(После того как значительная часть моих собеседников, к числу которых относились писатели и актеры, бизнесмены и журналисты просили не называть их имен в советской прессе (\"мне не надо лишних осложнений\"), я всегда спрашивал: можно ли передать их слова советскому читателю? П. Лисогор на мой вопрос ответит положительно.)
...Мультимиллиардер Дэвид Рокфеллер принял меня весной 1975 года на 56-м этаже \"Рокфеллеровского центра\".
- Да, победа над гитлеризмом была воистину великой победой, - сказал он мне, - и знаменательно то, что мы были боевыми союзниками в борьбе против общего врага. Отношения между нашими странами переживали периоды подъема и спада. Последние годы должны быть отмечены как период подъема. Двусторонние встречи принесли свои плоды. От конфронтации мы перешли к мирным дискуссиям. Я принимал участие во встречах с советскими людьми в Ленинграде, Тбилиси и Киеве, и я доволен этими встречами. Бесспорно, развитие торгово-экономических отношений между нашими странами должно идти рука об руку с разоружением: трудно, а точнее, невозможно одновременно следовать двумя путями - вооружаться и при этом развивать мирную экономику и торговлю.
...Адмирал Дэвиэс отвечает за контроль над вооружениями и разоружением в Государственном департаменте.
- Когда началась война, я ходил с конвоями к Мурманску, - рассказывал он, когда мы встретились в госдепартаменте. - Это была трудная работа: немецкие подводные лодки пробирались в центр конвоя, пускали ракеты, северное, свинцовое море озарялось зеленым светом, и в этом мертвом свете видно было, как пенилась вода, разрезаемая смертоносным телом торпеды.
Я помню, как взрывались наши корабли, как гибли в студеной воде люди молодые американские моряки, которые перебирались из Штатов в Канаду (это было еще до вступления США в войну против Германии) и оттуда отправлялись воевать против Гитлера. Как только эта страна (очень часто американцы говорят о своей родине именно так: \"зис кантри\". - Ю. С.) вступила в войну, наши молодые моряки сняли канадскую форму и надели нашу, американскую - мы стали вашими боевыми союзниками.
- В первые месяцы войны у вас были сомнения, - спрашиваю я, - выстоим ли?
Глядя куда-то мимо Стика, она вяло произнесла:
Адмирал отвечает сразу же:
— Семья. Моя семья.
- У меня сомнений не было - я помнил урок Наполеона.
Стик молчал, ожидая продолжения.
— Может быть, мне все-таки понадобится ваша помощь.
- Вы бывали в Мурманске?
— Я помогу вам. Но это будет кое-чего стоить. Элиан молчала, подыскивая слова, способные выразить ее самые сокровенные желания. Наконец она сказала, буднично и просто:
- Нет. Я только видел этот героический город с моря - мы конвоировали корабли с вооружением и тут же поворачивали назад. Но я был в Ленинграде, уже после войны, я посетил Пискаревский мемориал - это поразительно: люди сражались за каждую пядь земли... да, такого страшного катаклизма, которым пережил мир тридцать лет назад, нельзя допустить более - никогда и нигде.
— Я хочу, чтобы вы убедили Майкла в том, что мне можно доверять. — Она хотела продолжить, но слова замерли на губах. Нет, она не может рисковать жизнью Тори. Она и так сказала слишком много.
Вспоминая о тех далеких годах, мы воздаем должное памяти президента Франклина Делано Рузвельта. Воздают ему память и те американцы, которые п о м н я т. В Далласе, после того как я кончил заниматься интересующим меня много лет вопросом о ц е л е н а п р а в л е н н о с т и заговорщиков, убивших Кеннеди, американцы познакомит меня с федеральным судьей С. Хьюдж - той, которая стояла в самолете Кеннеди, а напротив нее был бледный Джонсон, и судья привела к присяге нового президента, и тихо было кругом, и жутко, оттого что случившееся еще не осознаюсь как трагедия и казалось страшным, навязчивым кошмаром.
— Хорошо. — Стик кивнул. — Положим, мне это удастся. Что в этом случае получу я?
На стене кабинета федерального судьи - большой портрет Ф. Рузвельта с дарственной надписью.
Элиан отодвинула кресло и встала.
- Что вы хотите сказать о Рузвельте? - спросил я судью Хьюдж. - Что вы можете сказать об этом великом американце, члене Большой Тройки?
— Похоже, я все-таки ошиблась. Будь вы другом Майкла, вы не произнесли бы этих слов. Я здесь для того, чтобы защитить его и помочь, как могу, даже ценой собственной жизни. Я ошиблась. Но и Майкл ошибся, решив, что вы его друг. Это не так.
Секунду помедлив, судья Хьюдж ответила:
— Элиан, успокойся, — раздался голос у нее за спиной. Девушка резко обернулась. На нее смотрел улыбающийся Майкл.
- Рузвельт - это Рузвельт.
— Мы со Стиком знаем друг друга настолько хорошо, насколько это вообще возможно. Все это он сделал по моей просьбе.
(Сын президента Эллиот Рузвельт писал в свое время: \"Мы были очень довольны, что русские приняли план челночных бомбардировок и согласились предоставить свои истребители для прикрытия наших бомбардировщиков... Для русских лозунг \"Все для фронта!\" означает действительно все для фронта, в самом буквальном смысле слова... У всех нас создалось впечатление, что русские явно стремились сойтись с нами поближе, сотрудничать с нами. Они выражали свое уважение к американцам, к американским машинам и к высокой организации американской промышленности\".)
— Вот как?
— Именно так, — с улыбкой ответил Майкл. — Теперь, когда я знаю, на чьей ты стороне, можно считать, что мы наконец-то познакомились.
...Память... Мы помним и чтим имена американцев, удостоенных высшей награды США - \"Медали Почета\". Мы помним бригадного генерала Фредерика В. Кастла: он отдал свою жизнь, но спас членов своего экипажа; мы отдаем должное подвигу сержанта Роберта X. Диаса, погибшего во время уличных боев в Германии; мы восхищаемся мужеством лейтенанта Джимми В. Монтайса-младшего, перерезанного автоматной очередью 6 июня 1944 года около французского городка Кольвиль-сюр-Мер, в дни вторжения союзников на континент... Помнят ли американцы своих, да и наших героев? Отдают ли должное их светлой памяти?
* * *
...На этот вопрос, как и на большинство вопросов, относящихся к США, нельзя было отвечать однозначно.
Помню, впрочем, как стало тихо в зале Совета Безопасности, когда постоянный представитель СССР при ООН Я. А. Малик говорил в своей речи о величии победы и о том, чего она стоила советскому народу: \"Двадцать миллионов жизней, триллион восемьсот девяносто миллиардов рублей - стоимость войны за четыре года, и 679 миллиардов рублей - ущерб, причиненный на оккупированной врагом территории...\"
Тори дремала на руках у Митико. В полусне она понимала, что происходит нечто тревожное и опасное. Но девочка очень устала. Страх вымотал ее. Тори провела в непрерывном напряжении много дней подряд. Она не поддалась ужасу лишь благодаря ежедневным звонкам Митико. Теперь, на руках у бабушки. Тори чувствовала себя в полной безопасности. Ей было тепло и уютно. Тори постепенно погружалась в грезы. Она видела свет, пронизывающий листву, нежно поющих птиц, ощущала головокружительный аромат весны. Тори улыбалась, снова счастливая. Она чувствовала мерное покачивание и понимала, что они куда-то идут. Слышала чье-то тяжелое дыхание; какое-то крупное животное дышало совсем рядом с ней. Наверное, это динозавр, подумала Тори. Но ведь мама говорила, что динозавры давным-давно вымерли. Тори открыла глаза и поискала динозавра. Может быть, хоть один остался? Она увидела тень, скользящую рядом с ней. Но тень была слишком маленькой, чтобы принадлежать динозавру.
...Подъехав к Пентагону, увидав барельеф недоброй памяти Форестолла, который выбросился из окна в маниакальном бреду (\"идут русские!\"), я с особым интересом ждал встречи с заместителем министра обороны США адмиралом Мюрэем.
— Бабушка... — тихо прошептала Тори.
- Здравствуйте, как поживаете? - встретил меня адмирал Мюрэй нашим привычным вопросом, а не принятым \"хауду ю ду?\". - Рад видеть, прошу садиться. Жаль, что забыл русский - в той мере, чтобы вести на вашем языке весь разговор...
