Нароков. Pas un sou; хоть вывороти карманы. ‹Ни одного су (франц.)›
Как пишет Г. Гордон, «там собрались сторонники наиболее решительных мер, требовавшие вооруженной революции, новой государственной власти и радикальной перестройки общества. То были так называемые „народные группы“. Эти радикальные группировки различались по своей структуре и задачам, а также степени озлобленности. Единственным же объединением во всем левом крыле патриотического движения, которое пользовалось своими преимуществами как полувоенной, так и пропагандистской организации, была НСДАП. Это была и единственная организация, которая начала (к моменту возвращения Геринга в Мюнхен) превращаться из более или менее аморфного сообщества единомышленников в жестко организованную политическую партию. Ее члены все еще отвергали парламентаризм и поносили самих парламентариев, отказываясь участвовать в парламентской жизни, вместе с тем начали подготовку к тому, чтобы помериться с ними силами на их собственной почве. Это означало, что НСДАП собиралась воспользоваться, в тактическом плане, политическими преимуществами своего радикального положения на самом „остром“ краю движения… Это была лучшим образом руководимая, тщательнее других организованная и наиболее многоцелевая из всех группировок патриотического движения».
Трагик. Скверно.
Зимой 1922 года Геринг впервые встретился с лидером НСДАП Адольфом Гитлером и обнаружил, что тот высказывает те самые мысли, которые владели им самим, и пропагандирует политику, которая как будто обещала то, чего он так сильно желал, — восстановления германского величия и независимости.
Нароков. На что хуже.
Студенческая жизнь, когда вам уже около тридцати, может иметь свои специфические трудности, и Геринг никоим образом не был от них избавлен. Волна послевоенных ветеранов-студентов уже прошла через аудитории Мюнхенского университета, и большинство студентов, с которыми ему теперь приходилось учиться; были, по крайней мере, на девять-десять лет младше него и уже принадлежали к поколению, имеющему иное мировоззрение и иной жизненный опыт. Они тоже испытывали горечь от состояния Германии и также ненавидели «плохих немцев», которые, как они утверждали, проиграли для них войну, но в остальном у него было с ними мало общего. Герой войны, которым так восхищались в Скандинавии, для молодых немецких «ботаников» был просто еще одним побежденным солдатом. Что же касается самого Геринга, то он понял, что ему уже поздно обучаться искусству политики по книгам и штурмовать теорию теперь, когда вокруг сплошная практика.
Трагик (покачав головой). О люди, люди!…
Молчание.
Поэтому, вместо того чтобы учиться, он все больше и больше времени проводил, слоняясь по Мюнхену, — одинокий, неприкаянный, тоскующий по своей Карин, и вслушивался с возрастающим нетерпением в разглагольствования демагогов и разного рода подстрекателей на политических митингах, которые он стал посещать все чаще и чаще.
Мартын!
Был ноябрь 1922-го, время, когда патриотически настроенные политики снова начали вибрировать, узнав об очередном действе победителей-союзников. Не сумев заставить голландское правительство выдать изгнанного Вильгельма II для суда его как военного преступника (Ллойд Джордж выиграл на всеобщих выборах, используя лозунг «Повесим кайзера!»), союзники теперь стали требовать выдачи Германией ведущих военачальников прежней кайзеровской армии, включая фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга и генерала Людендорфа. Для патриотов это была хорошая возможность набрать политический капитал на волне всеобщего возмущения столь оскорбительным требованием — фон Гинденбург был любим германским народом.
Нароков. Что еще?
Трагик. Займи поди!
Одной воскресной ночью объединенным движением был организован митинг протеста, и Герман Геринг в числе многих тысяч принял в нем участие.
Нароков. У кого прикажете? Кредит-то у нас с тобой необширный.
Герингу происходящее показалось маловразумительной болтовней, поскольку речи большинства выступавших были полны пустой риторики о бедах Германии, но совершенно лишены каких-либо практических предложений по их разрешению. Но он не уходил, потому что оказался поблизости от места, где собирались лидеры различных партий в ожидании своего вызова на трибуну, и среди них был один, которого он хотел услышать.
Трагик. О люди, люди!
Он видел его один раз во время своих прогулок по Швабингу, кварталу художников в Мюнхене, и знал, что звали его Адольф Гитлер и что он был лидером НСДАП. Но он не был с ним знаком и никогда не слышал его выступлений. Теперь же у него возникла такая возможность.
Нароков. Да, уж действительно, «о люди, люди»!
Трагик. И ты, Мартын, возроптал?
Но когда имя Адольфа Гитлера было произнесено с трибуны, тот, как заметил Геринг, энергично покачал головой и отказался выходить.
Нароков. Какая-то гнусная, дьявольская интрига затевается.
— Это было чистым совпадением, что я стоял рядом и слышал причину его отказа, — рассказал он позднее. — Он посчитал бессмысленным оглашать протесты, которые не имеют никакого веса. Это произвело на меня глубокое впечатление. Ведь я был того же мнения!
Трагик (грозно). Интрига? Где? Против кого?
Но он так и не услышал, как говорит Гитлер, и поэтому через несколько дней пришел на митинг НСДАП в пригороде Мюнхена. Мысли, которые лидер этой партии выразил в своей речи, в полной мере оправдали все его ожидания. Он говорил о митинге протеста и причине своего отказа обратиться к массам, чтобы выразить свое неприятие Версальского договора и заявить о необходимости его аннулировать. Какой смысл в том, чтобы только стоять и говорить об этом? Протест окажется действенным, только если он будет подкреплен силой, которая придаст ему вес. До тех пор пока Германия не станет сильной, сказал Гитлер, подобные жесты абсолютно бесполезны.
Нароков. Против Александры Николавны!
— Он высказывал свои убеждения слово за словом, и мне казалось, что они льются из моей собственной души, — выразил Геринг впоследствии свои ощущения.
Трагик (еще грознее). Кто он? Где он? Скажи ему от меня, что он со мной будет иметь дело, с Ерастом Громиловым!
Нароков. Ничего ты не сделаешь. Замолчи! Не раздражай меня! Я и так расстроен, а ты шумишь без толку. Мука мне с вами! У всех у вас и много лишнего, и многого не хватает. Я измаялся, глядя на вас. У комиков много лишнего комизма, а у тебя много лишнего трагизма; а не хватает у вас грации… грации, меры. А мера-то и есть искусство… Вы не актеры, вы шуты гороховые!
