруглые лестницы с грубыми бетонными перилами вели к раскрытым настежь дверям, возле которых сидела вахтерша, щуплая бойкая старуха с крикливым голосом. Час был вечерний, хлопали поминутно входные двери, мимо старухи взад и вперед шастали люди.
— Нету Кошельковой, сказано ведь русским языком — нету. Когда придет, тогда и пущу… — кричала старуха. — Токмаков, не будет тебе ключа, твой сосед уже третий потерял, разиня… Как? А вот так: дверь ломать придется… Ну ладно, попробуй от тридцать второй, может, подойдет…
— Мне бы повидать коменданта, а? — вкрадчиво, с располагающей улыбкой спросил Изотов и положил руки на деревянную загородку, отделявшую вахтершу от прохода.
— Коменданта? — переспросила вахтерша, бросая изучающий взгляд на Изотова. — Вам он зачем? По личному делу?
— По личному.
— Чей-нибудь родственник или знакомый?
— Родственник.
— Чей же? — Изотов увидел в тусклых, некогда серых глазах старухи любопытство. — Я тут всех знаю, не первый год сижу.
Два парня, гогоча и гикая, пронеслись мимо Изотова, едва не сшибив его с ног, перемахнули через ступени и выскочили на улицу.
— Во кобели, во кобели, — укоризненно качала головой старуха. — Хоть бы ноги поломали… И воспитывают их, и в театры водят, и телевизор-то им купили — все нипочем. Балбесы… Ну и чей же ты родственник?
— Красильникова Гоши.
— М-м, — неопределенно промычала вахтерша. — Красильникова… А чегой-то я его не припоминаю? Высокий такой, да? Видный…
— Ну во-от, — разочарованно проговорил Изотов, — а говоришь, что всех знаешь.
— Помню, помню, из шестьдесят девятой, Гоша. Ничего парень, положительный, тихий, не матерится. Ты говоришь — не помню. Я помню тех, кто в глазах рябит. А ваш Гоша — нет: переночует, и целый день его не видно. Его и сейчас вроде бы нет. А ты откуда приехал? Издаля? И чего тебе комендант? Подожди, сам придет.
— Слушай, бабуся, хватит меня допрашивать, — все так же улыбаясь, но настойчиво сказал Изотов, — организуй-ка мне коменданта, быстренько. Мне он нужен по очень важному делу.
— Ну обожди тогда… Мишустина! — крикнула она проходящей по коридору женщине. — Найди-ка Федор Петровича, тут товарищ его спрашивает.
— К вам попасть, как на военный завод, — сказал Изотов.
Старуха развела руками:
— Порядок такой. Не будет порядка в общежитии — знаешь что получится? Не приведи господь…
От нечего делать Изотов прочитал афиши, приколотые к доске, пожелтелый от времени распорядок дня, висящие тут же записки о найденных вещах и обернулся на строгий недовольный голос: «Кто там меня спрашивает?» Седой мужчина неторопливо сошел с лестницы. Изотов, избегая лишних вопросов, тихо сказал, что он из уголовного розыска. Комендант засуетился, стал обходительным, повел Изотова за собой.
— У нас, конечно, всякое бывает, — говорил комендант, заискивающе поглядывая на Изотова, и в голосе его улавливалось беспокойство. — Народу много, текучесть кадров большая. Сегодня работает, завтра уже уволился, за всеми не углядишь…
Они прошли длинный коридор, по которому бегали ребятишки; из кухни неслись запахи щей, жареного мяса, в умывальной шумела вода. Поднялись по внутренней лестнице.
— На первом этаже у нас семейные, на втором — женщины, потом опять семейные, а уж выше — мужчины, — объяснял комендант, борясь с одышкой.
Он стукнул костяшками пальцев в дверь и, не дожидаясь ответа, вошел. В комнате было четыре кровати, посередине стоял стол, захламленный вещами и остатками еды. Небритый парень в расстегнутой нижней рубашке опустил ноги с постели, вопросительно посмотрел на коменданта.
— Спал, что ли? — вместо приветствия сказал комендант.
— Да так, самую малость.
Изотов оглядел комнату, пытаясь определить кровать Красильникова. Над одной висели вырезанные из журналов цветные фотографии красавиц. Они завлекающе улыбались, манили томными, дерзкими, надменными взглядами и как бы насмехались над теми, кто на них смотрит, но не может ими обладать. Изотов подошел ближе.