Митико и Дзёдзи осторожно продвигались по коридору, прислушиваясь к каждому звуку. Но тишину нарушал лишь ровный гул машины.
Адмирал жил в Мурманске во время войны, совмещая в своем лице должности военно-морского атташе, представителя по ленд-лизу, чиновника Государственного департамента и министерства военно-морского флота.
— Дзёдзи, остановись, — тихо прошептала Митико. — Мы только что прошли мимо двери? Дзёдзи обернулся.
— Да.
- Было довольно трудно уследить за всеми должностями, - улыбнулся адмирал, - но я был молод, а по профессии я адвокат, так что умел спорить, если надо было. Впрочем, спорить приходилось не так уж часто - чаще надо было работать под бомбами. Нацисты уничтожили две трети города, половина населения была убита вандалами, бомбежки продолжались днем и ночью... У меня были прекрасные отношения с русскими, особенно с адмиралом Головко, - мы, моряки, сходимся легче, чем люди других профессий, потому что приходится много путешествовать, а в путешествиях проще налаживаются добрые отношения... Я хочу помянуть добрым словом моих русских коллег по работе: капитана Новосильцева, Платонова, Сашу Панкратова, Дюгина, Новака, - адмирал задержал руку с фотографией молоденького каплея, - или Новикова? Память, что поделаешь, столько времени прошло... Но я не забыл силу и мужество русского народа в отражении атак нацистов в невероятно трудных условиях. У меня было много друзей среди русских, вместе с которыми я работал во имя нашего общего дела в годы второй мировой войны...
— Я хочу, чтобы ты заглянул туда, — сказала Митико. — Я хочу знать, что прячет Масаси.
— Митико-тян, — нервно сказал Дзёдзи, — благоразумно ли это? Ведь с нами Тори. Мы должны выбраться отсюда как можно быстрее. Чем дольше мы остаемся здесь, тем больше рискуем.
Из Пентагона я сразу же поехал в аэропорт - уходил самолет в Сан-Франциско. Сдав багаж, я купил газету \"Аттак\" (№34, цена 25 центов; адрес: бокс 3535, Вашингтон, 200007, телефон: 703/525.3223). Раскрыв страницу, натолкнулся на рекламу книг для \"патриотических читателей\", рекомендуемых издателями \"Аттак\": \"Молодой Гитлер, каким я его знал\" (автор Кубичек), \"История молодости самой выдающейся фигуры XX века\"; \"Моя борьба\" Гитлера \"история борьбы Германии за свободу и философия, на которой базировалась эта борьба\"; \"Пленник мира\" - история миротворца Рудольфа Гесса, варварски осужденного союзниками; \"Национал-социалистский мир\" - новый журнал национал-социалистов, том 3 и 6 - пять долларов каждый. \"Прокурор Эдвард Леви, который будет заниматься делами ФБР, - старый коммунист и паршивый еврей!\" Что это? Нацистский листок бесноватого Штрейхера, казненного союзниками в Нюрнберге? Очень похоже. \"Образование во имя смерти\" - название другой статьи. \"Чему учат в школах? Тому, что негры имели свою высокую цивилизацию в Африке? Тому, что черные принимали участие в освоении Запада? Тому, что ниггеры подобны нам, белым? Чему учат в школах? Тому, что вторая мировая война была войной \"во имя спасения демократии\"?! Тому, что в эру Маккартни были \"невинные жертвы\"?!\" Далее газета повторяет программу своей \"националистической организации\". Пункт первый - борьба против коммунизма и \"неолиберализма\" повсеместно: в школах, на улице и в правительстве. Что еще? \"Храните оружие это ваше право!\" Страну захлестнула волна вооруженных грабежей, бандитизма, похищений. Правительство пытается изъять оружие или хотя бы провести регистрацию: до недавнего времени пистолет в Нью-Йорке продавали по предъявлении водительского удостоверения, а то и совсем без этого. \"Аттак\" против сдачи оружия: \"Оно нужно американцам для самозащиты от ниггеров и красных. Надо объединяться в штурмовые отряды, чтобы защищать Америку\".
— Все это так, — твердо ответила Митико. — Но Нобуо боится уже много недель. Он скрывает свой страх, но я чувствую, как сильно он напуган. Я слышу страх в его словах, в его движениях, в его походке. Я спрашиваю себя, в чем дело, и не могу ответить. А ответ, скорее всего, находится здесь, Дзёдзи-тян. У нас есть редчайшая возможность узнать, что тут творится, что задумал Масаси. Мы должны рискнуть. — Она подтолкнула его. — Иди.
Свобода слова? Для гитлеровцев? Не мести ли этих фашистских фанатиков, одержимых маниакальной ненавистью к Советскому Союзу, опасаются те американцы, кто просит не называть их в нашей прессе?
Дзёдзи неслышно скользнул в дверной проем. Он ощутил струю холодного воздуха. Идя навстречу дуновению, он оказался еще у одной двери, повернул ручку и вошел. Здесь было светлее. Дзёдзи осмотрелся. Он стоял на длинной галерее над огромным подвалом, почти точно на том месте, откуда несколько часов назад Масаси и Сийна, наблюдали за разгрузкой ядерного устройства.
Дзёдзи сделал шаг к деревянным перилам и, заглянув вниз, в изумлении замер. Внизу неслышно сновали люди в защитных костюмах. Он хорошо видел эмблемы на спинах людей. Дзёдзи узнал эмблему «Ямамото Хэви Индастриз»
- Когда я летал бомбить нацистов, - рассказывал мне американский журналист, который не хотел, чтобы его имя было напечатано, - меня сбили над Германией. Я пробрался во Францию, сражался вместе с маки против гитлеровцев, потом мы решили уходить через Пиренеи в Испанию, а оттуда - в Гибралтар, чтобы снова вернуться в авиацию. Здесь, у границы, нас схватили. Я был в штатском, не знал немецкого, плохо говорил по-французски, и меня бросили в тюрьму в Тулузе, потом перевели в Париж, били, требуя признания, что я - британский шпион. В Берлине, в тюрьме гестапо на Алексе, я смог доказать, что являюсь американским летчиком. Меня отправили в Польшу, в концлагерь близ города Штаргад. Было это в Силезии, сейчас там названия снова стали польскими. Лагерь наш назывался \"Шталаг Люфтваффе-4\". В нашем лагере было четыре зоны: в одной содержали нас, американцев, в другой - британцев, в третьей - французов, в четвертой - советских. Нас, американцев, унижали, мало кормили, издевались над нами, но это было сущей ерундой в сравнении с тем, что нацисты творили с русскими! Этого я никогда не забуду. Их морили голодом, поднимали в пять утра, и вели в каменоломни, и заставляли ворочать каменные глыбы, и гнали поздним вечером назад, в холодные бараки, а ваши люди - это потрясло меня тогда - шли с песней.
Он внимательно смотрел на устройство, вокруг которого суетились люди в спецодежде. По спине пробежал холодок. Дзёдзи понял, что находится внизу. Техники извлекали из свинцового контейнера что-то очень похожее на бомбу. Дзёдзи отер выступивший на лбу пот Так вот в чем дело.
- С какой песней? Не помните?
Он отступил к двери и вышел так же неслышно, как и вошел. Он подумал, что Митико нужно прежде подготовить, а уж потом рассказывать об этом удивительном и чудовищном зрелище. Дзёдзи осторожно продвигался к двери в коридор, когда услышал голоса. Он замер, затем медленно, словно ящерица, подобрался к двери и вжался в стену. Рядом, крепко обняв Тори, стояла Митико, а напротив — Масаси с катаной Митико в руках. У Дзёдзи перехватило дыхание. Он напряг слух.
- \"Калинка, малинка, малинка моя\", - тихо ответил мой собеседник и быстро поднялся из-за стола. - Сейчас, погодите, я принесу стакан пива.
— Вы уже причинили мне немало беспокойств. — Дзёдзи узнал голос Масаси. — Ваше присутствие здесь для меня большая неожиданность. Интересно, как вы узнали, где я прячу вашу внучку? Впрочем, сейчас это уже совершенно неважно. Я вас недооценил. Но теперь я сделаю то, что давно надо было сделать. Вы больше не сможете мне мешать. У меня нет времени возиться с вами. Сейчас наступает самый важный момент в деле, которое я начал, и я не потерплю никаких помех.