Он находился под таким впечатлением, что, когда пришел домой, все еще продолжал думать над тем, что говорил Адольф Гитлер, об изложенных им идеях и программе, пока не пришел к заключению, что наконец нашел человека и дело, к которым может примкнуть. Он решил разыскать Адольфа Гитлера в штаб-квартире НСДАП (или «нацистов», как начали называть членов этой партии) в Мюнхене.
Трагик. Нет, Мартын, я благороден… Ах, как я благороден! Одно, брат Мартын, обидно, что благороден-то я только в пьяном виде… (Опускает голову и трагически рыдает.)
— Я просто хотел поговорить с ним для начала и понять, смогу ли я чем-то ему посодействовать, — говорил потом Геринг. — Он сразу принял меня и, после того как я представился, сказал, какой это удивительный поворот судьбы, что мы встретились.
Нароков. Ну, вот и шут, ну, вот и шут!
Трагик. Мартын! говорят, что ты сумасшедший; скажи мне, правда это или нет?
Уже в этот ранний период существования нацистской партии Адольф Гитлер отчетливо проявлял такие лидерские качества, что вскоре его имя и имена его сподвижников стали известны далеко за пределами Баварии. Как установил для себя Геринг, слушая его выступление первый раз, Гитлер не только доводил своими выступлениями аудиторию до кипения, он воздействовал на слушателей так, что страсти продолжали бурлить еще долгое время.
Нароков. Правда, я согласен; но только с одним условием: если вы все здесь умные, так я сумасшедший, я тогда спорить не стану.
Как самому Герингу запомнилось начало его совместной с Адольфом Гитлером политической’деятельности?
Трагик. Знаешь, Мартын, на что мы с тобой похожи?
— Мы сразу стали говорить о вещах, которые больше всего трогали нас обоих, — вспоминал он, — о поражении фатерланда и несправедливом Версальском договоре.
Нароков. На что?
Трагик. Ты знаешь Лира?
Гитлер обрисовал ему со всеми убедительными аргументами общую стратегию программы нацистской партии — «моей программы», как он постоянно говорил о ней. Сейчас он видит три главные цели, сказал Гитлер. Во-первых, нужно исключить из жизни немцев «ноябрьских преступников», которые сдали их союзникам, а также «зловещих» евреев и марксистов, которые имели реальное влияние на этих предателей. После этого он призовет народ присоединиться к нему и его партии в построении новой, гордой, национальной Германии. И наконец, эта новая Германия разорвет Версальский договор и станет сражаться, если это будет необходимо, за то, чтобы вновь занять в мире достойное ее место.
Нароков. Знаю.
Эта программа пришлась настолько по душе Герингу, что больше ему и желать было нечего. Другие патриотические партии клеймили и проклинали правительство, давая клятвы сбросить его, но они ничего не предлагали взамен. Гитлер предлагал не только уничтожение, но и создание новой Германии.
Трагик. Так помнишь, там, в лесу, в бурю… Я – Лир, а ты – мой дурак.
— Я сказал ему, — вспоминал Геринг, — что все, что у меня есть, и я сам полностью в его распоряжении.
Нароков. Нет, не заблуждайся, Лиров нет меж нами; а кто из нас дурак, это я предоставляю тебе самому догадаться.
Через несколько дней он дал клятву личной преданности Адольфу Гитлеру и был признан полноправным членом нацистской партии. Для Гитлера в тот важный для его движения день Герман Геринг представлялся самым нужным из всех его соратников. Он был известным героем войны, и это обстоятельство значительно прибавляло престижа всей партии. Он был решительным и деятельным, а также имел просто неоценимый для нацистов военный опыт — и у Гитлера уже имелось в его организации готовое для него место.
Из театра выходит Негина.
Что же касается Геринга, то он нутром почувствовал, что это, возможно, самый важный поворотный момент в его жизни. Он произносил свою клятву верности с таким воодушевлением, что один из наименее серьезных членов партии, Эрнст Ганфштенгль, стал посмеиваться над чересчур эмоциональными обертонами его голоса. Сам же Геринг еще никогда не был более серьезным. Он уже не сомневался, что Адольф Гитлер — именно тот человек, который ему нужен.
ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ
— Через некоторое время, когда я получше всмотрелся в фюрера, — вспоминал Геринг, — я протянул ему руку и сказал: «Я вверяю свою судьбу вам, к лучшему или к худшему… на хорошие времена и на плохие… даже если это будет стоить мне жизни».
Он снова нашел героя, который занял в его душе место риттера фон Эпенштейна.
Трагик, Нароков и Негина.
Геринг купил небольшой дом в пригороде Мюнхена Оберменцинге, рядом с замком Нимфенбург, и до приезда Карин успел его частично обставить. Она позволила ему оставить в комнатах первого этажа тяжелую готическую мебель, более подходящую для замков, к которым он имел такое расположение, но верхний этаж захватила в свои руки, уставив его доставленной из Швеции поздневикторианской мебелью, которая в те дни была в моде, и украсив коврами, вышивкой и картинами из дома фон Кантцова, которые принадлежали лично ей.
Негина. Что ж это такое, Мартын Прокофьич? Что они со мной делают?
Еще она привезла небольшую белую фисгармонию, и, когда они оставались одни, Карин аккомпанировала на ней, а Геринг пел народные песни или оперные арии — он полагал, что обладает красивым легким баритоном.
Нароков (хватаясь за голову). Не знаю, не знаю, не спрашивайте меня.
Негина. Да ведь это обидно до слез.
Нацистские лидеры тогда еще не встречались в особняке Геринга в Оберменцинге, ввиду того что Карин Геринг была больна. В конце августа 1923 года Фанни Геринг, которой было только пятьдесят семь лет, внезапно слегла и вскоре умерла. Фон Эпенштейны не приехали на похороны на Вальдфридхоф, где ее погребли рядом с останками Генриха Геринга, но прислали венок и свои соболезнования. Карин настояла на том, чтобы сопровождать мужа на похоронах, и, стоя на пронизывающем мюнхенском ветру, простудилась.
Нароков. О, не плачьте; они не стоят ваших слез. Вы белый голубь в черной стае грачей, вот они и клюют вас. Белизна, чистота ваша им обидна.
То было трудное время для Германа Геринга. Он всегда очень любил свою мать, и эта любовь стала еще сильнее из-за теплых отношений, установившихся между этой энергичной и практичной крестьянкой и романтичной аристократкой, на которой он был теперь женат. Большую часть сентября 1923 года он провел в метаниях между собраниями и тайными учениями и больной Карин.