— Эта кровать Красильникова? — спросил он.
— Нет, рядом, в углу, — ответил парень.
— Он вчера ночевал дома? Когда вы его видели последний раз?
Парень накинул на плечи пиджак, присел к столу, зевнул.
— А чего случилось-то?
— Ты, Василий, отвечай, отвечай, — вмешался комендант. — Не спрашивай, а отвечай.
— Когда я видел его в последний раз? — в раздумье проговорил Василий. — Вчера под вечер, часов в пять. Я эту неделю в ночь работаю. Пришел утром, на часы не смотрел, но было что-нибудь около восьми: я с завода никуда не заходил, прямиком сюда. Пришел — койка его пустая была, застеленная. Так что не скажу, ночевал он или нет. Потом я лег спать, после ночной-то. Часов в пять — я уже встал, умылся — он идет, как и должно — с первой смены. Ну мы с ним почти не говорили. Он занят своими делами, я — своими. Он тут повертелся, взял портфель — а у него большой такой портфель, кожаный, — и ушел.
— Куда, не сказал? — спросил Изотов.
— Нет. А я и не спрашивал — мало ли куда человеку надо. Мы никогда не спрашиваем. Вот. А сегодня он не ночевал — это точно. Когда он заходил, в тумбочке рылся, бросил на кровать носки, так они и валяются. Значит, не был.
— А он что, парень-то пьющий?
— Не-ет… Чего нет, того нет. Я вам скажу, он вообще парень, ну так, между нами, некомпанейский. Мы тут иногда с получки… — Василий осекся, вспомнив о присутствии коменданта, выразительно посмотрел на него и, вздохнув, продолжал: — Федор Петрович уж нас извинит, но не мы одни… Вот, значит, Тихомиров, Гайдулин и я — это их койки — скинемся на пол-литра, закуску кое-какую купим, ну и, конечно, говорим: «Гоша, давай с нами…» Не, ни в какую… Да он и дома-то бывает редко.
— Где же он пропадает?
— Работает и еще учится. На лекции ходит, может, в библиотеку. В комнате много не назанимаешься.
— А где он учится?
— В университете.
Изотов открыл тумбочку Красильникова, подозвал коменданта и Василия. На верхней полке лежала стопка тетрадей и книг. Тут же валялись мыльница, зубная щетка, бритва и еще разные мелочи. Изотов перелистал общую тетрадь, отметил, что Красильников учился на первом курсе физического факультета заочно. В тетради же он нашел сберегательную книжку. Последняя запись была сделана седьмого мая — Красильников внес тридцать рублей, и общая сумма составила четыреста сорок пять рублей. Изотов отметил: Красильников не брал, а только вносил деньги по тридцать — сорок рублей довольно аккуратно, через каждые десять — двенадцать дней.
— Переводы Красильникову приходили откуда-нибудь, не замечали?
Поджав губы, Василий поморгал белесыми ресницами, ответил:
— Нет, как будто не приходили.
— А деньги у него водятся? В долг у него берете? Или, наоборот, он не просит у вас взаймы?
— Так мы что… Мы зарабатываем. Я тысячу сто — тысячу двести в месяц выколачиваю. Одному хватает. Зачем я занимать буду? Ну и он тоже… Но деньги он любит, не то что любит, а считает, все до копейки.
— Почему вы так думаете?
— Хм… Черт его знает. Так не объяснишь. Пожить надо с человеком…
— Ну хорошо, — сказал Изотов, — а девушка у него есть?
Василий вздохнул, улыбнулся, потер небритый подбородок.
— Уж вы и задаете вопросы… Не знаю. Что знаю, я вам все выложил, а чего не знаю, говорить не стану. Он ведь человек неразговорчивый, с нами своими делами не делится, все про себя. Сюда девушки к нему не ходят, я их не видел, ну а там где-нибудь… Его самого надо спросить.
Изотов просмотрел письма — они были от матери, взялся за книги. Присев на кровать, тряхнул учебник по физике. Из него выпали две фотографии. На одной, меньшего размера, была снята вполоборота девушка, юная, круглолицая; на другой — женщина постарше, полная, самодовольная. Изотов обратил внимание на ее подкрашенные губы. Он перевернул фотографии. Надписей не было.
— Кто это? Вы знаете этих женщин? — спросил Изотов, положив фотографии на одеяло.
Василий покачал головой.
— А вы? — повернулся Изотов к коменданту.