Он вернулся, и глаза его были красными, и, нервно затягиваясь крепкой сигаретой, он продолжал:
* * *
- Одиннадцатого января нас погнали на запад - наступала Красная Армия. Наших советских друзей оставили в зоне, окруженной пулеметами. Если хоть кто-нибудь из них остался в живых, я буду ждать весточки. Братство по совместной борьбе, по общему горю - разве такое забудешь... Там осталось несколько тысяч ваших солдат и офицеров. Что с ними? Мне тогда было двадцать лет, но я помню их лица, их глаза, словно и не прошло три десятилетия с тех пор. Целая жизнь, три десятилетия, - тихо повторил он.
Шум барабанящего по тростниковой крыше дождя перерос в оглушительный рев. Элиан и Майкл были в северном предместье Токио. Асфальт здесь уступил место траве и деревьям.
Майкл остановил машину у синтоистского храма. Он смотрел на древние постройки, погруженные в пелену дождя, и чувствовал себя так, будто вернулся домой после долгих и нелегких странствий. Он ощущал, как к нему возвращаются силы, как утихает боль. Дух Тсуйо был рядом, Майкл чувствовал его поддержку. Майкл повернулся к Элиан.
...Из Вашингтона я улетел в Сан-Франциско, в самый красивый город США, а оттуда отправился в Лос-Анджелес на машине - через снег в горах к пальмам и жаре, первой весенней, не душной еще но - неожиданной.
— Ты должна мне все рассказать. Почему ты скрывала от меня свое настоящее имя?
В Лос-Анджелес, в гостиницу \"Амбассадор\", в ту самую, где был убит Роберт Кеннеди (я нашел место преступления на кухне, искать пришлось долго, здесь не очень-то помнили холодильник, возле которого Роберт Кеннеди упал на кафельный, скользкий пол), приехал из Сан-Диего, закрытого для нас города, адмирал Самуэл Фрэнкл.
Элиан на мгновение закрыла глаза. Потом посмотрела на Майкла.
— Ты хочешь знать правду?
— Только правду, Элиан. Я всегда ждал от тебя одной лишь правды. Но именно этого ты никогда не могла мне дать.
- В 1936 году я изучал русский язык, потом был призван на флот. После нападения Гитлера на Советский Союз у нас схватились: \"Кто говорит по-русски?\" Меня нашли на Гонолулу и срочно вызвали в Вашингтон, а оттуда отправили в Архангельск на корабле под бельгийским флагом, где команда состояла из представителей двадцати двух национальностей, а всего-то было в ней пятьдесят шесть человек: Америка не была еще в войне против Гитлера, надо было сохранять вояж в тайне. В Архангельске меня встретил капитан порта Герасимов - он сейчас умер, славный был человек, хорошо бы узнать, где его дети, что с ними, как сложилась их судьба... Из Архангельска я с большим трудом добрался в Москву, а нашего посольства на нашел - эвакуировали в Куйбышев. Одиссея поездки в Куйбышев, через Горький, слишком пространна, чтобы о ней рассказывать. Седьмого декабря все изменилось, США вступили в войну, а я был откомандирован в Мурманск и Архангельск, где работал с контр-адмиралом Иваном Папаниным. Мы с ним, - улыбается Фрэнкл, - много раз лежали в снегу, бок о бок, когда немцы с бреющего полета обстреливали нас и бомбили: база их располагалась в Петсамо десять минут лёта. Помню трагедию конвоя PQ-17, когда он был разгромлен гитлеровцами. Несколько судов чудом спаслись. Я с врачом полетел на Новую Землю собирать оставшихся в живых. Нашел два судна: одно покрашено в белый цвет, чтобы не было видно \"юнкерсам\" с воздуха, а второе чудом спаслось, потому что во время налета команда подожгла бочки с нефтью - гитлеровцы решили, что и с этими покончено - прямое попадание. Я всегда храню в сердце память о стране и народе, вместе с которым мы вели борьбу за спасение жизни на земле...
В ее душе любовь к человеку, стоящему перед ней, боролась со страхом за жизнь дочери. Элиан казалось: еще мгновение, и она сойдет с ума.
— Ты всегда ждал какого-нибудь простого ответа, — медленно сказала она, пытаясь справиться со смятением. — Ты ждешь слов, которые чудесным образом расставят все по местам, сделают все понятным и ясным, как это бывает в голливудских фильмах. Но жизнь гораздо сложнее. — Она посмотрела на храм.
...Эл Хирт - преемник великого Луи Армстронга, \"Сачмо\", и родился Эл тоже в Новом Орлеане, и музыкой начал заниматься здесь с пяти лет, и отсюда уезжал получать почетный диплом \"доктора\" в консерваторию, сюда возвращался из далеких гастрольных поездок, здесь открыл клуб \"501\" на Бурбон-стрит, во французском квартале, который на самом-то деле более похож на квартал севильский, но поскольку Новый Орлеан называют в шутку \"Европой для тех американцев, у которых нет денег на поездку в Старый Свет\", никто не оспаривает примат испанского: важно, что по узеньким улочкам, среди двухэтажных, середины прошлого века домиков, цокают копытами лошади, запряженные в старинные экипажи, но иллюзия эта кончается, когда вы выходите к порту и видите старенький пароходик Марка Твена, пришвартованный к новой махине.\"Адмирала\", и вместо обещанной экскурсии по местам твеновских героев \"Адмирал\" протащит вас по громадине порта (второй по величине после нью-йоркского), и станет вам немножечко грустно - так бывает всегда, когда прощаешься с детством, на худой конец - с иллюзией оного...
Майкл чувствовал, что ее голова занята какой-то одной неотвязной мыслью, что она мучительно пытается сделать выбор. Он хотел бы ей помочь, но не представлял себе, как это сделать. Они долго молчали. Наконец Элиан снова заговорила:
Вокруг клуба Эла Хирта множество клубиков, клубишек, клубенышей, и стоят возле них зазывалы, и двери раскрыты, чтобы зеваки могли увидеть кусочек стриптиза, и, тщательно ознакомившись с расценками на показ обнаженной натуры, войти туда, в ревущую истеричным джазом черную пасть с красными огоньками острыми зубами страшной, отталкивающей челюсти.
При том, что американцы считают каждый цент, не стесняясь записывать доход и приход на бумажке, в клубе Хирта всегда аншлаг, хотя билет баснословно дорог: двенадцать долларов пятьдесят центов. (\"Месяц назад цена была одиннадцать семьдесят пять, - пояснил мой сосед по столику, - инфляция стрижет трубачей, докторов и рабочих под одну гребенку\".)
— Я скрыла от тебя свое настоящее имя потому, что не доверяла тебе.
Гаснет свет, и появляется громадный, бородатый пятидесятилетний Эл Хирт, и маленькая труба в его огромной руке кажется игрушечной, и не веришь, что в ней заключена громадная сила, которую ежедневно транслируют сотни американских радиостанций, и думаешь, что это \"фокусы\" сегодняшней звукозаписи, когда микрофон решает все, но вот Эл начинает играть - без микрофона, медленно обходя зал, и пронзительная печаль его музыки доходит до каждого, и он останавливается возле подсвеченной картины: молодой \"Сачмо\", Луи Армстронг, гениальный негр, лучший трубач мира, смотрит вслед уходящему по Миссисипи пароходику Марка Твена, играет - ты чувствуешь это - пронзительное, горькое что-то, а на берегу сидит мальчик с трубой в руках, и голова его опущена, и по острым плечам его угадываешь, что он плачет. Это Эл Хирт, маленький, жалкий еще, неуверенный в себе...
Майкл недоуменно посмотрел на нее.
Но сейчас огромный Эл Хирт стоит возле этой картины, и острый луч отбрасывает его тень на юного, махонького Эла, и он начинает играть горькую жалобу негров, \"спиричвэлс\", и труба его, первая после Армстронга труба Америки, играет словно бы в унисон с нарисованной трубой \"Сачмо\", но Эл не позволяет поднять свою трубу до уровня нарисованной трубы Армстронга: почтительный ученик, он подчеркивает величие своего учителя, и это не есть принижение самого себя, это есть высшее проявление артистизма - быть последователем почетно, позорно быть имитатором.