Негина (сквозь слезы). Послушайте, Мартын Прокофьич, ведь при вас, при вас, помните, он обещал дать мне сыграть перед бенефисом. Я жду, я целую неделю не играла, сегодня последний спектакль перед бенефисом; а он, противный, что же делает! Назначает «Фру-фру» со Смельской.
В начале сентября новое правительство в Берлине, возглавляемое лидером Немецкой народной партии Густавом Штреземаном, приказало прекратить пассивное сопротивление французской оккупаций в Руре — французы угрожали начать репрессии. Немедленно нацисты и их сторонники собрали в Нюрнберге митинг протеста, назвав его «Германским днем», на котором, после анафем правительству, провозгласили Адольфа Гитлера своим «боевым лидером» в борьбе против «марксизма, интернационализма, пацифизма, веймарской конституции, международного капитала и евреев». Более чем когда-либо нацисты были уверены, что симпатии общества на их стороне.
Нароков. Кинжал в грудь по рукоятку!
Но кое-кто еще захотел прихватить часть этих симпатий себе.
Негина. Устраивают ей овации накануне моего бенефиса, подносят букеты; а меня публика и забыла совсем. Какой же у меня может быть сбор!
Трагик. Офелия, удались от людей!
Настроенное антиберлински правительство Баварии также объявило себя категорическим противником прекращения пассивного сопротивления и политики повиновения французам. С тем чтобы подчеркнуть свое полное неприятие политики центрального правительства, его члены передали 26 сентября 1923 года, на основании земельной конституции, исполнительную власть бывшему премьер-министру, назначив его генеральным комиссаром по вопросам чрезвычайного положения в Баварии. Этого человека звали риттер Густав фон Кар, и он был горячим сторонником монархии. Фон Кар вскоре объявил о своем намерении отделить Баварию от остальной Германии и посадить принца Рупрехта, сына находящегося в изгнании экс-короля Людвига, на трон того, что станет называться «королевство Южная Германия».
Негина. Я стала ему говорить, он только шутит да смеется в глаза.
Назначение Кара не могло произойти в более неподходящий для нацистов момент. Едва они и их союзники показали, что готовы к решительным действиям, а Адольф Гитлер выступил вперед, чтобы возглавить борьбу, как вмешался этот выскочка-роялист и попытался теперь развернуть национал-социалистические паруса в другую сторону!
Нароков. Дерево он у нас, дерево, дуб, осина.
Трагик. Офелия, удались от людей!
Что-то надо было делать. Рядовые члены СА уже выражали недовольство своим батальонным командирам, заявляя, что потеряли терпение и рвутся в бой. Командовавший мюнхенским полком СА Вильгельм Брюкнер сказал Гитлеру:
Негина. Мартын Прокофьич, вы только одни меня любите.
— Приближается день, когда я больше не смогу сдерживать своих людей. Если в ближайшее время ничего не случится, они просто разбегутся.
Нароков. О да, больше жизни, больше света.
Он объяснил, что среди его штурмовиков очень много безработных, которые отдали свои последние штаны, последние башмаки, последние пфенниги на боевую подготовку — «чтобы мы могли начать действовать и прекратить этот хаос».
Негина. Я вас понимаю и сама люблю.
Нароков. Понимаете, любите? Ну, вот я и счастлив, да, да… (тихо смеется) как ребенок, счастлив.
Было необходимо выступать, причем незамедлительно. Кара следовало оттереть в сторону и обойти, в противном случае нацисты утратят свой наступательный порыв и свое raison d’etre
[3]. Гитлер должен начинать действовать. Но когда?
Негина. Мартын Прокофьич, сделайте одолжение, поищите Петра Егорыча; скажите ему, чтобы он ко мне на сцену пришел.
Дату выступления за него выбрал сам фон Кар. Он объявил, что его движение за отделение получило поддержку не кого-нибудь, а самого генерал-лейтенанта фон Лоссова, командующего рейхсвером VII (баварского) военного округа, и полковника фон Зайссера, начальника баварской полиции. Триумвират собирался выступить на митинге 8 ноября в Мюнхене и объявить там о своих планах.
Нароков. Я так счастлив, что с удовольствием позову и приведу к вам вашего любовника.
Местом для митинга был выбран огромный пивной зал на левом берегу реки Изар в пригороде Мюнхена, носивший название «Бюргербройкеллер».
Негина. Он жених, Мартын Прокофьич, а не любовник.
В полдень 8 ноября 1923 года Геринг приехал в домой в Оберменцинг и прошел в спальню, где на кушетке под окном в полудреме лежала Карин. Всю предыдущую ночь у нее был сильный жар, и теперь она испытывала такую слабость, что едва приподняла голову, когда он наклонился, чтобы поцеловать ее.
Нароков. Все равно, все равно, голубь мой белый! Жених, муж; но если вы его любите, так он ваш любовник. Но я ему не завидую, я сам счастлив.
— Я не могу долго оставаться, любимая, — проговорил Геринг. — Сегодня вечером у нас большая встреча в «Бюргербройкеллере» и она может затянуться. Пусть это не беспокоит тебя.
Негина. Да зайдите в кассу, узнайте, берут ли на мой бенефис. Я подожду вас в уборной: будем чай пить.
Она посмотрела ему в глаза и ответила:
Нароков уходит.
— Я не буду беспокоиться. Я буду там с тобой, подле тебя — хотя по-прежнему лежать здесь.
Трагик. Коли с ромом, так и я буду.
Геринг быстро вышел. До вечера ему предстояло организовать еще массу дел.
Негина. Нет, без рому. (Уходит на сцену.)
Трагик. Где мой Вася? где мой Вася? (Уходит в глубину сада.)
Власти хорошо сознавали всю важность собрания в пивном зале, и было решено обеспечить фон Кару и консолидировавшимся с ним командующему рейхсвером и начальнику полиции Баварии самую сильную защиту, включая роту полицейских внутри зала. Но полковник фон Зайссер отклонил эту инициативу на том основании, что слишком многочисленная охрана может создать впечатление, что организаторы митинга нервничают. А с чего бы? Разве они не пригласили туда всех, от центра до самого края правого крыла, включая Гитлера и Людендорфа? В конце концов было решено спрятать подразделение ландполиции из сорока пяти человек в здании в четырехстах метрах от «Бюргербройкеллера», по соседним улицам пустить патрули и лишь несколько человек поставить в самом зале.
Входят князь Дулебов и Мигаев.