— Первый раз вижу. В нашем общежитии они не живут, я вам гарантирую. Ну а если они сюда и приходили, то я их не встречал.
Изотов поднялся, поблагодарил Василия, взял с собой кое-какие тетради, письма, фотографии, сберегательную книжку и пошел, сопровождаемый комендантом.
— У вас где-нибудь есть телефон?
— Да, пожалуйста, у меня в комнате — услужливо ответил комендант и наконец решился спросить: — А вы мне не скажете, что все-таки случилось? — И поспешил добавить: — Можете быть уверены, что я никому ни слова…
— Красильников убит сегодня ночью, — сказал Изотов.
— Что вы говорите?! — ужаснулся комендант, останавливаясь и качая головой. — И неизвестно кто?..
— Да, ищем, — ответил Изотов. — Я вас вот о чем попрошу: я сейчас выпишу повестки, вы их передайте тем двоим в комнате — Тихомирову и Гайдулину, пусть завтра зайдут ко мне в управление.
Пока Изотов писал, комендант ходил по комнате; от тяжелых шагов его дребезжал стакан, придвинутый к графину.
— Вот ведь чертовщина какая, — заговорил комендант, не заботясь, слушает его Изотов или нет, — случится с человеком что-нибудь этакое, начинаешь задним числом копаться в памяти и вспоминаешь о нем всякую ерунду. Я не знаю вашу работу, может, вам это совсем и не нужно, но я вспомнил, что на днях Красильникову все время звонила какая-то женщина…
При слове «женщина» Изотов перестал писать и взглянул на коменданта:
— Откуда вы знаете?
— Да я сам разговаривал с ней, по этому телефону.
— Вот как? — заинтересовался Изотов, отставляя стакан. — Ну и что?..
Комендант остановился, широко расставив руки, медленно произнес:
— Да нет, ничего, вы там, наверху, спрашивали о женщинах, а мне как-то невдомек, только сейчас, придя сюда, вспомнил.
— А раньше ему звонили женщины?
— В том-то и дело, что никто никогда… Мы вообще проживающим здесь не разрешаем давать этот телефон, служебный он. Так вот, в тот день, во вторник это было, два дня назад…
— То есть десятого?..
— Ага, десятого. Я полдня на заводе был, в АХО, потом пообедал и приехал сюда. Что-нибудь в шесть — начале седьмого звонит она, просит позвать Красильникова. Я отвечаю, что мы к телефону не зовем. Ведь дай всем волю, каждому трезвонить начнут, только знай бегай по этажам, работать некогда будет. Хотел уже положить трубку, а баба настырная такая, извиняется, говорит, что у нее какое-то очень важное дело и срочное, ну просто умоляет меня, чуть не плачет. А тут как раз уборщица сидела, Мелентьева. Я ее и послал в шестьдесят девятую. Мелентьева-то как услышала, что Красильникова спрашивают, говорит: «Да она целый день сегодня звонит, могла бы уж сама сто раз приехать, не барыня…»
— А какой голос был у женщины, вы запомнили?
— Какой голос? — озадаченно переспросил комендант. — Обыкновенный. Голос как голос…
— Низкий, высокий, звонкий, глухой, молодой женщины или пожилой… Разные же бывают голоса, — настаивал Изотов.
— Чистый голос, не сиплый, молодой, может быть, немного резковатый, — ответил комендант, подумав.
— Ну и что потом? Пришел Красильников?
— Пришел, и они стали разговаривать.
— Он называл ее имя?
— По-моему, нет.
— А о чем он говорил?
Комендант виновато развел руками, вздохнул.
— Кабы знать, я бы, конечно, прислушался. А у нас ведь как: один зашел, другой, этому что-то нужно, тому тоже… Разве будешь слушать, что там болтают по телефону.
— Ну о чем хоть речь-то шла? Долго они разговаривали?
— Нет, совсем немного. Мне кажется, договаривались о чем-то. О свидании, наверно. Потому что Красильников сказал: «Ладно, приду». Это я запомнил. Еще подумал: вот ведь молодежь нынешняя — баба на свидание зовет, целый день добивается. В наше время не так было… А впрочем, кто знает, может, больна она, может, и правда дело важное. Разве в чужую душу влезешь?
— Все может быть, — согласился Изотов. — Все может быть…
Он вынул из портфеля листы бумаги, записал все, о чем говорил комендант, прочел ему и попросил подписать. Потом выяснил в управлении, что Чупреев еще на заводе, и позвонил туда.