— Мне говорили, что я должна доверять тебе. Но я никогда не была в этом уверена. С кем ты? Я не знала этого. С Джоунасом? Со своим отцом? С кем-то еще, кого я не знаю? Я без конца задавала себе этот вопрос, но не находила ответа. Я хотела довериться тебе, Майкл, но боялась ошибиться.
А потом Хирт заиграл \"Подмосковные вечера\", и горло у меня перехватило так замечательно играл он нашу песню в далеком Новом Орлеане, а после он заиграл \"Полюшко-поле\", и сидевший рядом американец пояснил шепотом: \"Это русское\".
Майкла словно озарило — они оба были в одинаковом положении. Словно слепые котята, тычущиеся носами по углам, ничего не видя и ничего не понимая. Элиан, как и он, жила в полной неопределенности. Господи, как же нам удалось дожить до этого разговора, подумал он, как нам удалось не уничтожить друг друга?
Я поднялся к Элу в номер. Кольца, браслеты, перстни валялись на столе: американцы хотят, чтобы любимая \"звезда\" - вне зависимости от пола - была украшена драгоценностями. Эл стоял возле окна, а на него с кресла смотрел черный \"Сачмо\" - громадная кукла, пародия на Армстронга, подаренная Хирту великим учителем.
— Тебе что-то сказали обо мне? Что-то определенное? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Ты, похоже, знала дядю Сэмми. Лучше бы ты все мне объяснила.
- Вы из Москвы?! Здесь, в Новом Орлеане?! Передайте привет и уважение вашей стране, я бы мечтал приехать к вам с концертами! Я бы попел и ваши фронтовые песни!
Элиан протерла запотевшее стекло.
- А ноты есть?
— Все так запутанно, Майкл. Я постараюсь. — Она нерешительно тронула его руку. — Сыну будет трудно услышать такое о своих родителях. Но, по-видимому, действительно настало время сказать все.
- Есть слух, - улыбнулся он и добавил: - А еще - память.
Майкл смотрел в бездонные черные глаза. Они молили его, буквально кричали о том, что переполняло ее душу. И он вдруг понял, о чем именно говорят ее глаза, и откликнулся на этот страстный зов. Плотина недоверия рухнула.
...Принстон. Одноэтажная Америка. Тишина, благость. Беседую с Гэллапом в его бюро на втором этаже в маленькой комнате, отделанной темным деревом. От многих кабинетов видных американцев его отличает скромность - несколько даже аскетическая. Имя Гэллапа известно всему миру, его опросы общественного мнения служат порой рецептами для тех политиков, которые умеют ощущать симптомы болезни, а не отгораживаться от них.
Не отводя глаз, Элиан сказала:
— Наши родители, моя мать и твой отец, были любовниками.
- В голосовании, когда выбирают сенаторов или президента, участвует, как правило, сорок два процента населения страны, причем в основном люди, достигшие пятидесятилетнего возраста; молодежь выборы бойкотирует, неторопливо говорит Гэллап. - Согласитесь, что пятидесятилетние, причем те, которые достигли определенного положения в этой системе, не отличаются особым либерализмом, - в этом трудность момента. С молодежью у нас сложно. Начиная с восьмого класса ученикам предоставлено право выбора тех предметов, которые их интересуют. Казалось бы, демократично, не так ли? А что получается на деле? Иностранные языки не хотят учить - это трудно, поэтому наша страна становится некоммуникабельной, ибо иностранный язык расширяет сферу и возможность взаимопонимания; почти из всех наших школ выжита география. Спросите школьника про Бангладеш или Танзанию? Он ответит: \"А что это такое?\" Даже о Лос-Анджелесе здешний школьник скажет, что это, мол, где-то там, на побережье, а где именно - не знает.
Майкл вздрогнул. Хоть он и не знал, что услышит в эту минуту, но уж такого совсем не ожидал.
...Доктор Арманд Хаммер живет в Лос-Анджелесе. На маленьком столике за его рабочим всеохватным, громадным письменным столом портреты американских президентов, европейских премьеров, азиатских принцев, африканских лидеров. Но в первом ряду портрет с дарственной надписью от Владимира Ильича Ленина, подаренный ему в двадцатые годы.
— Что ты имеешь в виду? — растерянно спросил он. Элиан погладила его ладонь.
Доктор Хаммер работает с девяти утра до девяти вечера; он продолжает работать и в машине - звонит отсюда по телефону в Европу, просматривает газеты, делает заметки в блокноте; он работает и в своем самолете \"Оксидентл Петролеум\" - бизнес есть бизнес.
— Они встретились в сорок шестом, когда вместе работали в ЦРГ, и полюбили друг друга. Их отношения длились, пока Ватаро Таки не узнал о связи своей приемной дочери с Филиппом Доссом.
— И на этом все кончилось, — с облегчением продолжил за нее Майкл. — Это было давным-давно.
Мы встретились в пять, а расстались в девять вечера. Я попросил доктора Хаммера написать, что он думает о победе. Я рассчитывал получить несколько строк. Назавтра он передал мне статью: \"Трудно представить себе, что уже прошло три десятилетия после Великой Отечественной войны (он был первым в США, кто так сказал о прошедшей войне. - Ю. С.). Для тех, кто представляет себе то время, память жива до сих пор: мир стоял на грани катастрофы. Если бы народы России не начали сражения в этой битве, Гитлер и его банды могли бы одержать победу. Многие из тех, кто живет на Западе, не представляют себе, как велика жертва Советского Союза, но чем дальше будут укрепляться узы разрядки между нашими странами, тем больше американцы смогут понять, сколь совершенен и обязателен был их великий союзник во время страшной битвы. Я думаю, что американцы, принимавшие участие во второй мировой войне, могут представить себе триумф советского народа, поскольку воевавшие американцы видели сражения и знали, сколь страшны были армии Гитлера... Я помню, как на Эльбе встретились солдаты маршала Жукова и генерала Эйзенхауэра. Измученные, но счастливые солдаты не имели общего языка: единственное, что они могли делать, так это поднимать чарки и говорить: \"Русски - американски, о\'кей!\" Что может быть более полным выражением взаимопонимания и мира между нашими народами?! Русские люди заслужили нашу глубокую благодарность и дружбу, и я счастлив, что мы можем поздравить их с таким историческим юбилеем!\"
Элиан сжала его руку, словно он был ребенком, которого надо уберечь от опасностей взрослого мира.
...Я начинал свое путешествие по США с посещения здания ООН, где представлены все страны мира, и заканчивал поездку посещением этого же дома. Беседа с бывшим в то время генеральным секретарем ООН Куртом Вальдхаймом началась в его рабочем кабинете, что расположен рядом с залом Совета Безопасности, а продолжалась в личных апартаментах на последнем этаже громадного здания, откуда открывается вид на разнеоненную, бело-красно-желтую громадину Нью-Йорка.
— Нет, не кончилось, — мягко сказала она.
- Величие победы над гитлеризмом и ее результат, - говорил мне Вальдхайм, - заключаются в том, что мир - впервые за несколько веков - уже тридцать лет не был ввергнут в пучину новой всеобщей войны. Значит, жертвы были не напрасны. Величие победы заключается и в том, что была создана Организация Объединенных Наций - детище антигитлеровской коалиции. То, что сейчас началась пора разрядки, мирного сосуществования, отхода от \"холодной воины\", - это знаменательно, и это реальный путь к стабильному миру на планете. ООН будет делать все, чтобы помочь этому процессу...
Дождь не ослабевал, его шум действовал успокаивающе.
...Всего несколько лет назад говорил это Вальдхайм, а сколько воды утекло с тех пор, как резко изменилась ситуация в мире, как беспамятны эти молоденькие солдатики, двигающиеся в \"направлении Эльбы\", как безумен психоз нейтронных стратегов, легко отдающих этих беспамятных детей Америки на заклание...
— Мать не послушалась Ватаро Таки. Впервые в жизни она осмелилась ослушаться своего отца. Она считала это своим долгом, потому что любила Филиппа Досса.
\"Но ведь были же за океаном, среди отцов этих солдат, - думал я, наблюдая за грохотом безликой техники, несшейся по автобану на восток, - люди, которые помнили... Неужели Америка за эти недолгие годы совсем потеряла память? Нет, просто нельзя в это верить\".