Предстоящий митинг вызвал большой интерес во всей Баварии, и вечером 8 ноября у зала собрались и попытались проникнуть внутрь огромные массы людей, значительно более многочисленные, чем предполагал Кар и его сподвижники. Только половине из них удалось попасть в зал, остальные же, раздосадованные и возбужденные, остались толпиться у входа и на соседних улицах.
Двери закрылись в 19.15, баварский оркестр заиграл бравурную музыку, официантки, сгибаясь от тяжести, принялись разносить по столам гирлянды глиняных кружек, и воздух начал пропитываться запахом пива и сигарного дыма. Должно быть, это заставило поморщиться некоторые благородные носы, так как среди приглашенных находились «сливки» политической, деловой и литературной жизни Баварии, а также большая часть ее нетитулованного мелкопоместного дворянства. Принц Рупрехт прислал своего представителя, барона Зодена, приехали все старые члены баварского правительства, также прибыли банкиры, полицейские чины, редакторы газет. Около восьми часов тромбонист завершил выступление последним глиссандо, и оркестр удалился. К сцене живо прошел Густав фон Кар с генералом фон Лоссовом и полковником фон Зайссером по флангам, сопровождаемый группой помощников. Официантки обрушили на заляпанные пеной столы последние порции пива, и на сцену поднялся один из сторонников фон Кара, чтобы произнести вступительное слово.
ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ
Как раз в это время у входа в «Бюргербройкеллер» появился Гитлер. Он выразил удивление, увидев так много народа, толпившегося на площади снаружи, и, подойдя к полицейскому, который узнал его, заметил, что было бы лучше держать площадь и улицы свободными на случай беспорядков. Полицейский согласился и принялся разгонять толпу. Гитлер был доволен — он хотел очистить проход в пивной зал для своих людей, которые должны были скоро прибыть.
Дулебов и Мигаев.
Он вошел в двери и был встречен в холле своим личным охранником Ульрихом Графом, который вручил ему нетронутую кружку пива и провел его за стол в задней части зала, откуда тот мог видеть сцену. В тот момент с ним находились четверо его сообщников: Макс Амман, управляющий его коммерческими делами и не раздумывая пускающий в ход кулаки, Йозеф Герум, Рудольф Гесс, неоднократно участвовавшие в уличных схватках и потасовках, и неожиданный в этой ситуации Эрнст Ганфштенгль по прозвищу Путци, весельчак и одаренный пианист, который, несмотря на свой почти двухметровый рост, обычно чувствовал себя неуютно и робел среди упившейся пивом толпы.
Дулебов. Негина нам не годится, говорю я вам. Вы обязаны угождать благородной публике, светской, а не райку. Ну, а нам она не по вкусу, слишком проста, ни манер, ни тону.
Наконец Ульрих Граф, который выходил на улицу, поспешно зашел обратно и, наклонившись к Гитлеру, прошептал:
Мигаев. Гардеробу не имеет хорошего, а талант большой-с.
— Они прибыли!
Дулебов. Ну, талант! Много вы, мой милый, понимаете!
На площадь въехал грузовик, заполненный штурмовиками в касках, которые стали быстро спрыгивать на мостовую. Возглавляемые Германом Герингом, они устремились к пивному залу. Никто из полицейских не пытался их остановить. Впоследствии они объяснили, что из-за стальных шлемов штурмовиков подумали, что это прибыли регулярные части рейхсвера. Одновременно со всех сторон на площадь начали заезжать новые грузовики, и другие группы путчистов, высаживаясь, стали стягиваться к «Бюргербройкеллеру».
Мигаев. Действительно, ваше сиятельство, я понимаю не очень много; но ведь мы судим… извините, ваше сиятельство, по карману: делает сборы большие, так и талант.
Дулебов. Ну да, конечно; вы материалисты.
В это время Гитлер вскочил на ноги и, ударив об пол своей кружкой, выхватил из кармана браунинг. Его сообщники сделали то же самое и устремились за ним через зал. Лидер нацистов намеревался объявиться с драматическим эффектом, подобно джину из старой сказки, появляющемуся на сцене из бутылки в облаке дыма, но люди за столами и на лавках сидели так густо, что быстро пройти к сцене было невозможно. Фон Кар заговорил лишь несколько минут назад, и прошло несколько мгновений, прежде чем он начал понимать, что творится что-то неладное, и замолчал.
Мигаев. Совершенно справедливо изволили сказать, ваше сиятельство, мы материалисты.
В конце концов, благодаря Ульриху Графу, активно использующему свои немалой ширины плечи, и остальным, размахивающим пистолетами, путь был расчищен, и Гитлер добрался до сцены.
Дулебов. Вы не понимаете этого… тонкого… как это сказать… этого шику.
Мигаев. Не понимаем, ваше сиятельство. Но позвольте вам доложить, я в прошлом году выписал знаменитость с шиком на великосветские роли…
Между тем недовольство и беспокойство присутствующих, поднявших ропот, превратились почти в панику, когда у всех входов встали штурмовики и боевики из «Оберланда». Тех, кто пытался выйти, они грубо заталкивали обратно. В какой-то момент один из полицейских помощников фон Зайссера, майор Гунглингер, неспешно направился к Гитлеру, держа одну руку в кармане.
Дулебов. Ну, что же?
— Мне показалось, что он вынимает пистолет, — объяснил впоследствии Гитлер. Он поднял свой собственный пистолет и, приставив его ко лбу Гунглингера, рявкнул: — Выньте руку!
Мигаев. Убыток, ваше сиятельство. Ни красы, ни радости.
Майор вынул руку, которая оказалась пустой.
Дулебов. Красы не было? Ну, как это возможно сказать, как можно позволить себе сказать, что красы не было!
Мигаев. Виноват, ваше сиятельство. Краса действительно была: бывало, когда она одевается, так вся труппа подле уборной, кто в двери, кто в щелочки. Ведь у нас уборные прозрачные, ажур устроены.
Шум и крики усиливались, и тогда Геринг, в надвинутом на глаза стальном шлеме и с пистолетом в руке, забрался на стол, пнул стоявшие на нем кружки и гаркнул:
Дулебов (хохочет). Ха, ха, ха! Вот видите! Ну и радость тоже.
— Тихо!
Мигаев. Так точно-с, и радость была… для вашего сиятельства, а для меня горе.
На него никто не обратил внимания, тогда Гитлер поднял браунинг и выстрелил в потолок.
Дулебов. Ха, ха, ха! Ты каламбурист.