— Сережа, ты не уходи, дождись меня и задержи кадровиков, дело есть… Я сейчас выезжаю.
4
Шумский раскрыл потрепанную записную книжку. Красильников, как видно, не был аккуратен, и сокращенные строчки, записанные наспех, то карандашом, то чернилами, сцеплялись, перемешивались одна с другой, точно хозяин книжки сам не знал, пригодятся они ему или нет. Почерк его был мелким, непонятным. Все это затрудняло чтение, и Шумский то и дело подносил к записям лупу.
На одном листке между математическими формулами записано: «бел. 11 р. 25. об. 8 р., пар. 3 р. 20, пон — внеоч. лекц. м-лен», а следом значилось: «Назар. В-5-81-32 16/III».
Своим заостренным почерком Шумский выписал на чистый лист бумаги номер телефона. Перевернул страницу книжки, прочитал: «Ольга Николаевна». Ни фамилии, ни адреса не было. Затем намного ниже следовало: «от гл р. — 2 дв.». Было непонятно, относится эта странная строчка к Ольге Николаевне или она самостоятельна. На всякий случай Шумский соединил их, переписал и поставил большой вопросительный знак.
Далее были записаны, по-видимому, какие-то хозяйственные расчеты; Шумский пролистал страницы без интереса и натолкнулся на еще одно имя: Валерий Семенович. Оно было обведено в кружок, но тем не менее фамилия опять-таки отсутствовала. Шумский снова поставил вопросительный знак.
На последней странице Красильников записал: «А. И. — 21 р., 18 р., 11 р., 32 р.». Первые две цифры были написаны карандашом, третья — чернилами, последняя — карандашом. «Получал он эти деньги от А. И.? Или давал взаймы? — думал Шумский, перенося запись в свой список. — И кто скрывается под А. И.?»
Изотов приоткрыл дверь. Шумский сидел неподвижно за столом, подперев голову руками.
— Смотри, как работает, — громким шепотом сказал Изотов нажимавшему на него сзади Чупрееву. — Не видит, не слышит…
— О, давненько я вас не видел, — поднялся Шумский. — Заходите, не стесняйтесь. Выкладывайте новости.
Чупреев бросил на стол личное дело Красильникова, взятое с завода, Изотов положил перед Шумским запись показаний коменданта.
— Пока все идет как надо, — довольно сказал Изотов, когда Шумский прочитал бумагу.
— Угу, — отозвался Шумский. — Судя по всему, мы на правильном пути.
Тогда Изотов, улыбнувшись, выложил фотографии.
— Ничего… — сказал Шумский, разглядывая лица. — У парня был недурственный вкус.
— Алексей, — предостерегающе проговорил Изотов. — Не то смотришь.
— То есть как не то?
— Не туда… — улыбнулся Чупреев.
— Ну ладно, давайте серьезно. Кто они, установили?
— Знаешь, мне сегодня немного повезло, — пододвигая стул и садясь на него верхом, сказал Изотов. — Представляешь, фотографии. А кто на них — неизвестно. Ищи-ка по городу… В старину хорошо было: фото наклеено на картон, внизу — адрес фотографии, негативы сохраняются… Теперь же снимают на каждом углу. Ну поэтому первое, что пришло в голову, — ехать на завод. Может быть, кто-нибудь из заводских? Подняли мы с Сережей на ноги отдел кадров. И что ты думаешь? Докопались.
— Обе на заводе работают?
— Нет, одна… Поэтому-то я тебе и сказал, что мне немного повезло. Но и то хлеб… Вот эта девочка — Орлова Галина Петровна, чертежница конструкторского бюро.
— Как она работает, в какую смену? — спросил Шумский.
— Все дни одинаково — с девяти до пяти.
— То есть вечерами свободна и могла встретиться с Красильниковым в саду?
— Вполне. Я уже послал ей повестку с курьером, завтра Орлова будет у нас. А что у тебя?
Шумский поморщился:
— Не бередите мои раны. Сплошная головоломка. Тут нужен не следователь, а дешифровщик. — Шумский протянул Изотову листок с выписками. Чупреев подошел к Изотову.
— Я вижу одни вопросительные знаки, — весело сказал Изотов.
— А ты хочешь восклицательные? — Шумский порывисто вскочил, выхватил из рук Изотова листок. — Что это по-твоему: «от гл р. — 2 дв.»? Отдел главного… главного… р. Что такое «р.»?