Майкл смотрел на потоки воды, заливающие ветровое стекло.
Колонны грузовиков с солдатами прошли, военные регулировщики НАТО махнули рукой - мол, \"валяй, дорога открыта\"; я включил зажигание и поехал в дом человека, который написал мне письмо, предложив встречу: \"У меня есть информация о ящиках СС обергруппенфюрера Кальтенбруннера и о некоторых странных экспонатах нюрнбергских музеев\". Что ж, мелочей в нашем деле нет.
— Ты хочешь сказать, что вплоть до своей смерти мой отец... — он не договорил.
Поехал.
— Майкл, — ласково произнесла Элиан, — я рассказывала тебе о молитве, которой меня научили, когда я была совсем маленькой? — Она помолчала. — Да — это желание, нет — это мечта. Боже, дай мне силы отказаться от «да» и «нет», дай мне силы обойтись без них.
2
— Я помню.
Звонит Штайн:
- Было бы славно, если бы вы нашли время посетить главного директора музея Кельна фрау Гизелу Райнекинг фон Бок.
— Ей научил меня твой отец. — Он повернулся к ней. — Твой отец, Майкл. Это были странные слова, я не поняла их тогда, но они мне понравились. И лишь много лет спустя я осознала их смысл. Это мы — желание и мечта. Наши родители отказались от собственных, чтобы воплотить их в нас. Твой отец сделал из тебя солдата, воина. Моя мать поступила со мной так же. Долгие годы я думала, что это просто совпадение. Но как-то раз мать отвела меня к деду. Я видела его, когда была совсем ребенком. И вот, когда я прошла полный курс обучения, он со мной встретился. Его слова тогда потрясли меня, они перевернули весь мой мир. Может быть, с тобой произойдет то же самое. Сейчас я передам тебе его слова. Ватаро Таки сказал, что долгие годы Митико была его правой рукой, а Филипп Досс — левой. Но времена изменились, необходимо прокладывать путь в будущее. Он внимательно посмотрел на меня и добавил: «Наш путь в будущее — это ты». Он рассказал, почему у меня не японское, а европейское имя. Это он дал мне его. Для Таки-гуми и для всей Японии я должна стать дорогой в будущее, европейское имя должно явиться символом перемен. Так он считал. Он хотел, чтобы Япония вырвалась из пут традиций и старого образа мышления, из плена косных представлений. Он хотел, чтобы Япония встретила следующее столетие обновленной и молодой. Она должна прекратить замыкаться на саму себя и обрести связь с остальным миром. Я уж не говорю о процветании: это необходимо стране хотя бы для того, чтобы просто выжить. Так думал Ватаро Таки, и в нас он видел будущее Японии, Майкл.
- Это протокольный визит или же посещение связано с поиском?
- Второе.
Элиан взяла руки Майкла и положила их себе на грудь.
Когда Штайн начинает говорить по телефону сдержанно или намеками, значит, снова вокруг него кружат типы из секретной службы. Раньше это было привычно, но после вмешательства графини Дёнхоф (ее имя одно время называли кандидатом в бундеспрезиденты ФРГ; дама - сильная) полиция поумерила свой пыл. После наших постоянных консультаций, видимо, опять начались штучки.
- Комната или картины? - приняв манеру Штайна, спрашиваю я.
— Я передаю тебе слова моего деда. Это должен был бы сделать твой отец, но его уже нет в живых. Я всего лишь жалкая замена, но кроме меня сейчас некому сказать тебе эти слова. Мы будущее, Майкл. Нас научили подниматься по боевой тревоге, которую наши семьи привыкли ждать с минуты на минуту. Мы желание и мечта.
- Комната.
Еду в Кельн. Музей размещен в крепостной башне; одно это делает музей музеем; при довольно бедном финансировании этого дела на Западе, особенно если предприятие не связано с национальным престижем или иностранным туризмом, такого рода экспозиция выигрывает, будучи со вкусом размещена в самой истории...
Она умолкла.
Главный директор музея, молодая, миловидная женщина, выслушав меня, улыбнулась:
— И вот мы вовлечены в эту войну, — задумчиво сказал Майкл, — в войну, которая убила моего отца. А я даже не знаю, хочу ли в ней участвовать.
- Если вы действительно из Москвы, давайте говорить на вашем родном языке.
Элиан улыбнулась.
- С удовольствием. Где вы так прекрасно научились русскому?
— Я сказала Ватаро то же самое, когда он уговаривал меня, скорее даже вербовал.
- В районе Сталинграда, - ответила фрау фон Бок и, не вдаваясь более в объяснения, сразу же перешла к делу: - Вы приехали потому, видимо, что господин Штайн рассказал о нашей переписке, не так ли?
— Но ведь ты говорила, что не состоишь в якудзе.
- Он порекомендовал мне посетить вас.
— Да, я никогда не была в ней. Но и твой отец тоже, что не помешало ему поступить так, как он поступил.
— И чего же Ватаро хотел от тебя? — спросил Майкл.
- Ну, сама по себе я не представляю интереса для поиска господина Штайна. Что касается того янтарного шкафа, который он выявил в Нюрнбергском национальном музее, то, право же, у меня нет никакой информации об этом экспонате. Я не знаю, кто продал в Нюрнберг этот шкаф, мои коллеги не открывают имени человека, владевшего янтарным шкафом ранее. Я думаю, - и я написала об этом господину Штайну, - стоило бы посмотреть дела и документы известного янтарного мастера начала этого века Отто Пелка, он собрал материалы об изделиях из янтаря, созданных начиная с 1700 года, может быть, таким образом можно выявить бывшего владельца уникального шкафа?
— Чтобы я стала его правой рукой, — ответила Элиан. — Он хотел, чтобы я сохраняла мир между семьями якудзы, не привлекая внимания полиции. Я понимала, что, сохраняя мир, он стремился удержать за кланом Таки-гуми лидирующее положение среди семейств якудзы. Мне казалось, что это невыполнимая задача, особенно для женщины. Но Ватаро был гораздо дальновиднее. Он обдумал все, и мы вместе создали миф: я воплотила замысел Ватаро Таки. Я стала Зеро.
(Штайн, когда я приехал к нему в очередной раз, рассказывал мне о своей переписке с одним из руководителей Национального музея в Нюрнберге, госпожою Леони фон Вилькенс.
* * *
- Я предложил ей свою помощь в р а с к р у ч и в а н и и загадки шкафа. Мне любезно ответили, что вряд ли это \"продвинет дело вперед\". Примечательно, что музейные работники Нюрнберга тщательно избегают детального обсуждения вопроса, где был сделан шкаф. Они настаивают на довольно любопытной формулировке: \"Скорее всего шкаф был доставлен в Кенигсберг\". Надо бы вам еще раз поднять все архивы Павловска и поглядеть, не было ли хоть какого-то упоминания о янтарном шкафе - в связи с Янтарной комнатой или даже вне всякой связи. Люди из Нюрнберга заверили меня, что янтарный шкаф с восемнадцатого столетия и по \"первые годы\" столетия нынешнего находился в Англии. Почему? Откуда такая информация? От того человека, который продал им эту диковину? Или они обладают какими-то другими документами? Почему не хотят познакомить с ними меня?)
Лилиан делала покупки для Евгения Карска. Это доставляло ей громадное удовольствие. В эти дни, наполненные страхом за детей, Лилиан особенно хотелось отвлечься от тревожных мыслей.
...Я остановился перед этим янтарным шкафом - необыкновенной красоты, - и тогда только по-настоящему понял, сколь поразительно это искусство, сколь оно уникально; ни одна современная поделка не может передать и сотой доли той прелести, которая заключена в таинственной желто-красно-золотистой глубине; воистину, в глубине янтаря угадываешь тайну...
Карск был высок и худощав, как пловец, и начисто лишен вкуса. Может быть, Россия и дала миру много полезных вещей, но только не умение одеваться с лоском.
...Еще один след...
Они пробежались по Рив Друат. Лилиан отвела Карска к Живенши за костюмами, у Пьера Бальмена они купили рубашки и куртки, у Эштера — спортивные костюмы (у Карска, к изумлению Лилиан, их не было). За обувью заглянули к Роберу Клержери. («Не будь занудой, дорогой, — сказала Карску Лилиан. — Все носят эти туфли, почему бы и тебе не приобщиться?») Галстуки, носки, платки и прочую мелочь они нашли у Миссони. Когда они закончили, настала пора обедать. Карск уже совсем изнемогал.