Мигаев. Нельзя же без этого, всего есть понемножку, а то пропадешь; наше звание такое, ваше сиятельство.
— Если не будет тишины, — заорал он, — я прикажу установить на галерее пулемет!
Дулебов. Ты бы водевили писал. Извините, я вам говорю «ты»… Но это только знак расположения, мой милый.
В зале воцарилось тяжелое молчание.
Мигаев. А из чего же мы и бьемся, как не из расположения. Только осчастливьте, ваше сиятельство… А там «ты» ли, «вы» ли – это решительно все равно.
Дулебов. Нет, зачем же! Я учтив, я всегда деликатен. Так что ж вы водевилей не пишете?
После этого, по свидетельству одного очевидца, «было продемонстрировано такое ораторское искусство, которому мог бы позавидовать любой актер». Гитлер заговорил, а через пять минут он уже полностью владел аудиторией.
Мигаев. Пробовал, ваше сиятельство.
«Он начал говорить спокойно, безо всякого пафоса, — пишет этот очевидец, — и во вступлении ни слова не сказал против Кара. Кар пользовался его полным доверием и, в случае успеха путча, должен был стать регентом Баварии. В то же время следовало сформировать новое правительство в составе Людендорфа, Лоссова, Зайссера и его самого. Я больше не помню ни одного случая во всей своей жизни, когда бы настроение толпы изменилось так быстро, всего за несколько минут, даже за несколько секунд. Конечно, было и много таких, которые еще не „обратились“, но чувства большинства совершенно переменились. Казалось, здесь был какой-то фокус или магия. По залу прокатился гул одобрения, никаких возражений слышно больше не было».
Дулебов. Ну, что же?
Мигаев. Театрально-литературный комитет не одобряет.
После этого Гитлер провел настороженного фон Кара вместе с фон Лоссовом и фон Зайссером в находящуюся за сценой комнату для переговоров. Едва они расселись, как Гитлер, не давая им расслабиться и помахивая браунингом, заявил:
Дулебов. Странно. Отчего же так?
Мигаев. Не могу знать, ваше сиятельство.
— Здесь осталось пять патронов — четыре для предателей, и, если все провалится, один для меня.
Дулебов. А вы в другой раз, коли напишете, так скажите мне. Я вам сейчас… у меня там. Ну, да что тут. Только скажите.
Несмотря на это, а также на все свое красноречие, он не смог в ходе горячей десятиминутной дискуссии склонить троицу оказать ему поддержку, в которой он нуждался для осуществления путча, уже, можно считать, начавшегося.
Мигаев. Слушаю, ваше сиятельство.
Дулебов. А я уж это сейчас!… у меня там… ну, да что толковать, только скажите… А я вам, вместо Негиной, выпишу актрису настоящую; и собой (разводит руками) уж, мое почтение! Пальчики оближете.
Оставив охранять их Ульриха Графа, который ходил с пулеметом, и Рудольфа Гесса, Гитлер вернулся в зал.
Мигаев. Пальчики облизать, это ничего, это еще можно стерпеть, не пришлось бы кулаком слезы утирать, ваше сиятельство?
«Только теперь, — продолжает очевидец, — он заговорил очень серьезно, с волнением в голосе: „Там сидят Кар, Лоссов и Зайссер, пытаясь найти правильное решение. Могу ли я сказать им, что вы их поддерживаете?“ — „Да! Да!“ — громко раздалось со всех сторон. „В свободной Германии, — неистово выкрикнул он, — найдется достаточно места и для автономной Баварии! И я говорю вам: либо сегодня вечером начнется немецкая революция, либо рассвета не будет, и мы все погибнем!“»
Дулебов. Ха, ха, ха! Вы каламбурист! Нет, право, пишите водевили, пишите, я советую. А актриса, я вам говорю, прелесть.
Мигаев. Цена, ваше сиятельство?
В этот момент всеобщего возбуждения появился генерал Людендорф, одетый в полную форму кайзеровской армии, при всех наградах, и с надутыми губами от обиды, что он появился на сцене так поздно. Но Гитлер быстро успокоил его и отправил в комнату за сценой, чтобы попробовать на триумвирате его силу убеждения. Осталось невыясненным, впечатляющая ли фигура генерала и его патриотическая риторика подействовали на фон Кара, фон Лоссова и фон Зайссера, или так убедительно смотрелось дуло пулемета Ульриха Графа, но они вдруг дали свое согласие сотрудничать с Гитлером и его нацистами.
Дулебов. Ну, цена, конечно, подороже.
Мигаев. Из каких же доходов, ваше сиятельство? Где взять прикажете? И так год от году на них цена растет; а сборы все хуже да хуже. Платим жалованье, очертя голову, точно миллионщики. Разве исполу, ваше сиятельство?
Вся команда прошествовала обратно в зал, где Геринг опять пытался успокоить аудиторию, теперь уже разошедшуюся от воодушевления, и Кар объявил, что он согласился разделить судьбу мятежников и готов служить Баварии в качестве регента при монархии. Эта новость вызвала оглушительные аплодисменты. Гитлер вышел вперед и пожал фон Кару руку. После этого он выступил с яростной речью, посвященной тому, как он собирается смести преступников, ныне стоящих у власти в Берлине. Следом за ним выступили командующий военным округом и начальник полиции с заявлениями о своей поддержке путча и с планами во имя будущего Германии, если он удастся.
Дулебов. Что такое «исполу»! Как так исполу?
К этому времени пришедшая в истерическое возбуждение толпа уже обступила все еще стоявших у дверей штурмовиков и боевиков «Оберланда», неистово пожимая им руки и хлопая по плечам. Официантки вновь засновали по залу с пенящимися кружками и подносами горячих сосисок. Опять заиграл оркестр, а Гитлер, фон Лоссов, фон Кар, фон Зайссер и Людендорф стояли перед ликующей толпой и пожимали друг другу руки.
Мигаев. Пополам, половину жалованья вы, половину я.
Дулебов. Ха, ха, ха! Ну, пожалуй… Ну, что такое Негина? Какая это первая актриса! с ней скучно, мой милый, она не оживляет общества, она наводит на нас уныние.
Геринг обнимался со своими командирами СА, и его лицо сияло радостью из-под каски. Ему было отчего радоваться: с ними были и фон Лоссов с армией, и фон Зайссер с полицией, и вся Бавария. Противодействие теперь могло быть оказано только центральным правительством, а с помощью своих военных и полицейских они могли с ним справиться. Пивной путч оказался успешным, почти не успев начаться.