— Района, — подсказал Изотов. — Отделение главного района? Что бы это могло означать? Или ремонта? Какая-нибудь ремонтная контора.
— А «2 дв.»? Две двери? Два дворника? Два двигателя? Чушь какая-то. Как курица лапой царапала.
Изотов вдруг рассмеялся:
— Ничего звучит: «Отдел главного ремонта — два дворника».
— Тебе бы только потрепаться, — раздражаясь, сказал Шумский. — Несерьезный ты товарищ, Виктор Батькович.
— Я думаю, сейчас не то что бесполезно, но, пожалуй, бессмысленно ломать голову над этими записями, — сказал Чупреев. — Если найдем людей, то записи сразу приобретут целенаправленность, и их легче будет расшифровать.
— Наш мудрый, рассудительный Чупреев! — воскликнул Изотов.
— Посмотрим, Сережа, посмотрим, — неопределенно сказал Шумский. — Прежде всего надо запастись терпением. Придется, мальчики, как следует поработать. Завтра с утра, Сережа, поедешь в университет, а ты, Виктор, — на завод и в общежитие.
— Но я же вызвал Орлову и двоих ребят из комнаты Красильникова.
— Ничего страшного, их допрошу я. Вы оба — в университете, на заводе и в общежитии — наведите справки о женщинах, носящих имя Ольга Николаевна, и о мужчинах по имени Валерий Семенович. И еще, на всякий случай, помните инициалы А. И. Может быть, человек, имя и фамилия или имя и отчество которого начинаются с этих букв, сможет нас заинтересовать.
— В университете тысяч двадцать народу… — начал Чупреев, но Шумский прервал его:
— Ну и что? Не все же Ольги Николаевны или Валерии Семеновичи?
— Но имена распространенные. Сотня, а то и больше наберется. Была бы еще фамилия, а так нужно перебирать всю картотеку.
— Что я могу поделать, дорогой мой, — сказал Шумский. — Надо искать. Действуйте методом исключения. Того, кто вызовет подозрение, приглашайте сюда.
— Я знал: Шумский не оставит нас без дела, — невесело пошутил Изотов. — Кормилец наш. Но ты, Сережа, не унывай. Помни, что ты не одинок: у меня на заводе народу не меньше, чем у тебя в университете. Пошли…
— Обождите, — остановил их Шумский. Он снял с телефона трубку, покрутил диск. — Риточка? Как живем, дорогая? Лучше всех? Ну тогда будь другом, запиши номерок: В 5-81-32. Этот телефон, по-видимому, принадлежит человеку, фамилия которого начинается с Назар. — Назаров, Назаренко, Назарчук, Назарянц… Поняла? Ты у меня умница. Выясни, пожалуйста, полную фамилию абонента, имя и отчество, а если это семья, то имена и отчества всех, по справочному. И адрес, конечно, где этот телефон стоит. Мне подождать?..
Шумский закрыл ладонью мембрану.
— Сейчас выясним. Возможно, Назарова Ольга Николаевна? Или Назаров Валерий Семенович? Тогда все упростится.
— А вдруг Назар — имя? Не фамилия, как мы думаем, а обычное имя? — предположил Чупреев.
— Тогда будем искать по телефонной книге всех живущих в Ленинграде Назаров. Тоже неплохая работенка, — мрачно пошутил Изотов.
Шумский не уловил юмора, постучал себя по лбу и взглянул выразительно на Изотова:
— Зачем? Номер-то телефона известен. Назар, так пусть будет Назар… Да, слушаю, Риточка, внимательно. — Шумский схватил карандаш и, придерживая локтем скользившую бумагу, записал: «Назарчук Илья Аполлонович, Назарчук Екатерина Васильевна, Саперный переулок, 8…» Спасибо, дорогая, все ясно.
Изотов, заинтересованно следивший за кончиком карандаша, отвернулся и проговорил с сожалением:
— Да, все ясно…
— Хотел вам помочь, — сказал Шумский, — но не вышло. Бывает. Придется искать Ольгу Николаевну, Валерия Семеновича и А. И.
— Надо вызвать Назарчуков.
— Обязательно. Только обоих сразу, одновременно.