И снова этот след связан, как с Баварией. И снова полное нежелание совместно исследовать п р а в д у. Связан след и с Англией...
— Господи, — простонал он, — до сих пор я и ведать не ведал, что такое тяжкий труд.
Не слишком ли часты эти англо-баварские пересечения?
— Тяжкий труд? — изумилась Лилиан. — Да ведь мы ходили по магазинам всего пару часов. Мы встретились после ленча.
3
— Лучше бы мы отправились с тобой на ленч. Думаю, я чувствовал бы себя куда спокойнее, не пережив этого безумия, именуемого хождением по магазинам.
Во время этой же поездки на юг я задался целью посмотреть Линц (где предполагалось строительство \"музея фюрера\"), Зальцбург и озеро Теплицзее, в котором Кальтенбруннер утопил множество ящиков СД и СС с секретными документами, и, наконец, Браунау, город на границе Австрии и ФРГ, где родился Гитлер.
— Не валяй дурака, теперь ты самый импозантный шпион во всей Европе.
Занятна версия ф о р м о в к и тихого мальчика Адольфа, ставшего кровавым тираном Гитлером.
Он вздрогнул.
Я нашел дом, где он родился. Это унылый дом бедняков; коридорная система; затхлость. Стоит дом на Зальцбургер Форштат; мимо то и дело проносились экипажи в Линц и Зальцбург; стоял домишко вне крепостных стен; чтобы оказаться на центральной площади надо было миновать городские ворота, где когда-то стояла стража. Занятно, что в доме, где родился бесноватый, сейчас расположена \"дневная группа помощи\". - профсоюзы совместно с партиями стараются помочь самым бедным. Что это? Символ? Слишком наивно! Неужели \"дневная помощь\" гарантирует мир, в котором столь очевидно социальное неравенство, от появления иного \"фюрера\"?
— Господи, что ты такое говоришь!
...В отеле \"Пост\", где я остановился, воскресные посетители являли собою примечательную картину: очень много людей с отклонениями от нормы - неровная форма черепа, заячьи губы; ей-богу, сплошные типажи Веласкеса поселились на родине Гитлера.
Лилиан рассмеялась.
Нигде, как в этом маленьком, но очень престижном ресторанчике, я не видел такого откровенного р а з д е в а н и я вновь пришедших. Не столько обедать приходили сюда люди, сколько посмотреть на других, показать себя. Воистину, нет ничего отвратительнее западного \"истэблишмента\". - нищета духа, зависть, м а л о с т ь.
— Видел бы ты сейчас свое лицо. — Он повернулся к зеркальной витрине магазина. — Нет, нет. Уже поздно. То выражение уже исчезло.
И при этом метрдотель с офицерской выправкой; словно аршин проглотил; беспрекословное к о м а н д о в а н и е так и прет из него.
Карск вздохнул.
Я не стал заказывать кофе, захотелось выйти. Если провести здесь год, если в тебе не убита душа, ты станешь мечтать о бунте против царствующего мещанства.
— Я представления не имею, куда девать половину всех этих вещей, которые ты заставила меня купить.
Если бунт стал революцией - человечество продвинулось вперед в своем развитии, заложило п е р с п е к т и в ы; даже термидорианский переворот был не в силах эти перспективы уничтожить.
— Я вовсе не заставляла тебя покупать. Ты делал покупки сам и был при этом на верху блаженства.
...Еще одно впечатление от посещения мест, связанных с самыми последними захоронениями богатств гитлеровских бонз, на этот раз в Австрии.
Карск опять глубоко вздохнул. Он знал, что Лилиан права. Он и впрямь не был свободен от частнособственнической психологии, и это его тревожило. Он вспомнил, как жена постоянно твердила, будто Европа — его любовница. Этим она хотела сказать, что в Европе он бывает чаще, чем в России. Но разве это свидетельствует о нелюбви к своей стране?
Эрнст Кальтенбруннер знал Австрию отменно. Именно поэтому в конце апреля сорок пятого колонна грузовиков вышла из Зальцбурга в горы, взяла направление на озеро Грюндльзее, миновала местечко Гюссль и по узкой горной тропе п р о т о л к н у л а с ь к Теплицзее, тогда совершенно безлюдному; ныне живет там молодой парень; открыл пансионат, работающий до рождества, - потом падает снег, не пробиться; горная дорога открывается вновь лишь в конце марта.
— Давай где-нибудь пообедаем, — предложил он Лилиан. — Или, по крайней мере, выпьем. Именно это я собирался предложить тебе сегодня утром по телефону, а вовсе не беготню по магазинам.
Родители молодого пансионатного бизнесмена живут в Гюссле; им принадлежит маленькая лавочка \"Табако трэффик\", всего в пятидесяти метрах от пансионата \"Байт\".
- Вы позвоните сыну через пару недель, он сейчас в городе. Запишите номер: 06152-8296. А что касается тех ящиков, что там нашли, то лучше к этому делу не приближаться...
— Отлично. Сам решай где, — ответила Лилиан. Поймать такси в это время было невозможно, и они поехали на метро. Карск выбрал марокканский ресторан, который он хорошо знал. Ресторан стоял в тупике длинной мрачноватой улицы, куда не долетал городской шум. Здесь собирались большей частью студенты. Карск частенько назначал тут встречи: в этом ресторане он чувствовал себя свободно и уютно. Его мало заботило качество подаваемых блюд.
- Почему? - спросил я владельца \"Табако трэффик\".
Владельцем ресторана был толстый марокканец с лоснящимся лицом. В остальном он, впрочем, выглядел вполне чистоплотным. Он встретил их и провел в дальний угол ресторана. Встречать своих постоянных клиентов, казалось, являлось смыслом его жизни. Он поразил Лилиан своей необыкновенной учтивостью и предупредительностью.
- Да так, - ответил он. - Я из того поколения, которое предпочитает молчать и выходит из пивной, когда люди говорят слишком громко...
Карск, как обычно, сел лицом ко входу. Лилиан расположилась напротив, с любопытством оглядываясь по сторонам. Она была здесь впервые. Карск заказал два аперитива.
...Пиво здесь называют \"гюссль\" - в честь озера. Люди - \"гюссльцы\".
Лилиан мягко тронула его худую руку.
Их считают особым типом австрийцев. Однако мой приятель из Вены с этим никак не согласен.
— Я рада, что мы вместе. В новой одежде ты выглядишь великолепно, ни дать ни взять истинный европеец. Tu es tres chic, mon coeur.
- Ты заметил, - сказал он, - как менялись люди, чем дальше ты удалялся от Зальцбурга?! Не мог не заметить, верно? Только \"особости\" в них нет никакой! Чище воздух, никаких промышленных предприятий, одно рыболовство и скотоводство; санатории для богатых; тишина; в девять часов все спят. Словом, здесь живет - в чистом еще виде - тот \"бауэрнтурм\", \"крестьянский дух\", который так воспевали Гитлер и Розенберг, считая его, этот \"дух здоровья\", передатчиком традиций, охранителем рейха и нацизма. Они намеренно баррикадировали эти районы от книг, театра, кино - от знания, словом. И эта дьявольская политика заигрывания с бескультурьем, выдавая его за \"здоровье нации\", до сих пор \"п л о д о н о с и т\": попробуй поговорить с тамошними людьми об экономических неурядицах, коррупции, росте цен, - станут отмалчиваться; а если пристально вглядишься в глаза собеседников - увидишь страх. Попробуй поговорить о прошлом, о нацистах, - будут молчать, или говорить с оглядкой, или поругают, как принято, но не преминут добавить, что при всем том \"Адольф был личностью\". Поэтому-то поиск в этих районах чрезвычайно труден; здесь много свидетелей, которые давали Кальтенбруннеру и его людям лодки, поднимали их по тропам в горы, они молчат и поныне. Сюда, в эти глухие районы, приводят следы, открытые в архивах, но не рассказанные очевидцами. Очевидцы предпочитают хранить тайны. \"Крестьянский дух\" здесь считают хранителем традиции, но тогда в этих австрийских горах он хранит традиции страха, неверие в то, что можно стать человеком, то есть самим собою, леностью, не повторяя, как все в пивной, одно и то же, заученное... Попробуй побеседуй в тех местах с людьми старшего поколения, порасспрашивай их о весне сорок пятого, - бьюсь об заклад, они станут молчать.