Мигаев. Что же делать! уж если так угодно вашему сиятельству, так я с ней контракта не возобновлю.
По крайней мере, так это выглядело в полночь 8 ноября 1923 года. Геринг отправил Путци Ганфштенгля домой, чтобы сообщить Карин хорошие вести, и тот вернулся обратно, привезя с собой ее сестру, Фанни. У Карин, сообщила она своему зятю, все еще жар и сильная слабость, но это известие придало ей сил. Новость, что нацисты одержали победу, сама по себе явилась для нее укрепляющим средством.
Дулебов. Да, непременно.
Между тем радовались путчисты рано, на самом деле они никоим образом еще не победили, а ситуация в самом близком времени обернулась полным поражением.
Мигаев. У нее контракт кончается.
Гитлер допустил тактическую ошибку.
Дулебов. Ну, вот и прекрасно. Вся наша публика будет вам благодарна.
Мигаев. Да публики-то вашей, ваше сиятельство, только первый ряд кресел.
После окончания триумфальной демонстрации на сцене в «Бюргербройкеллере» он посовещался с Герингом и Гессом и, в качестве меры предосторожности, решил взять заложников на случай, если кто-нибудь за ночь решит передумать. Некоторое количество бывших министров, банкиров, полицейских чинов и членов городского совета были изолированы и взяты под охрану Гесса и подразделения штурмовиков.
Дулебов. Зато мы даем тон.
Мигаев. Как бы не прогадать.
Но когда было предложено, чтобы в эту группу также включили и фон Кара, фон Лоссова и фон Зайссера, Людендорф стал категорически возражать.
Дулебов. О нет, не беспокойтесь! Публика к ней охладела; вот посмотрите, в бенефис у ней совсем сбору не будет. Хотите пари?
— Они дали слово солдата, что будут с нами, — сказал он. — Усомниться в них — значит оскорбить их честь как офицеров и благородных людей.
Мигаев. Спорить не смею.
Дулебов. Да и нельзя со мной спорить; я лучше вас знаю публику и понимаю дело. А я такую актрису выпишу, что она здесь всех одушевит. Мы тогда заживем припеваючи.
Почему Гитлер тем не менее не постарался задержать всю троицу и оставить ее на ночь под наблюдением, представляется загадочным. Возможно, эйфорическая атмосфера вечера сделала его чересчур самоуверенным.
Мигаев. Припеваючи? Волком бы не завыть, ваше сиятельство.
Дулебов. Ха, ха, ха! Нет, ты каламбурист, решительно каламбурист. Ах, извините. Это у меня, когда уж очень я разговорюсь, в дружеской беседе, а то я вообще деликатен… я даже и с прислугой… (Вынимает портсигар.) Хочешь сигару?
Всем троим было позволено покинуть пивной зал, и, едва оказавшись вне досягаемости нацистов, они начали действовать против них. Фон Кар со своими помощниками бежал в Регенсбург и немедленно объявил его временной штаб-квартирой правительства Баварии. Фон Лоссов отправился в казармы рейхсвера, где командующий мюнхенским гарнизоном генерал-лейтенант Якоб риттер фон Даннер вручил ему депешу из Берлина. Она была от генерала фон Зекта, главнокомандующего рейхсвером, которого фон Даннер информировал о вечерних событиях. Фон Зект сухо ставил в известность фон Лоссова, что если тот не предпримет немедленные шаги по подавлению путча, он явится из Берлина сам, чтобы сделать это за него.
Мигаев. Пожалуйте, ваше сиятельство. (Берет сигару.) Дорогие-с?
— Вы дали ваше слово — но ведь это было просто притворство, разве не так, герр генерал? — откровенно спросил фон Даннер.
Дулебов. Я дешевых не курю.
Мигаев. А у меня горе, ваше сиятельство.
Фон Лоссов согласился. Да, это была только уловка, чтобы выиграть время. Он начал отдавать команды, и скоро армейский коммутатор буквально захлебнулся телефонными звонками в другие гарнизоны с приказами срочно прислать в баварскую столицу подкрепления.
Дулебов. Что такое?
Мигаев. Трагик запил. Вон он бродит по саду.
Всю ночь шел дождь со снегом. Когда над Мюнхеном взошел рассвет, бойцы подразделений СА и других подкреплений, марширующих по серым, покрытым слякотью улицам к месту встречи у «Бюргербройкеллера», с изумлением увидели расклеенные на стенах домов плакаты, объявляющие национал-социалистов запрещенной партией, а все договоры с ними, которые были подписаны фон Каром, расторгнутыми. Тот приказал напечатать эти объявления, как только выбрался из пивного зала. Экстренный выпуск мюнхенской «Пост» вышел с коротким официальным заявлением принца Рупрехта, отрицающим какую-либо связь с Гитлером и генералом Людендорфом, и еще более коротким посланием кардинала Фаульхабера, главного католического лица в Баварии, осуждающим руководителей путча.
Дулебов. А паспорт у него в порядке?
Гитлер, Людендорф, Геринг и Гесс между тем стояли в пивном зале, хранившем следы бурно прошедшей ночи, и вовсе не запах прокисшего пива и застоявшегося сигарного дыма делал их лица такими перекошенными. Дело неожиданно приняло скверный оборот, и они, похоже, находились в замешательстве, не зная, что делать дальше. На рассвете у них была назначена встреча с фон Лоссовом у пивного зала, но тот не появился. Ему отправили уже несколько посланий, но ни один из эмиссаров с ответом не вернулся. (Это и понятно — их всех арестовали.)
Мигаев. Когда ж у них в порядке бывают, ваше сиятельство.
Дулебов. Так можно пугнуть: что, мол, по этапу на место жительства.
Вскоре они узнали худшее. Удалось перехватить радиодонесение из казарм рейхсвера в Берлин, из которого путчисты узнали не только то, что члены триумвирата нарушили свое слово, но и что уже отданы приказы об аресте Гитлера, Людендорфа и других главарей путча. Вслед за этим появились сообщения из разных концов города и с железнодорожной станции о прибытии армейских частей. Однако прибывающие войска ожидал совсем не теплый прием со стороны обывателей, начинающих собираться на улицах. Большинство из них сочувствовали национал-социалистам и, уже зная об антипутчевом характере их миссии, потрясали кулаками и испускали гневные вопли в адрес проходящих солдат. (Фон Лоссов попытался не допустить выхода газет, содержащих репортажи о вечернем митинге в «Бюргербройкеллере» и особенно описания собственного участия в нем и восторженной реакции собравшихся, но некоторые издания все же успели найти своих читателей.)