5
Если не было ночного дежурства, Шумский приходил на работу раньше других. Не из-за своей особой аккуратности, а потому, что дома был заведен строгий порядок. Ирина, жена Шумского, женщина твердых правил, поставила дело так, что все просыпались по будильнику в семь, и ни минутой позже. Она готовила завтрак и первая убегала в свое конструкторское бюро: ей приходилось ездить через весь город. Шумский тащил в детский садик сонного, нерасторопного Кирюху и шел, сдерживая себя от быстрого шага, на Дворцовую площадь.
Взяв ключ, он направился по длинному сводчатому коридору, тускло освещенному редкими лампочками, к своему кабинету. На широкой скамейке, поджав ноги и ссутулившись, сидела девушка. Шумский прошел было мимо, но потом остановился и спросил:
— Вы кого ждете?
— Товарища Изотова, у меня к нему повестка, — робко ответила девушка и встала.
— А-а… — проговорил Шумский, догадавшись, что это Орлова. — Ну подождите.
Он отпер дверь, прошел в комнату, морщась от застоялого запаха табачного дыма. Прибрав на столе, достал из сейфа папку с делом Красильнкова, полистал акты, протоколы и после этого пригласил Орлову. Это была худенькая длинноногая девушка; Шумский увидел пылающие щеки, большие черные глаза, которые настороженно, но и доверчиво смотрели на него.
— Садитесь, пожалуйста, — густым басом проговорил Шумский. Девушка присела, положив на колени черную сумочку. — Чего вам не спится?
Она не ответила. Шумский заметил, как ее передернула нервная дрожь. Надо было дать девушке успокоиться, расположить к себе. На этот случай у Шумского нашлась забавная история про обезьяну, которая выбежала из клетки зоопарка, всю ночь разгуливала по городу и пугала прохожих. Он рассказывал мягко, со смешными подробностями, и Орлова, кажется, действительно отвлеклась от своих мыслей. Потом Шумский незаметно перевел разговор на нее, узнал, что она живет с родителями, что сегодня ночью у них никто не спал из-за этой повестки. Отец с матерью допытывались, что она натворила, а она и сама не понимает, зачем ее вызвали.
— Вы замужем, Галя? — спросил, как бы между прочим, Шумский.
— Нет.
— А собираетесь? Жених у вас есть?
Она смутилась, Шумский, чтобы сгладить неловкость, сказал:
— Я хочу заранее извиниться за вопросы, которые задаю, но я вынужден это делать, нам важно кое-что выяснить. Так что условимся заранее: вы будете отвечать искренне и не стесняясь, — так будет лучше и вам, и мне. Договорились?
Орлова обреченно кивнула, а Шумский повторил:
— Ну, так есть у вас жених?
— Нет.
Шумский порылся в бумагах, нашел фотографию, на вытянутой руке показал ее:
— Это ваша фотография?
— Моя, — изумленно проговорила девушка.
— А не вспомните, кому вы ее подарили?
Шумский встал, походил по комнате, ожидая ответа, но Орлова молчала, теребя ремешок сумочки.
— Вы часто фотографируетесь?
— Не очень.
— Ну тогда, наверное, не так уж трудно вспомнить, кому вы могли ее подарить.
— Честное слово, не помню…
— Хорошо, я вам помогу, — садясь, сказал Шумский. Он сцепил руки и поднес их к своему острому подбородку. — Вы знаете Георгия Красильникова?
— Знаю.
— И что же?..
— Да, у него может быть моя карточка.
— Вот видите? — довольно проговорил Шумский и укоризненно посмотрел на Орлову. — Оказывается, я лучше вас знаю, кому вы дарите свои фотографии. Он ухаживает за вами?
Девушка замялась, потом сказала как-то деловито, по-женски:
— Это все несерьезно.
— Почему?
— Как вам сказать? Я его мало знаю. Мы познакомились на заводе, зимой. Как-то он пригласил меня в кино, а один раз были в театре, на «Потерянном письме»…
— Вы часто с ним встречались?
— Редко. По-моему, когда ему нечего делать, он звонит мне. Ну а если я свободна, почему не пойти?
— Когда вы его последний раз видели?
— Недели две-три назад, наверно. И то мельком, в проходной.
— А каким образом попала к нему ваша фотография?
Орлова пожала худенькими плечами:
— Случайно… Я должна была сдать две фотокарточки в отдел кадров. Сфотографировалась, получила снимки и шла домой. На улице встретила Георгия. Он узнал, откуда я иду, попросил показать карточки и взял одну… Мне не хотелось отдавать, но он очень просил… Сказал, что я ему здесь нравлюсь… Я и отдала…
— И правильно сделали, — улыбнулся Шумский. — Что ж тут такого? Раз попросил, надо было дать. Тем более что причина просить была у него веская… Ну а теперь откройте сумочку и положите на стол все, что там есть.