— Merci, madame.
Официант принес аперитивы. Потягивая их, они наслаждались покоем.
...Молчали не все. Многие говорили, что в ту пору они жили в другом месте; часть ссылались на память: \"Столько лет прошло, как-никак\"; и только одна старуха ответила: \"Дай умереть спокойно, сынок, только-только начала о т х о д и т ь от страха, зачем снова все бередить?! Я никогда не поверю, что люди могут жить без зла друг к другу, а где зло, там сила, а я ее боюсь...\"
— Мои люди проявили пленки, которые ты мне передала.
Именно боязнью, психозом старого страха можно объяснить то, что многие нацисты до сих пор гуляют на свободе. Страх; его величество страх.
— Да? — Лилиан сохранила невозмутимое выражение лица. — Это все, чего ты хотел?
Именно поэтому снова и снова возвращаюсь в памяти к встрече с одним из тех, кто умел, по приказу Гитлера, н а в о д и т ь страх.
— И да, и нет.
...До того момента, пока я не пришел в назначенное место и не спросил \"чико\" - мальчугана, работающего полушвейцаром-полупосыльным, - \"здесь ли длинный?\" - и мальчуган ответил мне, что сеньор \"длинный\" поднялся на лифте \"арриба\" - \"вверх\", я не очень-то верил, что встреча состоится.
— Вот как? — Лилиан прищурилась.
В огромном пустом зале на последнем этаже нового мадридского дома сидели четыре человека: \"гаранты\" встречи - испанский миллионер дон Антонио Гарричес, его сын Хуан, Скорцени и женщина. Я шел через зал, буравил его лицо взглядом, который, казалось мне должен быть гипнотическим, и видел глаза, зелено-голубые, чуть навыкате (не очень-то загипнотизируешь!), и шрам на лице, и громадные руки, лежавшие на коленях, и за мгновение перед тем, как человек начал подниматься, я почувствовал это.
- Скорцени.
— Твои сведения — точное попадание в цель. Основные данные МЭТБ по тайным операциям на территории СССР. Потенциально это самая разрушительная информация, которую мы когда-либо получали об американской конспиративной сети в России. И с этой точки зрения твои сведения бесценны. Но все же мы ожидали гораздо большего. Те данные, что ты нам передала, — всего лишь дразнящий намек на куда более радостные открытия.
- Семенов.
— Я знаю.
- Моя жена, миссис Скорцени.
Карск молчал, собираясь с мыслями. Начал болеть правый висок — верный признак повышенного давления. Стараясь выглядеть спокойным, он наконец спросил:
- Хау ду ю ду?
— Что ты этим хочешь сказать?
- Миссис Скорцени из семьи доктора Ялмара Шахта, - пояснил \"любимчик фюрера\", штандартенфюрер и командир дивизии СС.
Лилиан улыбнулась.
(Ялмар Шахт - рейхсминистр финансов Гитлера. Он дал нацистам экономическое могущество. Осужденный к восьми годам тюрьмы, он вышел из камеры семидесятишестилетним. \"У меня в кармане было две марки, - вспоминал Шахт. Назавтра я стал директором банка\".)
— Все очень просто. Я дала тебе только то, что сочла нужным дать. Не больше. — Карск вздернул брови. Глядя ему в глаза, она продолжала: — Уж не думал ли ты, что я передам тебе все сведения, которые у меня есть и которые вам так нужны? Это был бы слишком большой риск. К тому же, это означало бы, что в моей жизни наступают крутые перемены. Я не вернусь в Америку. Я знала это уже, когда решила добыть необходимые для тебя сведения. Ты тоже это понимал. Но неужели ты все-таки рассчитывал на какой-нибудь иной исход?
Два моих испанских знакомца, взявшие на себя функцию гарантов нашей встречи, побыли те обязательные десять минут, которые приняты среди воспитанных людей. Поняв, что разговор состоится, они откланялись, пожелав нам хорошо провести время.
Карск молчал, забыв о стоящем перед ним аперитиве. Наконец он медленно заговорил:
- Что вас будет интересовать? - спросил Скорцени. (Мы встретились в семь вечера, а расстались в три часа утра. Скорцени больше ни разу не произнес моего имени. Стародавние уроки конспирации? Стародавние ли?)
- Многое, - ответил я.
— Я ожидал, — он запнулся, едва сдерживая гнев. — Я полагал, что ты действуешь из соображений более высоких, например, из чувства долга.
- Меня тоже будет кое-что интересовать. Меня особенно интересуют имена тех генералов в генеральном штабе вермахта, которые привели Германию к катастрофе. Кто-то из десяти самых близких к фюреру людей передавал в Берн по радио вашему Шандору Радо - через Реслера - самые секретные данные. Кто эти люди? Почему вы ни разу не писали о них?
— Долга? — Лилиан рассмеялась ему в лицо.
Когда я был в Будапеште в гостях у товарища Шандора Радо, профессора географии, выдающегося ученого-картографа, трудно было представить, что этот маленький, громадноглазый, остроумный, добро слушающий человек руководил в Швейцарии группой разведки, сражавшейся против Гитлера.
— Да, — упрямо повторил Карск, — долга. — Он старался говорить холодно и отрешенно. — Я всегда понимал, что есть высокие идеи, которым стоит служить. Мне показалось, что и ты понимаешь это. Мы ведем войну, войну без оружия и солдат. Мы ведем войну идей, мы боремся за свободу...
Он мне рассказал о Рудольфе Реслере, одном из членов его подпольной организации в Женеве:
— Прекрати, — Лилиан произнесла эти слова так резко, что он осекся. — Ты бы еще упомянул о призраках Маркса и Ленина. Ты ошибся, если полагал, что я работаю на тебя из идейных соображений.
- Я мало знал об этом человеке, потому что поддерживал с ним контакт через цепь, а не впрямую. Но я знал про него главное: он был непримиримым антифашистом. Казалось бы, парадокс - агент швейцарской разведки; состоятельный человек из вполне \"благонамеренной\" баварской семьи; разведчик, передававший по канатам лозаннского центра сверхсекретные данные в Лондон, пришел к нам и предложил свои услуги. Объяснение однозначно: Лондон ни разу не воспользовался его данными, а эти данные - Скорцени был прав - поступали к нему из ставки Гитлера после принятия сверхсекретных решений генеральным штабом вермахта. Единственно реальной силой, которая могла бы сломить Гитлера, был Советский Союз, поэтому-то Реслер и пришел к нам, поэтому-то он и работал не за деньги, он никогда не получал вознаграждений, а по долгу гражданина Германии, страны, попавшей под страшное иго нацистов.
Карск краем глаза увидел приближающегося официанта и жестом отослал его.
— Какие же у тебя были причины?
- Почему вы назвали одного из ведущих информаторов Реслера, который передавал наиболее ценные данные из Берлина, \"Вернером\"? - спросил я тогда товарища Радо.
- \"Вернер\" созвучно \"вермахту\". Реслер никогда и никому не называл имена своих друзей в гитлеровской Германии. Его можно было понять: ставка была воистину больше, чем жизнь, он не имел права рисковать другими, он достаточно рисковал самим собой.
— Личные, дорогой. Работая на тебя все эти годы, я получала редкое наслаждение, потому что ненавидела людей, с которыми жила, — отца, мужа, Джоунаса. Да, я ненавидела их и ненавидела очень давно. Ты спросишь меня, почему я не ушла от Филиппа. Радость мщения была сильнее. Мой брак служил прекрасным прикрытием для шпионажа. И для тебя, дорогой. Ну, а поскольку за любое удовольствие приходится платить, то я и рассматривала свой брак как такую вот плату, состоявшую в том, что в течение десятилетий я вынуждена была смотреть, как муж изменяет мне. Он так и не перестал встречаться с этой японской сукой Митико Ямамото.