Мигаев. Нет, уж пугать-то их, ваше сиятельство, не приходится: себе дороже.
Один рейхсверовский офицер впоследствии так описал эту сцену:
Дулебов. А что?
Мигаев. Душа у них очень широка, ваше сиятельство. Мне, говорит, хоть в Камчатку, а ты – мерзавец! Да так он это слово, ваше сиятельство, выразительно выговорит, что не до разговоров, а только подумываешь, как бы ноги унести.
«Маршируя по Максимилианштрассе, мы слышали в свой адрес такие определения: „Тьфу, еврейские защитники! Предатели фатерланда! Цепные псы! Хайль Гитлер — к черту Кара!“ и т. п. А когда пересекали Одеонсплатц, прохожие орали, свистели, улюлюкали и грозили кулаками…»
Дулебов. Да, в таком случае лучше лаской.
Мигаев. Уж и то ласкою. Удивляются, ваше сиятельство, что укротители ко львам в клетку ходят; нас этим не удивишь. Я скорей соглашусь ко льву подойти, чем к трагику, когда он не в духе или пьян.
Что теперь было делать мятежникам? И Гитлер и Людендорф понимали, что без поддержки рейхсвера их предприятие провалится. Хотя у них имелось кое-какое оружие и они прошли определенную подготовку, они не сумели бы выстоять против регулярных войск, которые могли подвезти пушки и двинуть против них бронеавтомобили. Наконец Гитлер, в плане рабочей гипотезы, предложил, чтобы все отряды нацистов соединились и начали отступление на юг к Розенхайму, а тем временем нужно послать к принцу Рупрехту эмиссаров с просьбой о посредничестве между ними и фон Каром и фон Лоссовом.
Дулебов. Ха, ха, ха! Однако задали они вам страху. Я пойду поищу своих. (Уходит за театр.)
Людендорф покачал головой.
Входит трагик.
— Мы двинемся маршем по городу! — объявил он.
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Кто-то тут же заметил, что в этом случае все пути будут перекрыты войсками, которые откроют огонь.
Мигаев и трагик.
Едва заметная гримаса презрения промелькнула на лице Людендорфа.
Мигаев (подает сигару). Хочешь сигару?
— Скорее небеса рухнут, чем баварский рейхсвер станет по мне стрелять, — сказал он.
Трагик. Грошовая? От тебя ведь хорошей не дождешься.
Мигаев. Нет, хорошая, княжеская.
В это верил не один Людендорф. Гитлер тоже так считал. То, что какой-нибудь солдат или полицейский рейха осмелится поднять оружие против национального героя, было немыслимым. Мысль о его неуязвимости согрела нацистских лидеров в это вызывающее озноб утро сомнений и разочарований, и они снова почувствовали прилив оптимизма.
Трагик. А что ж сам не куришь?
Мигаев. Да у меня свои-то лучше. (Вынимает серебряный портсигар.)
Да, идея Людендорфа была правильной. Они пойдут маршем, соберут всех штурмовиков и всех сторонников партии, внушительной колонной пройдут по мосту через Изар в город. Прошествуют к зданию командования военного округа на Одеонсплатц, которое захватил и теперь сидел там, окруженный солдатами, капитан Рем со своими боевиками из «Рейхскригфлагге», и соединятся с ними, игнорируя рейхсвер или полицию, которые попытаются их задержать.
Трагик. Вот какой портсигар у тебя, а говоришь, денег нет.
Мигаев. Да, чудак, давно б я его заложил, да нельзя – дареный, в знак памяти, пуще глазу его берегу. Видишь надпись: «Гавриилу Петровичу Мигаеву от публики».
Гитлер был так уверен, что они смогут исправить ситуацию этой демонстрацией, и так верил в силу личности Людендорфа, которая их защитит, что сказал Герингу, чтобы тот собрал в пивном зале всех членов СА и боевиков «Оберланда», и там, в присутствии стоявшего рядом с ним увенчанного наградами генерала, велел им произнести торжественную присягу на верность Людендорфу. Это был расчетливый психологический ход, который помог восстановить чувство единства и общности цели в его уже тронутых пораженчеством когортах.
Трагик. Ефиоп!
Они вышли из «Бюргербройкеллера» на площадь и прилегающие улицы и построились в колонны. Прозвучал сигнал, и марш начался. Впереди шел знаменосец СА с огромным развевающимся красным партийным флагом со свастикой и знаменосец с флагом «Оберланда», в переднем ряду шествовали вожди: в центре Людендорф, справа от него Гитлер, слева Геринг, затем Ульрих Граф, Макс фон Шойбнер-Рихтер (окружной нацистский лидер), Розенберг, адъютант Людендорфа майор Ганс Штрек и несколько других главных нацистов, за ними шагали остальные штурмовики и бойцы из «Оберланда» с винтовками на плечах. Дальше, в глубине колонны, ехал грузовик с пулеметчиками.
Мигаев. Толкуй с тобой, коли ты резонов не понимаешь. Вон публика; должно быть, акт кончился. (Уходит.)
Трагик (вслед ему). Ефиоп! (Садится к столу.) О люди, люди! (Опускает голову на руки.)
Первое препятствие ожидало эту внушительную колонну у Людвигсбрюке, моста через Изар, где путчистов встречали баварские полицейские с винтовками, которые получили приказ их остановить.
Входят Дулебов, Великатов, Бакин и Вася.
Герман Геринг предвидел это. Настроенный более скептически, чем его вождь, относительно людендорфовской неуязвимости, он отнюдь не испытывал уверенности насчет действий рейхсвера в отношении нацистов, когда произойдет столкновение. Потом Геринг говорил, что он с самого начала чувствовал, чем это кончится. Но как вести себя с полицейскими, охранявшими мост, он знал.
ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ
Колонна пока что остановилась, а он пошел вперед, чтобы поговорить с лейтенантом Георгом Хефлером, командовавшим этим подразделением. Указав на группу покорных и немного испуганных людей внутри колонны, Геринг объяснил, что это заложники, министры, полицейские начальники, которых путчисты взяли на всякий случай под свою опеку в минувшую ночь. Если полицейские откроют огонь, сказал он, он прикажет их расстрелять.
— Кое-кто из моих людей охотно обещал прибить их, — добавил он. — Но я, конечно, не хотел бы, чтобы это случилось. Ведь все они — уважаемые и семейные бюргеры.
Трагик, Дулебов, Великатов, Бакин и Вася.