Орлова удивленно посмотрела на Шумского и вытряхнула заводской пропуск, зеркальце, деньги, носовой платок, бутылочку с духами, раскрыла кожаный кошелек, высыпала мелочь.
Не притрагиваясь к вещам, Шумский искал губную помаду.
Ее не было.
— Складывайте все обратно, и давайте я подпишу пропуск, — решительно сказал он. — Можете идти на работу, домой, куда хотите.
Когда дверь за Орловой закрылась, Шумский расслабился, вытянул ноги, закурил. Годы работы в управлении научили его довольно точно распознавать людей с первых же минут знакомства. Походка, манера держаться, взгляд, выражение лица, голос, построение фраз и другие частности давали ему право судить о том, с кем имеет дело, еще до допроса. В пестроте человеческих характеров, в повадках каждого подследственного Шумский выискивал и выделял главное для себя — искренность собеседника, ибо искренность — сестра правды.
Перед Шумским, на том самом стуле, на котором только что сидела Орлова, перебывали разные люди — от махровых, отпетых преступников и негодяев до невинных свидетелей, нужных дознанию. Их-то, случайных посетителей его кабинета, он жалел, как жалел сейчас ни в чем не повинную девушку, которая опрометчиво дала малознакомому человеку свою фотографию. Шумский представил, с каким нетерпением дожидаются от нее вестей родители и сколько будет потом разговоров, домыслов и суждений по поводу ее поспешного и непонятного вызова в милицию. И подумал о противоречивости, несовершенности своей работы: чтобы сделать добро людям и обществу, раскрыв преступление, он, Шумский, вынужден наносить им зло. Из-за одного преступника он должен выбить из накатанной жизненной колеи десятки людей, подозревать их, сомневаться в их честности, врываться в их жизнь и держать в нервном напряжении. Почему общество, карая преступника, карает его лишь за само преступление и забывает о моральном уроне, нанесенном другим? Разве это справедливо?
Затрещал телефон. Звонил Быков — голос сильный, молодой, властный, — просил подготовиться и доложить о расследовании.
— Если можно, ближе к вечеру, Павел Евгеньевич, — сказал Шумский. — Все мои в разгоне.
— Хорошо, я сегодня допоздна, — согласился Быков.
6
Собрались в девятом часу. Изотов неторопливо выложил из папки ворох каких-то бумажек, сказал по обыкновению ворчливым тоном:
— Тридцать восемь и пять десятых Ольг Николаевн, будь они неладны. Правильно, Ольг Николаевн?
— Меня интересует, что за пять десятых, — улыбнулся Шумский.
— В жизни, или, как раньше говорили, в миру, — Ольга Николаевна, по паспорту — иначе. Как считать? Но не стоит ломать голову. Этой Ольге Николаевне шестьдесят четыре. Отпадает. Вообще после шестидесяти — шесть, от пятидесяти до шестидесяти — девять. Итого — пятнадцать. Этих — долой. Остаются двадцать четыре…
— Придется пока отложить и их, несмотря на блестящую статистику.
— Почему? — удивился, подняв белесые брови, Изотов.
— Потому что мне неприятно видеть, как маются люди, выполняя бесполезную работу.
— Ну не таи, чего у тебя там?
Вместо ответа Шумский протянул Изотову протокол допроса Гайдулина.
— Читайте оба, — кивнул он Чупрееву. — Тебе тоже пригодится.
В плотно исписанном листе были сильно подчеркнуты красным карандашом строчки.
«Девятнадцатого октября у меня день рождения. Отмечали в общежитии. Красильников сильно выпил, стал приставать к Валентине Ступиной, которая была со своим мужем Николаем Ступиным, моим другом. Чтобы избежать скандала, я увел Красильникова и сказал, что он не умеет ухаживать за женщинами. На это Красильников ответил, что умеет, и похвалился своим знакомством с Олей, артисткой цирка, которая недавно уехала. Красильников сказал, что был у нее в гостинице и их застал муж. Фамилии Оли я не знаю, Красильников ее не назвал. Название гостиницы тоже не знаю».
— Что-то здесь не того… — усомнился Чупреев. — Красильников же не пил. Это подтверждают все.