(Видимо, у Реслера остались в рейхе серьезные друзья. Можно только предполагать, что он, мальчишкой отправившись на фронт, встретился там с людьми, которые - в противоположность ему самому - продолжали службу в армии, остались верны касте. Рудольф Реслер, \"Люси\", подобно Ремарку знавший войну, оставил иллюзии в окопах Западного фронта и начал свою, особую войну против тех, кто ввергает мир в катастрофу. Можно только предполагать, что он тогда еще познакомился с лейтенантом Эрихом Фельгабелем, который во времена Гитлера стал генералом, начальником службы радиоперехвата в абвере. Он был повешен в 1944 году, после покушения на Гитлера. Можно предполагать, что Реслер был давно знаком с германским вице-консулом Гизевиусом, который также был участником заговора против Гитлера; если взять это предположение за отправное, то Реслер обладал двумя необходимыми радиоточками: из Берна он связывался по рации Гизевиуса, то есть по официальному каналу рейха, соответственно по такому же официальному каналу генерального штаба получал информацию из Берлина.)
— Если ты так ненавидела своего мужа, — раздраженно сказал Карск, — то его увлечения не должны были тебя волновать.
- Мои передатчики, - продолжал между тем Скорцени, - запеленговали станцию Радо, и я передавал каждое новое донесение Вальтеру Шелленбергу. Его ведомство расшифровывало эти страшные радиограммы из сердца рейха, и они ложились на стол двуликому Янусу, и тот не докладывал их фюреру, потому что был маленьким человеком с большой памятью.
Лилиан, увидев, что сумела перевести разговор на себя, на собственную личность, сказала более доверительным тоном:
- Двуликий Янус - это...
— Они волновали меня, Евгений. Еще как. Я горда, я очень горда. Я хочу, чтобы меня любили, чтобы обо мне заботились, чтобы наконец я чувствовала, что нужна. Этого хочет каждая женщина. Тебе не понять, какая это мука — быть женой человека, которому ты до лампочки.
- Да, - Скорцени кивнул. - Гиммлер, вы правильно поняли. Мерзкий, маленький человек.
Карск через силу улыбнулся. Казалось, что его лицо пошло трещинами от сделанного усилия.
- И Гитлер ничего не знал обо всем этом?
— У тебя был я. Со мной ты имела все, что тебе требовалось.
- Нет. Он не знал ничего.
— Да. — Она коснулась его руки. — В тебе я нашла то, чего была лишена долгие годы. После нескольких часов, проведенных с тобой, возвращение домой к Филиппу было особенно мучительным.
- Почему?
Польщенный, он улыбнулся и нежно погладил ее руку — так, как делал это в постели.
- Его не интересована разведка, он был устремлен в глобальные задачи будущего рейха.
— Прекрасно, когда мужчина нуждается в тебе, — сказала Лилиан задумчиво. — Это подобно оазису посреди пустыни. Ты спас мою жизнь, Евгений, в буквальном смысле спас.
- Значит, инициатива по проведению операции \"Грюн\" исходила не от Гитлера?
Карск прижал ее руку к губам.
— Чем был бы без тебя Париж? — Он улыбнулся. — Но вернемся к началу нашего разговора. Где остальные сведения?
- Нет.
— Все спрятано в очень надежном месте. Тебе не стоит беспокоиться. Я собираюсь передать тебе все, что у меня есть. В конце концов, я обещала. А я человек слова. — Лилиан нахмурилась. — Однако мне необходимо вознаграждение. Это ведь долгое и трудное дело, риск велик. Но я с охотой пошла на него.
— Но почему? — спросил Карск. Он выглядел вконец сбитым с толку. — Ты хочешь сказать, что предала свою страну только из ненависти к нескольким людям?
- И Гитлер не слышал о ней?
— Только? Ты считаешь, это недостаточно веская причина? По-твоему, люди идут на предательство лишь благодаря идеалам марксизма-ленинизма?
— Да, я так считаю. Ведь именно эти идеалы привели к самым славным революциям в мире. Вспомни те книги, которые я тебе давал. Вспомни.
- Я тогда не был в ставке. Меня представили фюреру в сорок третьем.
— Я их прекрасно помню. Ты недооцениваешь меня, я провела немало бессонных ночей над этими книгами. Я много размышляла, пыталась понять, что эти идеалы значат для меня. Но я пришла к выводу, что по большому счету нет разницы между Вашингтоном и Кремлем. Власть развращает, любая власть, Евгений. В истории человечества это, возможно, единственная истина. Стремление к абсолютной власти и развращает абсолютно. Это утверждение верно как в Вашингтоне, так и в Москве.
— Ты не права, — возразил Карск, — совершенно не права.
(Здесь Скорцени явно \"подставился\": зачем ему нужно было подчеркивать, что впервые он был у Гитлера в 1943 году? Работая против группы товарища Радо, он, естественно, не мог не знать о \"великом шантаже\", начатом летом и осенью 1942 года, когда Гитлер - по предложению Гиммлера - отдал приказ о разработке плана оккупации Швейцарии. Это понадобилось имперскому управлению безопасности, для того чтобы проверить эффективность работы противников рейха, затаившихся где-то в штабе. Дезинформация, санкционированная Гитлером, дана немедленные плоды: пеленгаторы Скорцени засекли радиопередачу в Швейцарию - сообщались все подробности плана \"Грюн\". Для того чтобы установить тех, кто передавал эти сверхсекретные данные, следовало узнать людей, которые эти данные принимали в Швейцарии: по замыслу Шелленберга, цепь следовало начинать разматывать с другой стороны, за кордоном, на берегу Женевского озера. Именно для этого Гитлер и отдач приказ генеральному штабу.)
— Вот как? Посмотри на себя, Евгений. Ты утверждаешь, что предан марксизму. Я верю тебе. Но при всей твоей преданности идеалам, ты привержен Западу, его образу жизни. Взгляни, что на тебе надето. Лучшие парижские модели.
- Значит, об этой игре со Швейцарией Гитлер не знал? - снова спросил я.
— Это ты потащила меня по магазинам.
- Нет. Не знал.
— Но я вовсе не заставляла покупать все эти прекрасные костюмы, рубашки и галстуки. Это ты покупал, ты платил за них. — Лилиан покачала головой, — И ты получал от этого удовольствие. Ты просто обожаешь бывать в Париже. Ты предпочитаешь жить здесь, а не в России.
- Это инициатива одного лишь Шелленберга?
- Видимо. Сейчас судить трудно. Во всяком случае, это инициатива \"середины\", а не Гитлера. Зачем фюреру было нужно начинать игру со Швейцарией?
(Через несколько дней, получив данные агентуры из Швейцарии, которые свидетельствовали о панике в высших сферах страны, - в Берне понимали, что противостоять армиям Гитлера невозможно, - Шелленберг и предложил Роже Массону, руководителю швейцарской службы безопасности, провести тайную встречу. Шелленберг начал игру: он хотел предстать в глазах Массона другом Швейцарии. При этом само собою подразумеваюсь: дружба предполагает взаимность. \"Игра\" Шелленберга продолжаюсь год, но, несмотря на разгром группы Радо и арест Реслера, передатчик в Германии по-прежнему работал, его не смогли обнаружить до конца войны.
— Я люблю Россию. — Разговор принял неприятный оборот, Карск не мог понять, почему он вынужден защищаться. — Я люблю Россию. Я люблю Москву. Я люблю Одессу, особенно весной.
Интерес Скорцени к этому вопросу двоякий: с одной стороны, его, участника провокации Шелленберга, не могла не интересовать тайна, так и не раскрытая нацистами, тайна, ушедшая вместе с Реслером. С другой - многие гитлеровцы, перешедшие после разгрома фюрера на работу к новым хозяевам - в штабы НАТО, с невероятной подозрительностью присматривались друг к другу: \"А не ты ли передавал данные в Швейцарию? А не ты ли мнимый нацист?\" Подозрительность плохая помощница в работе, особенно когда в подоплеке секретности - страх перед мифической угрозой, стародавний, патологический страх.)
— Ты знаешь, что писал Генри Джеймс о Париже? — спросила Лилиан, не слушая его возражений. — «Париж — это величайший храм, когда-либо построенный для плотских наслаждений». И именно в этом храме ты преклоняешь колени. Именно Парижу ты поклоняешься, Евгений.
- Гитлер не знал об этом, - повторит Скорцени.
— Я никогда не отрицал, что люблю Париж.
- А Борман?
— Ну, а твой дом? Ты ведь живешь не в тесной однокомнатной квартире, а твои соседи — вовсе не любимые тобой пролетарии, не так ли? — Она посмотрела ему в глаза.