Бакин. Это прекрасно; так их и надо учить, вперед умнее будут. Я в кассу заходил, справлялся; сбору четырнадцать рублей.
Полицейские расступились, и колонна прошла через мост в город. (Похоже, Гитлер только в этот момент осознал, что с ними находятся заложники. Не желая иметь на своих руках кровь мучеников — в смысле, мучеников не-нацистов, — он приказал, чтобы их немедленно вернули в пивной зал, где они и оставались до своего освобождения рейхсвером.) После этого их шествие стало триумфальным. Мюнхенцы вывалили на улицы, чтобы встречать марширующих, и не было никаких сомнений относительно владевших ими чувств. Под приветственные крики, рукоплескания и возгласы «Хайль Гитлер!» они пересекли Мариенплатц и двинулись дальше по Резиденцштрассе с пением и под знаменем со свастикой. Людендорф, явно удовлетворенный, улыбался, Гитлер поднял руку в приветственном салюте, принимая восторженные возгласы толпы.
Вася. Капитал небольшой-с. Еще завтра поторгуют утром да вечером; оно и понаберется.
Бакин. Сто рублей. Больше не будет.
Резиденцштрассе была узкой, и колонна значительно уплотнилась, демонстранты шли к просторной Одеонсплатц буквально плечом к плечу. Но в конце улицы, преграждая им путь, уже стоял кордон полиции. Продолжая шагать, Гитлер дал сигнал Ульриху Графу, и тот побежал вперед и крикнул старшему полицейскому офицеру:
Вася. И то деньги-с.
— Не стреляйте! Идут генерал Людендорф и Адольф Гитлер!
Бакин. Не велики. Ведь, чай, и должишки есть, за тряпочки за разные. Без этого актрисы не живут. (Васе.) Вам не должна?
Но капитан барон Михаэль фон Годин получил строжайший приказ от своего начальника, полковника фон Зайссера, задержать колонну путчистов любой ценой. Если бы им все же удалось пройти, чуть дальше, у «Фельдхерн-халле», огромного пантеона, построенного в честь германских военных героев, их ждали подразделения рейхсвера. В этом, как оказалось, не было необходимости. Едва плотные шеренги нацистов подошли ближе, фон Годин громко скомандовал: «Огонь!» Его люди заколебались, и тогда он схватил чью-то винтовку, навел ее на колонну и снова крикнул: «Огонь!» На этот раз прогремел залп.
Вася. Мы в кредит не отпускаем-с.
Бакин. Скрываете. Я это люблю, это очень приятно, когда общественное мнение так дружно высказывается. (Великатову.) Как вы полагаете?
Шойбнер-Рихтер, шагавший рядом с Гитлером, получил пулю в голову и, падая, увлек за собой и его. Геринг пригнулся, но почувствовал удар и острую, жгучую боль в бедре и тоже упал на мостовую. Раздался еще один залп, в ответ на который прозвучало несколько выстрелов из рядов нацистов, после чего они стали разбегаться в поисках укрытия.
Великатов. Совершенно согласен с вами.
Только Людендорф вместе со своим адъютантом майором Штреком продолжали марш с высоко поднятыми головами, так, словно их совершенно не касалось все, что творится вокруг. Генерал отказывался верить, что кто-то осмелится в него выстрелить, и теперь, когда это произошло, он просто не замечал этих людей.
Бакин. Она в лице князя оскорбила наше общество; а общество платит ей за это равнодушием, дает понять, что оно забыло о ее существовании. Вот когда придется ей зубы на полку положить, так и выучится приличному обхождению.
Вася. Чем же госпожа Негина оскорбила его сиятельство?
Он прошествовал прямо в объятия полиции, которая взяла его под арест. Быстро подъехал небольшой автомобиль и забрал Гитлера с того места, где он сидел, скорчившись, у тела Шойбнера-Рихтера — падая на мостовую, он вывихнул плечо. Существовал приказ о его аресте, поэтому его спрятали в горах на вилле Путци Ганфштенгля. Там несколько дней спустя его полиция и обнаружила.
Бакин. Да вы знаете князя Ираклия Стратоныча? Вот он!
Герман Геринг, истекающий кровью от пуль, угодивших в пах и бедро, был подобран своими людьми и отнесен в дом торговца мебелью, жена которого, фрау Эльза Баллин, и ее сестра, на его удачу, во время войны прошли обучение на медсестер. Они сняли с него бриджи и обработали раны так тщательно, как только могли, а затем приостановили кровотечение полотенцами. Баллины были евреями, и они знали, кем являлся Геринг и за что выступает его партия; им также было известно, что он разыскивается властями. Однако в полицию не донесли. Они оставили его у себя до наступления ночи, а сами тем временем связались, по настоятельной просьбе Геринга, с симпатизировавшим нацистам профессором Альвином фон Ахом, заведовавшим клиникой в городе. В ранние часы 10 ноября его перевезли туда и там прочистили все еще кровоточащие раны. (Геринг не забудет помощи Баллинов и впоследствии он вернет им долг.)
Вася. Как же нам не знать-с, и кто ж в наших палестинах не знает их сиятельства!
Дулебов. Да, мы с ним знакомы давно, я еще и отца его…
А на Одеонсплатц тем временем убирали тела. Было убито трое полицейских и шестнадцать членов национал-социалистической партии. Большинство погибших нацистов были молодыми и представляли все слои общества — среди них были лавочники и инженеры, бывшие офицеры и банковские служащие, слесарь и студент. Это был хороший материал для мартиролога — мучеников из них в скором времени нацисты и сделали. Рем со своими боевиками из «Рейхскригфлагге» в здании командования военного округа сдался спустя два часа.
Бакин (Васе). Значит, вы знаете, что это за человек? Это человек в высшей степени почтенный, это наш аристарх, душа нашего общества, человек с большим вкусом, умеющий хорошо пожить, человек, любящий искусство и тонко его понимающий, покровитель всех художников, артистов, а преимущественно артисток…
Итак, Пивной путч провалился, его лидеры оказались в бегах и уже никто больше не думал о национал-социалистах как о силе, способной влиять на будущее Германии.
Дулебов. Не довольно ли?
Бакин. Каждому по заслугам, князь. И кроме того, человек щедрый, гостеприимный, отличный семьянин. Господа, заметьте это! Это редкость в наше время. Ну, одним словом, человек почтеннейший во всех отношениях. Так я говорю?
Что же касается Германа Геринга, то ему будущее еще никогда не представлялось более мрачным.