— Липа, — категорично заявил Изотов. — Во-первых, он не пил; во-вторых, по своему характеру он не стал бы приставать при всех к женщине; в-третьих, по этой же самой причине не будет он рассказывать о каком-то приключении человеку, с которым не так уж близок.
Шумский стоял, скрестив на груди руки, и насмешливо смотрел то на Чупреева, то на Изотова, покачивая головой:
— Ах какие же вы догматики и метафизики! Не ожидал. Учат вас, учат диалектическому методу, а вы… Не пьет — значит не пьет, и точка. А вот случилось так, что выпил, и даже сильно. Что же нам, бедным, делать? Закрыть глаза и сказать: «Не может быть»? А что такое водка и как она влияет на человека, я думаю, не мне вам рассказывать, не маленькие. И, кроме всего, надо учитывать, что неразговорчивый человек, выпив, становится болтливым, может быть, даже чересчур болтливым. Так бывает — не всегда, понятно? — кольнул Шумский. — Не всегда, но бывает. Я тут никаких противоречий не улавливаю. Скорее, наоборот, вижу лишний штрих в биографии Красильникова.
— Не знаю, — угрюмо проговорил Изотов, перечитывая протокол. — Придется заняться цирком, хотя Оля — это еще не Ольга Николаевна.
— Цирком займется Сережа… И еще одну любопытную деталь сообщил Гайдулин. У Красильникова есть двоюродный брат, который дважды приезжал с Дальнего Востока. Зовут его Игнатом, фамилия неизвестна. Гайдулин сказал, что у Красильникова с братом были какие-то нелады, ссоры. Из-за чего — неясно, но надо поинтересоваться. Вот пока все, пошли к бате, он ждет нас.
Кабинет у Быкова большой. На старинном дубовом столе, похожем на бильярд, пусто — все бумаги в сейфе, в углу. Чернильный прибор тоже старинный, бронзовой чеканки, с двумя гончими псами и стаканом для ручек. Ручки торчат перьями вверх, как штыки, но Павел Евгеньевич ими не пишет, прошел их век. Все бумаги он подписывает вечной ручкой с золотым пером, подаренной польскими коллегами, которые приезжали обмениваться опытом.
— Заходите, рассаживайтесь, — пригласил Быков, вставая из-за стола.
Быков много лет в управлении. Здесь он поседел, погрузнел, здесь начал надевать очки, которые, впрочем, не носил, вытаскивая их из кармана лишь тогда, когда надо было что-нибудь прочесть. Его любили, называли заглазно батей, но и побаивались: он бывал крут и резок.
Докладывал Шумский. Быков слушал, положив на зеленое сукно тяжелые, с синевой руки. Изотов держал на коленях папку и чертил квадратики; Чупреев ковырял под ногтями разогнутой скрепкой.
— Итак, что представлял собой Красильников, мы более или менее знаем, — сказал Быков, подняв крупную голову. — Одинокий, скрытный, скуповатый, способный, но не сверх меры работящий, общественно пассивный. Что это нам дает? Немного. Очень немного. Такие люди есть, они незаметны, о них трудно что-либо сказать. И все же я считаю, что группа выбрала, пожалуй, единственно правильный путь, по крайней мере на сегодняшний день. Как видно, женщины играли не последнюю роль в жизни Красильникова… Показание… — Быков поднял руку и пощелкал пальцами.
— Гайдулина, — подсказал Шумский.
— Показание Гайдулина в этом плане весьма любопытно.
— Но это же очень зыбко, Павел Евгеньевич, — не отрывая карандаша от квадратиков, проговорил Изотов. — Прямых подтверждений о его чрезмерном увлечении женщинами нет. Только две фотографии. И то одна нам уже неинтересна.
— Зыбко? — Быков покраснел, метнул сердитый взгляд на Изотова, налег грудью на стол. — Незыбко у строителей, когда они заколачивают сваи в землю, у них под ногами твердо, а у нас — все зыбко. Любое дело, которое мы начинаем, Виктор Никанорович. Так что не будем об этом говорить. Вы думаете, все женщины обязательно дарят свои фотографии любимым? Отнюдь не все.
— Да и помада… — напомнил Чупреев.
— Словом, продолжайте разрабатывать версию… Виктор Никанорович, при обыске в комнате убитого вы не обнаружили каких-либо писем, бумаг с почерком, похожим на тот, что в записке?